the blue spurt of a lit match | синее пламя зажженной спички

Беллатрикс обнаружила, что сидит на краю кровати Гермионы, ее дыхание стало чуть поверхностным, пока она пыталась успокоить бешено колотящееся сердце. Гермиона сидела рядом, и ее присутствие одновременно успокаивало и волновало. Перед ними лежали две палочки: гладкая и жесткая палочка Гермионы и старая палочка Беллатрикс, темная и искривленная. Контраст был разительным. Беллатрикс чувствовала, что они скорее похожи, чем различны. Она ощущала, как внутри нарастает предвкушение, смесь желания и страха, скручивающаяся в животе. Это была неизведанная территория для Беллатрикс, уязвимость, которую она никогда не позволяла себе исследовать, даже с теми, кто был ей ближе всего в прошлой жизни. Ее взгляд метнулся к Гермионе, отмечая мягкость в ее глазах, тихое ободрение, исходившее от нее. Гермиона была такой терпеливой, такой понимающей, и Беллатрикс не могла не почувствовать прилив благодарности. Беллатрикс тихо призналась, ее голос едва слышно шелестел. — Я нервничаю. Гермиона ответила с нежностью в голосе, протягивая руку и беря ладонь Беллатрикс в свою. — Я знаю. И это нормально. Мы не обязаны делать ничего, к чему ты не готова. Беллатрикс посмотрела в глаза Гермионы, увидела в них искренность и любовь. Она знала, что Гермиона говорит каждое слово от сердца и никогда не станет подталкивать ее к тому, к чему она не готова. — Я хочу этого, — произнесла Беллатрикс, и ее голос зазвучал тверже, когда она приняла решение. — Я хочу этого больше, чем когда-либо могла представить. И только благодаря тебе, Гермиона. Рядом с тобой я чувствую себя… в безопасности. Глаза Гермионы смягчились, и Беллатрикс увидела в них сильные чувства. — Ты заслуживаешь чувствовать себя в безопасности, Белла, — прошептала Гермиона, сжимая ее руку. — Ты заслуживаешь чувствовать удовольствие, сбросить все, что так долго давило на тебя. Слеза скатилась по щеке Беллатрикс. Ее переполняло осознание того, что им предстояло сделать, что это значило для нее, а также любовь и доверие, которые она обрела рядом с Гермионой. Она кивнула и глубоко вдохнула, готовясь отпустить прошлое, наконец разорвать цепи, которые так долго сковывали ее. В ней смешались уязвимость и предвкушение. Вся ее жизнь проходила как непрерывная борьба за контроль. Отец лишил ее любой самостоятельности, отнял невинность и обычное детство в тот самый момент, когда впервые надругался над ней. Затем последовали ожидания семьи и их общества. Их требования и нормы душили ее. Когда появился Волан-де-Морт и пообещал свободу и право самой решать свою судьбу, она поддалась. Ее опьянила мысль о жизни по собственным правилам. Однако в слепом стремлении к этому она променяла остатки своей души на еще более жесткие оковы. Даже когда ей удавалось делать выбор, ею двигали гнев, хаос и насилие. Она отвечала яростью и разочарованием, не имея ни цели, ни направления. Она полностью потерялась, тонула в шуме собственного отчаяния в Азкабане и в годы после войны. Министерство ничем не отличалось. Оно навязывало ей свою волю, диктовало условия ее жизни. Казалось, ее снова лишили права выбора, оставили без возможности дышать и быть собой. Но потом в ее жизни появилась Гермиона. Гермиона вложила в Беллу свою магию и заботу, исцеляя ее не только телесно. Она помогла собрать воедино осколки ее разума и души, бережно возвращая ей душевное равновесие. И при этом позволяла Белле сохранять контроль, убеждала ее, что исцеление не означает подчинение, оно означает доверие. Глядя в глаза Гермионы, Белла видела искренность и глубину ее преданности. Гермиона показала ей, что она достойна доброты и заботы. Она ни разу не пыталась подавить или контролировать Беллу, уважала ее потребность в самостоятельности и стремление вести. Гермиона преподала ей самый ценный урок. У нее всегда есть выбор. Она не марионетка, связанная нитями прошлого и травм. Она человек, способный принимать собственные решения и заслуживающий любви и уважения. Это открытие принесло освобождение, и Белла испытала глубокую благодарность к Гермионе. Она подарила ей второй шанс на жизнь, шанс исцелиться и снова стать целой. Тем самым она показала Белле, что она больше своего прошлого, больше своих ошибок. Белла сидела, ее сердце гулко стучало в груди. Она внимательно наблюдала, как Гермиона поднимает палочку. Ее взгляд оставался сосредоточенным, а голос спокойным, пока она повторяла основные правила, которые они так тщательно обсуждали раньше. — Феникс это замедление, а Дракон — остановка, — повторила Гермиона, касаясь палочкой, чтобы подчеркнуть каждое слово. — Два касания для замедления и три для остановки. Белла не смогла сдержать ухмылку, тронувшую уголки ее губ. В памяти всплыли их прошлые разговоры и шутка о кодовых словах несколько месяцев назад. Она заметила искорку веселья и в глазах Гермионы, поняв, что та вспоминает то же самое. Гермиона мягко улыбнулась, затем глубоко вдохнула, вновь собираясь с мыслями. — Сейчас я сниму с тебя магическую блокировку, а потом верну тебе палочку, — тихо сказала она, произнося каждое слово осознанно. — Так ты будешь чувствовать, что можешь реагировать на ситуацию и остановить все в любой момент, если понадобится. Белла невольно усмехнулась про себя, представив реакцию Министерства, если бы они когда-нибудь об этом узнали. Гермиона снова нарушала закон ради нее, на этот раз, чтобы дать ей силу в интимной близости. Это стало доказательством того, как далеко они зашли и какое доверие сумели построить. Несмотря на забавность ситуации, Белла почувствовала волну благодарности к Гермионе. Та шла на многое, чтобы обеспечить ее комфорт и безопасность, давая ей контроль там, где она могла бы легко почувствовать уязвимость. Белла внимательно наблюдала, как Гермиона поднимает палочку. Ее движения оставались точными и уверенными. В глазах читалась сосредоточенность и серьезность, с которой она подходила к этому шагу. Белла задержала дыхание, все ее тело напряглось в ожидании. Когда Гермиона тихо начала произносить заклинание, Белла ощутила легкое изменение в воздухе вокруг себя. Она почувствовала, как магическая блокировка начинает ослабевать, как невидимые цепи, сдерживавшие ее, медленно растворяются. И вдруг все исчезло. Белла выдохнула, с ее губ сорвался вздох облегчения, когда магия снова свободно потекла по ее телу. Она так долго скучала по этому ощущению, по части себя, которую ее заставили подавлять. Не говоря ни слова, Гермиона протянула ей палочку. Пальцы Беллы сомкнулись вокруг нее, и знакомая волна силы прошла по телу. Она подняла взгляд на Гермиону, и на ее губах появилась улыбка. Страх уже начал отступать. Прикосновение к палочке, возвращение магии наполнили ее уверенностью. Гермиона осторожно положила свою палочку на прикроватную тумбочку и снова повернулась к Белле с поддерживающим взглядом. Она взяла ее свободную руку, и это прикосновение помогло Белле почувствовать опору. — Скажи, что для тебя приемлемо, — мягко произнесла Гермиона, всматриваясь в ее глаза, чтобы уловить малейший признак дискомфорта. Белла на мгновение задумалась. Ее мысли оставались на удивление ясными, пока она разбиралась в собственных ощущениях. Она заговорила с уверенностью, которой давно не чувствовала. — Я хочу, чтобы ты касалась меня руками везде, кроме как… там. Гермиона серьезно кивнула, показывая, что слушает и принимает каждое слово всерьез. — А мой рот? — уточнила Гермиона, желая прояснить границы. Белла кивнула, ее голос звучал ровно. — Это можно. Она наблюдала, как Гермиона внимательно следит за ее реакцией, убеждаясь, что Белле действительно комфортно с тем, на что она соглашается. — Что-нибудь еще? — мягко спросила Гермиона, побуждая ее озвучить любые мысли или границы. Белла не спешила, тщательно обдумывая ответ. — Думаю… сначала мне нужно довести тебя до оргазма, потому что, когда тебе хорошо, мне тоже хорошо. Гермиона на мгновение задумалась над ее словами, затем согласно кивнула. — А что насчет поз? — продолжила она, стараясь учесть все, чтобы Белле было спокойно и безопасно. Белла снова задумалась. Разговор начинал звучать почти по-медицински, но она понимала, почему это необходимо. — Пока, наверное, я все же хочу быть сверху, — сказала она ровным голосом. Гермиона снова кивнула, принимая ее выбор. — Еще что-нибудь? — спросила она с ободряющей улыбкой. Белла покачала головой, ощущая облегчение от того, что они смогли спокойно все обсудить, что Гермиона так внимательно относится к ее потребностям. Гермиона тепло улыбнулась ей и просто сказала: — Хорошо. Белла сидела, не зная, как перейти от их серьезного, полного правил разговора к тому, что должно было последовать дальше. Это не могло произойти само собой, особенно после того, как они так четко обозначили границы и условия. Мысли метались, пытаясь понять, какой шаг будет уместным. Сорвать с Гермионы одежду прямо сейчас казалось слишком резким и совсем не подходило к настроению, которое они создали. Как раз когда Белла решила, что застряла в собственной нерешительности, Гермиона встала и подошла к большому сундуку у изножья кровати. Она открыла его, порылась внутри и достала большой сверток. Затем протянула его Белле, слегка покраснев, с выражением смущения, которое Белла сочла невероятно милым. Любопытство вспыхнуло мгновенно, и, как всегда, когда дело касалось подарков, Белла без промедления развернула сверток. Ее глаза расширились от радости и удовольствия при виде содержимого. Перед ней лежал набор красивых, изящных наручников и других вещей, о которых они раньше говорили и которые хотели попробовать вместе. Гермиона заговорила, в ее голосе слышалась нотка уязвимости: — Я знаю, мы уже давно об этом говорим, и если ты все еще заинтересована… Белла, чье возбуждение и уверенность быстро вернулись в полную силу, прервала ее: — Я определенно все еще заинтересована. Она отложила сверток с его содержимым в сторону, полностью сосредоточив внимание на Гермионе. С новой решимостью она приказала: — Снимай одежду. Медленно. Улыбка Гермионы стала более томной, в ее глазах сверкнуло озорство, и она игриво закатила их. Она начала выполнять приказ, медленно снимая одежду под внимательным, восхищенным взглядом Беллы. Воздух между ними изменился, наполнился ожиданием и желанием, когда они перешли от разговоров к действиям. Белла смотрела, затаив дыхание, когда Гермиона, сняв туфли, медленно повернулась. Ее волосы, теперь длиннее прежней стрижки до плеч, были перекинуты на одну сторону, пока она смотрела на Беллу через плечо тлеющим взглядом. Низким, томным голосом, от которого по спине Беллы пробежали мурашки, она призналась: — Мне понадобится помощь. Белла почувствовала, как ее дыхание сбивается. Ее поражало, как легко Гермиона могла завести ее. Она встала, двигаясь грациозно, подняла палочку и приглушила свет в комнате, затем оставила ее на тумбочке рядом с палочкой Гермионы. Белла наслаждалась самой возможностью снова творить магию, ощущая прилив силы и удовлетворения. Она подошла к Гермионе, ее шаги почти не слышались на полу. Оказавшись достаточно близко, чтобы ощутить тепло ее кожи, Белла наклонилась, коснулась губами уха Гермионы и прошептала: — Уже не слушаешься меня, любовь моя? Гермиона вздрогнула от ее слов, и Белла ощутила, какое действие оказывает на молодую женщину. Она потянулась вперед, одной рукой медленно потянула молнию вниз, а другую распластала по обнаженной коже спины Гермионы. С удовлетворением отметив отсутствие бюстгальтера, ее пальцы скользнули вдоль линии позвоночника, пока платье все больше расходилось. Взгляд Беллы зацепился за татуировку дракона на спине Гермионы, и она не удержалась, чтобы не обвести ее контур кончиками пальцев. Она усмехнулась, когда дракон на коже Гермионы выпустил струйку пламени. Татуировки Гермионы всегда реагировали, когда между ними возникала близость. Словно сам дракон становился частью происходящего, и Белле это безумно нравилось. Руки Беллы двигались тщательно, медленно спуская платье с плеч Гермионы с дразнящей неспешностью. Золотая ткань мягко опустилась к ее ногам, открывая фигуру, прикрытую лишь тонким бельем. Взгляд Беллы скользнул по обнаженной спине Гермионы, повторяя изгибы, уходящие к ее идеальным ягодицам. Ее глаза танцевали по холсту кожи Гермионы, украшенному татуировками и шрамами, каждый из которых рассказывал свою историю. Белла восхищалась тем, как эти следы прошлого только подчеркивали красоту Гермионы в ее глазах. Гермиона, словно почувствовав пристальный взгляд Беллы, грациозно повернулась к ней лицом. Ее голова была чуть наклонена, а в глазах стояла тяжелая, томная интенсивность, от которой по спине Беллы пробежали мурашки. Белла позволила своему взгляду скользнуть ниже, любуясь грудью Гермионы, напряженной и манящей. Внутри поднялась волна тоски, разжигая глубокое желание касаться и поклоняться каждому дюйму ее тела. Руки Беллы легли на бедра Гермионы, мягко касаясь гладкой кожи. Ее пальцы выводили тонкие узоры, скользя по татуировке корабля на одном из бедер Гермионы. Волны вокруг него разбивались в ритме, который, казалось, совпадал с биением сердца самой Беллы. Ей хотелось не спешить, насладиться видом Гермионы, стоящей перед ней уязвимой и доверчивой, в ее объятиях. Белла прекрасно знала, что медленность, каждое растянутое прикосновение и каждый взгляд способны довести Гермиону до грани нетерпения. И, как обычно, Гермиона не подвела. Ее нетерпение проявилось, когда она облизнула губы, а в глазах вспыхнула смесь желания и раздражения. — Могу я тоже увидеть тебя? Белла на мгновение замерла, наслаждаясь отблеском разочарования в глазах Гермионы, затем слегка кивнула в знак согласия. В ту же секунду выражение Гермионы стало жадным, и она не стала терять времени. Ее руки обвились вокруг Беллы, пальцы ловко нашли молнию на ее платье, пока губы опустились к обнаженной ключице Беллы, осыпая ее поцелуями и легкими укусами с жадной настойчивостью, от которой по телу Беллы разливались волны желания. Белла не смогла сдержать улыбку, даже когда слегка наклонила голову, давая Гермионе больше пространства. Ей нравился этот танец между ними, игра притяжения и контроля, и сейчас она с удовольствием позволяла Гермионе вести. Она знала, что совсем скоро вернет это ей, и одно лишь ожидание этого делало момент еще более сладким. Пока ловкие пальцы Гермионы возились с молнией на платье Беллы, ткань поддалась и разошлась, открывая кожу под ней. Тем же плавным движением Гермиона расстегнула бюстгальтер Беллы с мастерством, которое неизменно ее впечатляло. Этот навык родился за бесчисленные ночи вместе, когда они с любопытством и пылом изучали тела друг друга, и этот пыл до сих пор не угас. В одно мгновение Гермиона отстранилась, ее глаза сверкали желанием, пока пальцы зацепили бретели платья и бюстгальтера Беллы. Легкое движение, и одежда упала на пол, оставив Беллу такой же обнаженной, как и Гермиону. Белла не стала медлить. Она вышла из ткани у своих ног и одним быстрым движением подняла Гермиону, подхватив ее под бедра. Гермиона тут же ответила, обвив ногами ее талию, а руками плечи, прижимаясь к ней всем телом. Белла почувствовала волну удовлетворения, держа Гермиону на руках и ощущая силу собственного тела. Она могла быть старше, но все еще обладала достаточно силой, чтобы легко поднять и удержать ее. Это было молчаливое подтверждение ее возможностей, напоминание о том, что, несмотря на разницу в возрасте, Белла по-прежнему находилась в расцвете сил. Когда их взгляды встретились, и в глазах Гермионы вспыхнули восхищение и желание, Белла поняла, что ее посыл ясен. Расстановка сил между ними могла меняться, но Белла по-прежнему умела постоять за себя. И в этот момент, когда их тела прижимались друг к другу в безмолвном танце желания и власти, Белла чувствовала себя живой, как никогда, и только Гермиона могла вызывать в ней такие чувства. С внезапной решимостью Белла быстро пересекла комнату, легко неся Гермиону на руках. Добравшись до ближайшей стены, она прижала ее к ней чуть сильнее, чем собиралась. Рамки на стене слегка задрожали от резкого движения. Но, похоже, Гермионе это только понравилось. Ее дыхание сбилось, и она тихо, шипяще выдохнула: — Белла… Белла не стала медлить и впилась в губы Гермионы страстным поцелуем, ощущая вкус голода и желания, накапливавшихся между ними. Гермиона ответила мгновенно, приоткрыв губы навстречу ее настойчивому языку, а одной рукой зарылась в волосы Беллы, крепко сжимая их. Почувствовав, что хочет зайти дальше, Белла позволила телу Гермионы чуть соскользнуть вниз по стене, пока одна ее нога не коснулась пола. Оставив другую ногу Гермионы обвившей ее бедро, Белла свободной рукой ловко сдвинула ее трусики в сторону. С ее губ сорвался стон, когда она ощутила влажное тепло, ждавшее ее прикосновения. Белла потерялась в этом ощущении. Жар и влажность под ее пальцами ясно говорили о желании Гермионы. Прижатая к стене, поддающаяся ее прикосновениям, Гермиона дарила Белле чувство власти и близости, которое пьянило. Все вокруг исчезло, осталась лишь необузданная страсть. Теперь, когда магическая блокировка исчезла, Белла почувствовала, как ее магия откликается на желания. Она потянулась вперед по знакомому, давно проторенному пути между ними, крепко обвивая магию Гермионы. Связь между ними натянулась, усиливая каждое ощущение, каждое прикосновение. Белла завороженно наблюдала, как зрачки Гермионы расширяются, а глаза темнеют от желания. Она не смогла сдержать стон, когда провела пальцами вверх и вниз по ее влажным складкам, а затем начала описывать круги вокруг ее клитора. Реакция Гермионы была мгновенной: ее дыхание стало тяжелым, она начала задыхаться, а голова опустилась вперед, опираясь на плечо Беллы. Белла позволила своим пальцам играть, дразнить, наслаждаясь реакцией, которую она вызывала у Гермионы. И когда она почувствовала, что пришло время, она вошла в Гермиону двумя пальцами, а большим пальцем продолжила ласкать ее клитор. Вздох, который вырвался у Гермионы, превратился в укус, ее зубы впились в плечо Беллы, а другая рука крепко схватила ее за волосы. Боль была острой, но она плавно смешалась с потоком удовольствия, разливавшегося по телу Беллы и обостряющего все ее чувства. Теперь ее пальцы двигались целенаправленно, толкаясь глубоко и медленно, сгибаясь именно так, как любила Гермиона. Белла потерялась в этом моменте, в связи, в удовольствии, которое она дарила и получала. Белла почувствовала несомненные признаки приближающегося оргазма Гермионы, когда стенки вокруг ее пальцев начали сжиматься, дрожа от интенсивности ее удовольствия. Небольшая самодовольная улыбка появилась на губах Беллы, когда она осознала свою силу в этот момент, способность полностью раскрыть Гермиону. С новой энергией Белла усилила движения, глубже и жестче двигая пальцами, отыскивая то сладкое место, которое, как она знала, доведет Гермиону до предела. Она поправила ногу Гермионы на своем бедре, найдя новый угол, от которого у той перехватило дыхание. В этот момент обе руки Гермионы оказались в волосах Беллы, с силой потянув ее назад, что только усилило напряжение между ними. Их взгляды встретились, глаза Гермионы затуманились от удовольствия, почти подернулись дымкой, когда она с трудом выговорила: — Не останавливайся. Улыбка Беллы стала шире, приобрела хищный оттенок, когда она наклонилась, захватив губы Гермионы в жгучем поцелуе, не прекращая при этом неустанных движений пальцами. Когда она отстранилась, ее глаза блестели невысказанными обещаниями, и она ответила низким голосом, полным решимости: — Никогда, любовь моя. Белла внимательно наблюдала, полностью поглощенная моментом, пока тело Гермионы балансировало на грани экстаза. В тот момент, когда слова сорвались с ее губ, она почувствовала, как тело Гермионы отреагировало, и из ее груди вырвался резкий вздох, когда она достигла оргазма. Белла почувствовала интенсивный прилив удовольствия, когда стенки лона Гермионы крепко сжались вокруг ее пальцев, а нога слегка подернулась в объятиях Беллы. Белла, движимая как опытом, так и глубоким желанием дать Гермионе все, не сбавляла темпа. Она продолжала двигать пальцами, неустанно стремясь вызвать еще один оргазм у женщины в своих объятиях. Властным тоном, пронизанным любовью, она прошептала: — Кончи для меня, любимая. Я знаю, ты можешь. Реакция Гермионы была мгновенной и интенсивной, ее тело содрогнулось, когда ее охватил очередной оргазм. Она закричала, на этот раз громче, ее спина ударилась о стену позади нее, а шея красиво выгнулась. Белла, очарованная видом и ощущением того, как Гермиона кончает в ее объятиях, наклонилась вперед, высунув язык, чтобы попробовать пот на горле Гермионы, наслаждаясь сладким, соленым вкусом удовольствия своей любовницы. Белла почувствовала прилив гордости и нежности, наблюдая, как Гермиона постепенно приходит в себя, ее глаза проясняются и фиксируются на Белле. Интенсивность взгляда Гермионы была ошеломляющей, и когда ее пальцы, все еще погруженные в Гермиону, замерли, Гермиона сократила расстояние между ними, захватив губы Беллы в жадном поцелуе. — Рядом с тобой я чувствую себя живой, — прошептала Гермиона, прижавшись к ее губам, и искренность в ее голосе заставила Беллу задрожать. Что-то глубоко внутри Беллы пробудилось, тоска, потребность услышать эти слова от Гермионы, быть той, кто заставляет ее чувствовать себя так. Она действовала инстинктивно, ее движения были нетерпеливыми, когда она снова подняла Гермиону, с легкостью перенесла ее, повернулась и положила молодую женщину на кровать. Белла действовала быстро, ее движения были почти неистовыми, когда она снимала с Гермионы ее промокшие трусики, ее желание попробовать ее на вкус перевешивало любое восхищение от увиденного. Не задумываясь ни на секунду, Белла прижалась губами к Гермионе, жадно облизывая ее языком и наслаждаясь вкусом ее возбуждения. Она прижала бедра Гермионы рукой, почувствовав, как тело молодой женщины вздрогнуло, и с ее губ сорвался крик — явный признак ее повышенной чувствительности после интенсивных оргазмов, которые Белла подарила ей. Белла была неумолима, движимая собственным желанием и потребностью услышать, как Гермиона кричит ее имя. Белла ласкала Гермиону, отчаянно пытаясь поглотить все следы ее физического желания, переходя от быстрых к медленным движениям, синхронизируясь с подъемом и падением дыхания Гермионы. Она замедлялась, когда Гермиона дышала неровно только для того, чтобы снова довести ее до желаемого состояния. Она старалась уделять одинаковое внимание каждому месту, которое, как она узнала, нравилось Гермионе. Она обводила языком клитор Гермионы, щекоча его, обхватывая губами и посасывая, касаясь зубами так, что Гермиона выгибала бедра, и выдыхала мягкий воздух, заставляя Гермиону издавать сдавленные стоны. Но этого все еще не хватало, чтобы вызвать тот заветный крик, которого Белла так отчаянно хотела. Белла хотела, чтобы Гермиона выкрикнула ее имя так громко, чтобы задрожал весь дом. Поэтому она удвоила усилия, сменив тактику. Она снова замедлилась и, меняя положение, поползла вверх по телу Гермионы. Та следила за каждым ее движением. Белла устроилась поверх нее, опираясь на руки, и нежно поцеловала, позволяя Гермионе почувствовать на ее языке собственный вкус. Затем она немного сместилась, улеглась позади нее и повернула так, чтобы молодая женщина лежала на боку. Белла прижалась к ее спине, оперлась на локоть и, приподняв голову, смотрела прямо в лицо Гермионы. Она протиснула свою ногу между ее ног, безмолвно приказывая дать ей пространство для действий. Рука Беллы нашла забытые груди Гермионы. Молодая женщина закрыла глаза от удовольствия, пока пальцы сжимали, дразнили и пощипывали их. Белла обхватила грудь ладонью, ощущая ее тяжесть и форму, и в то же время вела влажным ртом по шее Гермионы. Соски затвердели, и пальцы Беллы играли с ними, мягко касались и скручивали, пока Гермиона не начала выгибать спину в ответ. Ее рука продолжала работать, не меняя ритма, пока Белла не почувствовала, как биение сердца Гермионы отзывается под ее пальцами. Затем она провела рукой вниз по животу, мягко надавила на кожу и двинулась дальше, снова находя ее влажное тепло, начиная легко играть с ее клитором. Гермиона потянулась назад одной рукой и мягко обвила ею голову Беллы. Белла тут же поймала ее губы в поцелуй, заглушая тихие, медленные стоны, которые Гермиона издавала под ее прикосновениями. Чем дольше длился поцелуй, тем сильнее разгорался голод Беллы, ее захлестнуло желание притянуть Гермиону еще ближе. Она обвила рукой ее талию и притянула к себе, прижимая их тела друг к другу. Колено Беллы поднялось выше между бедер Гермионы, позволяя пальцам усиливать нажим в движениях. Гермиона ахнула, прерывая поцелуй. Давая ей передохнуть, Белла прижалась губами к подбородку Гермионы. Она пробежалась языком по шее Гермионы, наслаждаясь тем, как пальцы Гермионы впиваются в ее кожу, не давая Белле отстраниться. Белла заметила, как одна слеза скатилась по щеке Гермионы, когда та снова судорожно вдохнула. Белла поцеловала ее, тихо прошептав: — Отпусти, любимая. Гермиона заскулила, а затем прошептала, когда Белла продолжала двигаться, что это слишком. Белла промурлыкала в ответ, прижав еще один долгий поцелуй к уголку рта Гермионы, прежде чем ответить ясно. — Я знаю, что это не так. Я знаю тебя. Гермиона закрыла глаза. Белла почувствовала, как все ее тело напряглось. Она была уже на грани, но по складке между бровями Белла поняла, что та не может сорваться в пропасть. Белла сама не знала, что на нее нашло, но их близость сделала честность сильнее здравого смысла. Она снова мягко поцеловала Гермиону в висок, а затем прошептала ей на ухо: — Я люблю тебя, Гермиона. Ее тело захлестнули волны напряжения. Она вскрикнула, содрогаясь. Белла продолжала свои движения, пока Гермиона внезапно не взяла ее руку и не прижала ее, вжимаясь клитором в мокрую ладонь Беллы и начав тереться о нее в последних порывах удовольствия. Белла сильнее сжала бедра, напрягая мышцы в отчаянной попытке облегчить свою боль. Постепенно движения Гермионы стихли. Ее тело начало расслабляться, дыхание стало горячим и тяжелым. Белла тут же перестала ласкать ее и крепко обняла, шепча успокаивающие слова на ухо. Тело Гермионы расслабилось, и только через несколько секунд Белла поняла, что та плачет, тихие слезы катились по ее щеке. Гермиона повернулась к Белле, пока их лица не оказались друг напротив друга. — Ты это серьезно? Интенсивность взгляда Гермионы была словно раскрытая книга, страницы которой наполняли невысказанные слова и чувства, будто проникавшие прямо в душу Беллы. Белла тонула в этих глубоких, выразительных глазах, и весь остальной мир превращался в далекое эхо, пока она осмысливала тяжесть вопроса Гермионы. На мгновение в ее сердце вспыхнуло беспокойство — отголосок прошлого, где уязвимость означала опасность. Но, удерживая взгляд Гермионы, она почувствовала, как страх тает, словно утренний туман под солнцем. На его месте возникла ясность, кристаллизуя правду, которая формировалась, как алмаз под давлением их общего опыта. Кивок Беллы был почти незаметным, легкое движение головы, в котором заключалась вся серьезность ее существа. — Да, — прошептала она, и это слово сорвалось с ее губ, словно священный обет. Это было больше, чем подтверждение. Это стало признанием, свидетельством пути, который привел их к этому единственному мгновению, где их сердца лежали открыто. С этим шепотом их магия, всегда живая и дышащая между ними, вспыхнула. Словно ее признание стало ключом к давно закрытому замку, и теперь их магия закружилась вокруг них, сияющим танцем света и силы, отзываясь в ритме их сердец. Белла ахнула, красота этого мгновения перехватила ее дыхание, но она не позволила себе надолго отвлечься. Но перед ней была Гермиона, ее лицо стало открытым пейзажем чувств. Белла увидела надежду, тоску и любовь, которые боялась увидеть отраженными в ответ, и это оказалось ошеломляющим. Слезы, оставившие дорожки на щеках Гермионы, мерцали тем же магическим светом, каждая из них становилась свидетельством глубины ее чувств. Затем Гермиона наклонилась, и их губы встретились в поцелуе, который одновременно стал обещанием и началом. Магия вокруг них будто запела, одобряя, обволакивая их теплым сиянием, словно шепча: «Наконец то». Отвечая на поцелуй, Белла позволила себе почувствовать все сразу — радость, надежду, мощь связи, которая прошла испытания и не просто выстояла, а стала крепче. В объятиях Гермионы Белла нашла не только любовь, но и зеркало для своей души. И она знала без всяких сомнений, что больше никогда не столкнется с тьмой в одиночку. Она почувствовала на себе взгляд Гермионы. Это лишь усилило ощущение внутри, ту потребность в освобождении. — Позволь мне доставить тебе удовольствие. Часть ее дрожала при мысли о том, что именно Гермиона наконец подарит ей это. Обычно она справлялась сама, доверяя только своим рукам или изредка прижимаясь к чьему-то бедру. Ей нравилось, когда на нее смотрели. В этом была сила, когда другие сдерживались, пока она дерзко доводила себя до разрядки, наслаждаясь тем, что только что довела партнершу до оргазма. Но с Гермионой все было иначе. Она чувствовала, что готова, знала это в глубине сердца. Впервые она не просто сосредотачивалась на удовольствии другой, а позволяла позаботиться о себе. Белла на мгновение замялась и спросила: — Только ртом, там…? Гермиона серьезно кивнула. — Обещаю. Белла еще секунду смотрела ей в глаза, затем мягко поцеловала. Гермиона обхватила ее щеку, большим пальцем провела по острой линии скулы. Когда они отстранились, Гермиона повернулась, потянулась к тумбочке и вернулась с палочкой Беллы, протягивая ее. Беллатрикс сразу почувствовала себя спокойнее, когда взяла ее в руку. Спустя мгновение Гермиона наклонилась и мягко начала губами и руками исследовать те зоны, которые Беллатрикс уже несколько недель считала безопасными. Все еще лежа на боку, Беллатрикс позволила себе насладиться приятными ощущениями. Гермиона явно старалась не наклоняться над ней слишком сильно, чтобы не давить на нее. Ее движения были осторожными и уверенными, и Белла на мгновение почувствовала неловкость, подумав, что Гермиона, возможно, относится к этому как к миссии, но, увидев восторженный взгляд Гермионы, когда та проводила руками по шее и груди Беллы, ее сомнения сразу же рассеялись. Белла почувствовала, как что-то в ее теле отреагировало, словно ее кожа загорелась, нежные ласки пальцев Гермионы по впадинке ее горла и круги вокруг ее затвердевшего соска заставили ее выдохнуть короткий стон, от чего Гермиона резко подняла глаза на нее и повторила жест. Гермиона наклонилась ближе, прижавшись лбом к ее лбу, затем взяла ее свободную руку и сказала: — Покажи, где ты хочешь, чтобы я тебя касалась. Белле это понравилось. Ей нравилось контролировать ситуацию, и она крепче сжала палочку, а другой рукой повела Гермиону, позволяя ее пальцам скользить по ее боку и талии, а затем подняла руку к лицу Гермионы. Глаза Гермионы потемнели, догадываясь, чего она хочет, и она открыла рот, чтобы Белла могла осторожно ввести пальцы внутрь. Белла застонала, когда Гермиона стала сосать и покусывать один палец, а затем другой. Белла закрыла глаза и задрожала, а затем, поддавшись внезапному порыву, опустила руку к своему лону, согнув колено и засунув руку под свои промокшие трусики, погладила себя, а затем подняла теперь уже мокрые пальцы к губам Гермионы, чтобы та их попробовала. Гермиона так и сделала, с жадностью, ее глаза потемнели и не отрывались от Беллы, пока она выводила круги на ее талии. Белла откинула голову на подушку, одновременно возбужденная и раздраженная, пока Гермиона не переместила руку с ее талии, притягивая ее обратно для поцелуя. — Сядь мне на лицо, — приказала Гермиона таким тоном, что внутреннее «я» Беллы затрепетало от этой властности. Белла моргнула, неуверенная, но Гермиона перевернулась на спину, подняв руки над головой, чтобы ухватиться за изголовье кровати, а ее глаза передавали обещание, что Белла все еще контролирует ситуацию. Белла облизнула губы, взвешивая все за и против, прежде чем взмахнула палочкой, и пара магических наручников, которые она заметила в свертке, полетела ей в руки. Она опустилась на колени, наклонившись над Гермионой, и осторожно закрепила их, продев через кованое железо изголовья кровати. Наручники засветились, и Гермиона немедленно вздрогнула, без сомнения, уже выполняя свою работу, посылая легкую дрожь удовольствия по всему ее телу. Белла встала с матраса, а Гермиона не отрывала от нее глаз, когда та снимала нижнее белье, лишь отвлекаясь, чтобы полюбоваться влажным возбуждением, покрывавшим внутреннюю часть бедер Беллатрикс. Затем Белла оседлала Гермиону, опустившись на ее напряженный живот и уже постанывая от трения. Этого было недостаточно, но, сжимая грудь молодой женщины в ладони, она не могла насытиться желанием, сиявшим в глазах Гермионы. — Это все для тебя, любовь моя, — промурлыкала Беллатрикс. Руки Гермионы натянулись в ограничителях, те снова вспыхнули и послали по ее телу очередную волну дрожи. — Пожалуйста… Белла… я хочу… — Чего ты хочешь, милая? — Спросила она, оставив грудь Гермионы выгибаться назад, держа палочку в зубах, и начала играть со своей собственной, обеими руками массируя и пощипывая. Гермиона застонала от этого зрелища, и возбуждение Беллы вспыхнуло еще сильнее. — Я хочу попробовать тебя, Белла. Хочу, чтобы ты трахнула мое лицо. Белла вздрогнула и вынула палочку изо рта. — Хочешь попробовать меня? — Да, — простонала Гермиона, ее живот напрягся, и Белла ахнула, почти потеряв равновесие, едва успев опереться рукой. Опираясь на руку и нависая над Гермионой, она прошептала: — Хочешь, чтобы я села тебе на лицо? Гермиона потянулась к ней, словно хотела поцеловать, и Белла позволила это, но затем укусила ее за губу так, что выступила кровь. Гермиона, похоже, не возражала против боли, ее язык тут же скользнул к ранке. — Да, черт, — выругалась молодая ведьма, когда Белла оттянула ее голову назад, не позволяя снова поцеловать себя. — Белла, я хочу тебя. Я хочу всю тебя. Беллатрикс позволила этим словам пройти сквозь нее, открывая путь, который она давно пыталась забыть. Она кивнула в знак согласия, слегка приподнявшись на коленях, а затем напомнила Гермионе, что, если она хочет, чтобы Белла прекратила, ей нужно постучать по наручникам, и магические оковы изменят цвет. Гермиона кивнула, выглядя нетерпеливой, пока Белла намеренно и медленно клала палочку обратно между зубами, выпуская несколько искр. Она снова почувствовала связь между ними, лаская ее, гладя и позволяя ей успокоить себя, прежде чем подняться вверх, пока ее раскрытые складки не оказались чуть выше уровня рта Гермионы. Младшая ведьма издала тихий, жадный стон, ее глаза были полны отчаяния, и Белла схватилась обеими руками за изголовье кровати, прежде чем медленно опуститься. Прикосновение теплых губ Гермионы пронзило все тело Беллы острым удовольствием, и она не смогла сдержать невольного вздрагивания. Она заметила, как руки Гермионы натянулись в ограничителях, и, опустив взгляд, увидела, что Гермиона смотрит на нее, словно спрашивая разрешения. Белла кивнула, внезапно поняв, что никогда в жизни не хотела ничего сильнее. Затем Беллатрикс увидела рай. То, как рот Гермионы двигался по ее клитору, складкам и входу, было само по себе волшебством, и Белла уже знала, что ее оргазм превзойдет все, что она когда-либо могла достичь своими руками. Она начала покачиваться, крепко держась за перекладины, стараясь не задушить Гермиону. Впрочем, та, похоже, вовсе не возражала. Когда Белла посмотрела вниз, младшая ведьма выглядела так, будто сама находилась в другом измерении, ее рот работал неуклонно, она постанывала в Беллу, и вибрации заставляли все тело Беллы сжиматься. Она не торопилась, исследуя Беллу своим ртом и наблюдая за ее реакциями, повторяя действия, которые заставляли Беллу напрягаться и стонать. Для Беллатрикс все быстро превратилось в размытое ощущение. Она покачивалась и двигалась почти по-животному, пока Гермиона наслаждалась ею, лизала и сосала, и Белла позволяла ей делать все, что та хотела, потому что ей нравилось абсолютно все. Особенно ей нравилось, когда язык Гермионы проникал внутрь, и ее стоны становились все горячее. Гермиона словно изучала ее кончиком языка, скользя вверх и вниз, и это лишь усиливало мучительно сладкое напряжение внутри Беллы. — Трахни меня… — удалось ей произнести, держа палочку между зубами. Это был первый раз, когда она признала, что это именно так, и язык Гермионы, проникающий в нее все быстрее и глубже, подтверждал, что другая ведьма это заметила. Она погружала язык так глубоко, как только могла, и Белла почувствовала, как все ее тело напряглось, и поняла, что уже почти достигла кульминации. Гермиона бросила на нее мрачный и интенсивный взгляд, и Белла внезапно услышала голос, раздавшийся в их связи. Кончи для меня, Белла. Слова Гермионы отзывались эхом в голове Беллы, и она почувствовала, как ее разрывает на части, и закричала имя Гермионы. Тело Беллы начало судорожно сотрясаться и дрожать, и она зарылась рукой в волосы Гермионы, впиваясь ногтями в ее кожу головы, а младшая ведьма чувствовала толчки, когда Белла видела, как за ее веками взрываются белые звезды. Как будто все ее — ее тело, спальня, весь мир — смешалось в великолепную кучу хаоса, и осталось только блаженство, поглощающее каждую частицу реальности или то, что от нее осталось. Она чувствовала себя разбитой на куски, но в то же время полностью цельной, и ничего не имело значения, и она была в порядке. Белла последний раз вздрогнула, и выпустила последние хрипловатые стоны, пока ее тело постепенно не успокоилось. Она сдвинулась назад, снова оказавшись верхом на животе Гермионы, внезапно почувствовав изнеможение, вынула палочку изо рта и одним касанием сняла наручники. Гермиона, явно полная энергии, сразу же села, не обращая внимания на то, что влага Беллы растеклась по ее коленям, обняла Беллатрикс за верхнюю часть спины и поцеловала ее глубоко. Белла застонала, почувствовав вкус себя на губах Гермионы, мускусный и пьянящий, и отстранилась, чтобы слизнуть часть этого вкуса с щек и подбородка молодой ведьмы. Гермиона простонала: — Ты такая вкусная, дорогая. Я хочу пробовать тебя каждый день. Белла задрожала, усталость в ее теле сменилась безграничным доверием и облегчением. Та часть ее, которую отец отнял еще до того, как она успела это осознать, наконец будто вернулась к ней. Она плакала, она знала это, но ей было все равно, вместо этого она бросила свою палочку, не заботясь о том, где она приземлится, и обняла лицо Гермионы обеими руками. — Спасибо, — всхлипнула она, не находя слов, чтобы выразить то, что Гермиона помогла исцелить, хотя бы немного. Гермиона, казалось, поняла это, нежно поцеловала Беллу, а затем откинулась на кровать и притянула Беллу к себе, обнимая ее, пока старшая ведьма плакала у нее на груди. Белла чувствовала, как Гермиона гладит ее по волосам, прежде чем тихо прошептать: — Ты моя. Белла выдохнула, все еще всхлипывая, закрыла глаза и уткнулась в теплую кожу Гермионы. — А ты моя.

***

В воздухе витали ароматы сосны и пряного яблока, чарующий запах, который в иных обстоятельствах казался бы особенно приятным. Гермиона стояла на краю просторного вестибюля Министерства магии, скользя взглядом по залу в поисках места, где можно было бы укрыться от растущей толпы. Министерство преобразилось к Рождественскому балу. Над головой зачарованные снежинки медленно кружились в гипнотическом танце и исчезали за несколько дюймов до того, как коснуться отполированного мраморного пола. Тот отражал мерцающие огни, словно зеркало ночного неба. Гирлянды из остролиста и омелы украшали стены, обвивая золотые бра, которые излучали мягкое, теплое сияние, напоминавшее уют свечного света. Величественные колонны атриума, обычно суровые со своими резными изображениями магических законодателей, теперь были обвиты мерцающими лентами серебра и золота. Они спиралью поднимались вверх, пока не терялись в высоте зачарованного потолка. Этот потолок, и без того впечатляющий, сейчас показывал ясную зимнюю ночь. Звезды мерцали, иногда прочерчивали небо, а полная луна разливала над праздником мягкий, призрачный свет. По обе стороны большой лестницы стояли роскошные хвойные деревья, их ветви тяжело склонялись под украшениями. Каждая игрушка была настоящим шедевром магического искусства: внутри них танцевали крошечные фигурки или менялись миниатюрные пейзажи в зависимости от взгляда наблюдателя. В воздухе тянулись ленты магии, мерцая, как далекие звезды, и окутывали всех мягким, благоприятным светом. Взгляд Гермионы остановился на особенно крупной, богато украшенной колонне справа от нее. Ее обвивала спиральная гирлянда из остролиста, мягко светящаяся изнутри. Место казалось идеальным, чтобы спрятаться от любопытных взглядов и настойчивых разговоров. Подходя к колонне, она не удержалась и провела пальцами по ветке серебристых листьев, любуясь их прохладной гладкостью. Шелк платья холодил кожу, напоминая о том, что Гермиона находится здесь, на этом пышном приеме, хотя куда больше ей хотелось быть в другом месте, рядом с Беллой. Та сумела уговорить ее прийти, всего лишь чуть поджав губы и посмотрев на нее своими темными глазами с искренней настойчивостью. Воспоминание об этом взгляде, наполовину умоляющем, наполовину требовательном, и стало единственной причиной, по которой Гермиона стояла сейчас среди праздничного великолепия Министерства вместо тихого вечера дома. Белла сегодня находилась у Андромеды, скорее всего, отдыхала в уютном хаосе семейного дома, равнодушная к празднику вокруг и стараясь отвлечься от мрачного настроения, которое вызывал у нее этот день. Гермиона почти видела ее: бокал эгг-нога в руке, насмешливая улыбка на губах, пока Тедди, несомненно, уговаривал Андромеду зачаровать рождественскую елку, чтобы та пела колядки. Гермиона заправила за ухо выбившийся локон, в блестящих прядях отражалось сияние атриума. Белла настояла на том, чтобы она пошла на бал, уверенная, что Гермиона заслуживает любой награды, какую только может дать ей мир, включая Орден Мерлина, который должны были вручить сегодня вечером. Слова звучали у нее в голове, словно мантра, которую Белла шептала ей на кожу всего несколько дней назад, когда Гермиона еще оставалась равнодушной. — Они должны увидеть тебя, почтить тебя, Гермиона. За все, кем ты являешься, за все, что ты сделала. Дело было не в пышности церемонии. Гермиона знала, что Белла почти не интересуется министерской политикой. Просто она искренне верила, что Гермиону должны признать коллеги, увидеть ее такой, какой Белла видела всегда: сильной, блестящей, достойной. Конечно, Белла не понимала, насколько на самом деле Гермиона этого недостойна. Стоя в одиночестве среди праздничного убранства Министерства, Гермиона почувствовала странную тяжесть в груди. Все было не так без руки Беллы в ее ладони, без ее уверенного присутствия рядом. И все же сегодня вечером она примет Орден Мерлина и сделает это с достоинством, потому что дело не только в ней. Речь идет обо всех и обо всем, за что они боролись. А где-то в глубине сознания, как талисман против шума и церемонии, жило видение Беллы, поднимающей бокал в безмолвном тосте за нее за много миль отсюда, с морщинками гордости в уголках глаз. Мрамор колонны холодил спину Гермионы, даря ощущение устойчивости среди вихря вычурного хаоса Рождественского бала Министерства. Она глубоко вдохнула и на мгновение закрыла глаза, позволяя себе роскошь представить конец вечера: возвращение домой через каминную сеть, облегчение от сброшенных туфель и объятия любимого кресла, где на столике ждет хорошая книга. Вокруг нее сновала вся волшебная элита Британии. Пестрое море мантий и сверкающих украшений, голоса поднимались и стихали в какофонии любезностей и политики. Из своего укромного уголка Гермиона могла наблюдать за ними, пока ее не замечали. Редкая передышка. Она могла оценить величие события, мерцание огней и зачарованные снежинки, которые никогда не таяли и лениво кружились в воздухе. Но очарование оставалось поверхностным. Блеск бала не скрывал удушающей атмосферы, тесноты толпы и воздуха, насыщенного тяжелыми ароматами духов элиты. Последняя беседа все еще тяготила ее, словно неприятное послевкусие. Волшебник, имя которого уже стиралось из памяти, с чрезмерным рвением копался в ее прошлом, касался воспоминаний, которые она тщательно держала под замком. Его вопросы о поиске крестражей, обесценивающие опасность и жертвы, раздражали ее. Казалось, он и ему подобные видели в тех темных временах лишь занимательные истории, а не мучительную реальность. С каждым новым вопросом терпение Гермионы истончалось, и ее улыбка больше напоминала оскал, чем дружелюбие. Как только представилась возможность, когда его отвлек проходящий официант с подносом шампанского, Гермиона почти бегом направилась к ближайшей колонне. Теперь, позволив себе короткую передышку, она посмотрела на большой камин через зал, где манило изумрудное пламя каминной сети. Скоро, сказала она себе. Она поблагодарит всех, примет Орден Мерлина с возможной скромностью и вернется в уют собственного дома. Мягкий, узнаваемый смех Драко вырвал ее из размышлений. Она обернулась, слегка раздраженная вмешательством, но не смогла скрыть легкую усмешку. Драко Малфой стоял перед ней, воплощение чистокровной аристократии в темно серых мантиях, словно поглощавших свет зала, усыпанных тонкими сверкающими звездами, которые двигались по ткани, как безмолвный ночной балет. — Нашел тебя, — сказал он с ухмылкой, протягивая ей фужер шампанского. Гермиона приняла бокал, и ее раздражение смягчилось этим жестом примирения. Драко умел появляться в нужный момент с непринужденностью, которой она иногда завидовала. — Я не пряталась, — наполовину солгала Гермиона, делая глоток и ощущая, как пузырьки мягко щекочут язык. — Конечно нет, — протянул Драко, и его светло серые глаза блеснули весельем. — Ты просто стратегически расположилась за самой вычурной колонной в зале, подальше от праздника и… людей. Она пожала плечами, и на ее губах появилась сухая улыбка. — Назовем это наблюдательным пунктом. Драко небрежно прислонился к колонне рядом с ней. Его поза казалась расслабленной, но взгляд оставался внимательным. — Я бы подумал, что сегодня ты захочешь быть в центре внимания. Особенно в такой вечер. — Иногда стоит воспользоваться передышкой, если она появляется. Тем более в подобной компании. Он рассмеялся. Когда-то этот звук заставил бы ее напрячься, но теперь вызвал лишь невольную улыбку. — Но ведь сегодня твой вечер, не так ли? Разве ты не хочешь насладиться триумфом? — Триумфом, — сухо повторила Гермиона и сделала глоток, чтобы скрыть усмешку. — Да, потому что стать украшением министерской политики всегда было моей мечтой. Драко приподнял бровь, губы изогнулись в усмешке. — По твоему тону можно решить, что ты предпочла бы сразиться с дюжиной Пожирателей смерти вместо получения Ордена Мерлина. — Это зависит от того, — парировала Гермиона, — входят ли Пожиратели смерти в состав Визенгамота? Он рассмеялся по-настоящему, и смех согрел его серебристые глаза. В такие моменты Гермиона понимала, как сильно их всех изменила война и прошедшие почти шесть лет. Драко, когда-то ее противник, теперь стоял рядом как своеобразный союзник в абсурдном танце послевоенного общества. — Справедливо, — признал Драко с преувеличенным поклоном. Улыбка Гермионы поблекла, когда она вновь оглядела роскошный зал, позолоченные украшения и толпу нарядных ведьм и волшебников. — Ты и сам знаешь, Драко, что такие вечера часто посвящены не столько чести, сколько политике. Он кивнул, признавая ее правоту легким наклоном головы. — Верно. Но ты, Гермиона Грейнджер, героиня войны, мозг операции по падению Темного Лорда, будущая обладательница Ордена Мерлина первой степени, выше подобных мелочей, разве нет? Выражение лица Гермионы смягчилось. За его поддразниванием она уловила искренность. — Невозможно быть выше политики, когда она опутывает, как дьявольские силки, — ответила она, используя метафору, чтобы подчеркнуть, насколько легко увязнуть в механизмах Министерства. — Как всегда проницательно, — тихо заметил Драко. — Но даже у дьявольских силков есть слабость. Свет и тепло заставляют их отступить. Ты не одна в этом зале, полном… энтузиастов. Его слова прозвучали неожиданно успокаивающе. Они напомнили ей, что среди присутствующих есть друзья и союзники. Не все пришли ради зрелища или карьерных выгод. Некоторые искренне верили в те идеи, за которые они боролись. — Спасибо, Драко, — сказала она, чувствуя, как напряжение в плечах ослабевает. — За шампанское и за напоминание. Он чуть приподнял бокал, и его привычная ухмылка сменилась мягкой улыбкой, которая не совсем вписывалась в образ чистокровного аристократа. — Только не забудь улыбнуться, когда будешь получать награду. Это попадет на первую полосу «Ежедневного пророка», и ты же знаешь, как Панси обожает обсуждать твое выражение «неохотной героини». Гермиона тихо рассмеялась, представляя заголовок и язвительный модный комментарий Панси Паркинсон. — Постараюсь дать ей меньше поводов для критики. — Вот это настрой, — сказал Драко, мягко чокнувшись с ней бокалом. — Ну что, выйдем из-за колонны или тебе нужно еще немного тишины перед встречей с обожающей публикой? Гермиона глубоко вдохнула, сделала последний глоток шампанского и поставила бокал на поднос проходящего официанта. — Не будем заставлять их ждать. Они вместе отошли от колонны. Драко галантно предложил ей руку, и этот жест показался Гермионе удивительно искренним. Направляясь к центру зала, она ощутила странное чувство партнерства, которое может возникнуть лишь между людьми с общей, пусть и бурной историей. — Готова? — спросил Драко, когда они приблизились к толпе. — Насколько это возможно, — ответила Гермиона ровным голосом. Вечер обещал быть долгим, но она была Гермионой Грейнджер и не привыкла отступать перед трудностями. Гости колыхались вокруг нее, словно живой поток голосов и смеха, и она двигалась сквозь него с терпением, которого сама в себе не ощущала. Присутствие Драко рядом стало своеобразной опорой. Он предложил руку не как поддержку, а как знак равенства, как молчаливое подтверждение того, что они принадлежат этому миру, но не растворяются в его ожиданиях. С каждым новым знакомством и коротким разговором Гермиона ощущала, как ее роль меняется. Из неохотной участницы она превращалась в активного игрока. Вопросы американского представителя приятно касались академической стороны ее работы, той части жизни, которой она всегда гордилась. Обсуждать перспективы развития и чувствовать, что ее воспринимают не только как героиню войны, но и как профессионала, было вдохновляюще. Затем к ней подошла ведьма из Таиланда, строгая женщина с выразительными чертами лица и острым языком. Она сразу перешла к теме прав магических существ. Ее страсть к вопросу домовых эльфов не просто впечатляла, она зажигала. Гермиона поймала себя на том, что кивает, чувствуя, как ее собственный пыл разгорается на фоне резких, но точных замечаний собеседницы. — Эти устаревшие практики пятнают любую магическую общину, которая считает себя прогрессивной, — говорила тайская ведьма, ее акцент звучал заметно, но слова оставались четкими и точными. — Полностью согласна, — твердо сказала Гермиона, и прежняя неуверенность окончательно растворилась в силе их общих убеждений. — Я отстаиваю права домовых эльфов уже много лет. Сопротивление есть, но перемены требуют времени. Мы к этому придем. Ледяные, непреклонные глаза женщины слегка смягчились. — В вас дух настоящего реформатора, Гермиона Грейнджер. Неудивительно, что сегодня вас чествуют. Этот комплимент, явно произнесенный не из вежливости, вызвал у Гермионы всплеск гордости. — Благодарю. А ваша работа с магическими существами в Таиланде? Я слышала, она стала прорывной. На губах ведьмы мелькнула едва заметная улыбка. — Мы ведем те битвы, которые должны вести. Признание не цель, но иногда оно помогает продвигать нужные решения. Гермиона кивнула, ощущая родство с этой женщиной. Драко плавно перевел разговор от местных вопросов к международным и уважительно наклонил голову. — Ваша преданность правам магических существ заслуживает восхищения, — произнес он искренне, хотя в голосе звучала и стратегическая нотка. — Международная конфедерация волшебников сейчас активно обсуждает этот вопрос, особенно на фоне растущих опасений из-за возможного внимания маглов. Взгляд ведьмы стал внимательнее, и Гермиона чуть наклонилась вперед, заинтересованная новым направлением беседы. — Да, конфедерация стоит на перепутье, — добавила она. — Маггловские технологии развиваются с каждым днем, и хранить тайны становится все сложнее. Речь уже не только о существах, а о всем нашем образе жизни. Глаза Драко встретились с ее взглядом, в них вспыхнуло одобрение. — Именно. Мы рискуем не только разоблачением, но и серьезным пересмотром принципов управления обществом. Уже идут разговоры о новом законодательстве, которое способно поколебать традиции, существующие веками. Лицо тайской ведьмы стало задумчивым. — Мы не можем позволить себе самоуспокоенность. Магические существа часто первыми показывают, в каком состоянии находится наш мир. Если маглы начнут все чаще сталкиваться с нашей реальностью, это может обернуться катастрофой и для них, и для нас. Драко кивнул. — Международная конфедерация волшебников рассматривает серию саммитов, чтобы обсудить эти риски. Баланс между секретностью и интеграцией еще никогда не был столь хрупким. Гермиона почувствовала, как внутри разгорается знакомый огонь. — Тогда нужно сделать так, чтобы голоса сторонников перемен звучали ясно и громко. Конфедерации пора занять прогрессивную позицию. Тайская ведьма слегка приподняла бокал в сторону Гермионы, безмолвно поддерживая ее. Драко наблюдал за их обменом репликами с легкой полуулыбкой, будто оценивая формирующийся союз. Он двигался по залу с точностью дирижера, ведущего оркестр. Каждый жест, каждое слово, каждая вежливая улыбка появлялись вовремя. Гермиона следила за ним, анализируя его поведение, даже когда он вел ее дальше. В этом была своя наука. Искусство уделить внимание и вовремя отступить. Среди моря гостей Гермиона ощутила странное спокойствие, позволяя Драко вести ее через сложные правила высшего общества. Его движения оставались плавными, уверенность в нем будто успокаивала весь зал. Каждое знакомство сопровождалось обаятельной улыбкой и точно подобранной фразой, мгновенно располагающей к ним собеседников. Гермиона, которая обычно чувствовала себя уютнее среди книжных стеллажей, в заклинаниях или в бегстве от очередной угрозы, неожиданно увлеклась этим дипломатическим танцем. Она замечала легкий наклон головы Драко, когда он слушал, едва уловимую смену интонации, когда хотел убедить или разрядить обстановку. Это тоже была магия, подумала она. Магия без палочки, но требующая не меньшего мастерства. Наблюдая за ним, Гермиона начала понимать негласный язык власти, который звучал в позолоченном зале. Приподнятая бровь, тихий смешок. Каждый жест становился словом в этом безмолвном диалекте, который она быстро осваивала. — Почему ты мне помогаешь? — спросила Гермиона у Драко в редкий момент затишья. Драко посмотрел на нее, уголок его губ изогнулся в ухмылке. — Разве это не очевидно? Все слышали истории, Грейнджер. Ты можешь перехитрить темного волшебника и распутать самое сложное заклинание. Но зал, полный политиков? Это поле боя иного рода. Он сделал глоток и окинул взглядом толпу, затем снова посмотрел на нее уже серьезнее. — К тому же, — добавил он, — забавно наблюдать, как ты выходишь из зоны комфорта и при этом умудряешься очаровывать почти всех. Ты загадка, Грейнджер. И одно это стоит внимания. Им хочется добраться до твоих тайн. Гермиона посмотрела на него с сомнением и любопытством, приподняв бровь. — И что именно ты получаешь от этого? — спросила она с оттенком цинизма. — Просто сопровождаешь меня, чтобы набрать собственные политические очки, Малфой? Драко покачал головой, его серебристые волосы блеснули в свете зачарованных люстр. — Нет, Грейнджер. Я тебя не использую. Я показываю тебе, как пользоваться своим влиянием. Ее хмурый взгляд стал жестче. — Меня никогда не волновало, что обо мне думает Министерство, — ровно ответила она. Он чуть наклонился ближе, понизив голос до почти шепота. — В этом вы с Беллатрикс удивительно похожи. Обе слишком вспыльчивы и готовы идти в лоб против системы, вместо того чтобы направить ее в нужную сторону и получить желаемое. Шум голосов и мягкая оркестровая музыка сопровождали их, пока Драко уводил Гермиону в затененную нишу подальше от толпы. Праздничные украшения размылись по краям взгляда, создавая иллюзию уединения в огромном атриуме Министерства. — Можешь и дальше играть роль одиночки, — тихо продолжил он. — Делать вид, что все это не имеет значения, потому что ты не признаешь их правил. Но, Гермиона, если ты серьезно настроена насчет Беллатрикс, ты должна понять, что все зависит от прихотей Министерства. Особенно сейчас, учитывая юридические ограничения, которые на нее наложили. Лицо Гермионы напряглось. В ее глазах мелькнули раздражение и понимание. — Я прекрасно знаю, какие ограничения на нее наложены. Я была в том зале суда, — резко ответила она, сжимая кулаки. Юридические препоны и бюрократия слишком хорошо ей знакомы. Драко не отвел взгляда. — Тогда ты должна понимать, что, нравится тебе их игра или нет, у них есть власть над тем, кем ты дорожишь. Ты можешь жить по своим правилам, но у Беллатрикс такой возможности нет. Твоя борьба с министерской политикой может казаться морально правильной, но это уже не только твоя борьба. Это и ее тоже, и исход касается вас обеих. Выражение лица Гермионы смягчилось, плечи чуть опустились, когда смысл его слов осел в сознании. Она опустила взгляд, перебирая варианты с привычной стратегической точностью. — И что, мне просто улыбаться и подыгрывать им? Это не я, Драко. — Речь не о том, чтобы подыгрывать, — возразил он. — Нужно выучить шаги так хорошо, чтобы в нужный момент вести самой. Ты не обязана соглашаться с ними, но понимание их ходов дает тебе силу. Силу защитить Беллу, силу влиять на перемены изнутри. Ты не предаешь свои принципы, Гермиона. Ты вооружаешься знанием. Между ними повисла пауза, нарушаемая лишь отдаленным шумом праздника. Наконец Гермиона подняла глаза. — И ты помогаешь мне, потому что…? — спросила она, все еще выискивая скрытый мотив. Драко едва заметно усмехнулся. — Скажем так, мне не хочется, чтобы Министерством управляли идиоты. А ты, — он слегка развел рукой, — не из их числа. У тебя есть потенциал изменить систему, если захочешь. И потом, — в его взгляде мелькнула искренность, — Беллатрикс сделала правильный выбор. Было бы жаль, если бы это обернулось ничем из-за… недальновидности. Гермиона на мгновение задумалась. Человек, который когда-то олицетворял все, против чего она боролась, теперь предлагал помощь в навигации по той самой системе, которую они оба стремились изменить. Она глубоко вдохнула, ощущая прохладу в нише, контрастирующую с жаром зала. — Хорошо, Драко, — кивнула она. — Покажи, как вести этот танец. Его улыбка стала шире, и он галантно предложил ей руку. — Тогда тебе стоит познакомиться с несколькими членами Визенгамота. Они весь вечер ждут возможности поговорить с тобой. Сердце Гермионы стучало в такт каблукам по полированному полу Министерства. Драко наклонился ближе и тихо произнес: — Слева Кристофф Андерсон. Он поддерживает прогрессивные реформы и терпеть не может политические игры. Гермиона едва успела кивнуть, отметив суровое лицо Андерсона и умный блеск в его глазах, как Драко продолжил: — А рядом с ним Айзек Дэнфилд. Молодой, но не обманывайся возрастом. Он магглорожденный с острым языком, который сам добился места за столом Визенгамота. Когда они подошли ближе, Гермиона ощутила тяжесть прошлого. Воспоминания о суде над Беллатрикс давили на нее. Следующие слова Драко прозвучали неожиданно уважительно. — Они сыграли ключевую роль в том, чтобы Беллатрикс направили в госпиталь. Они настаивали на реабилитации вместо мести. Представление Драко прозвучало непринужденно, но подтекст был ясен всем. — Мистер Андерсон, мистер Дэнфилд. Уверен, вы знакомы с работой мисс Грейнджер… и с ее интересами. Взгляд Андерсона оказался пронизывающим. Он чуть приподнял подбородок в сдержанном приветствии, больше похожем на вызов. Гермиона выдержала его, не позволяя себе колебаний. Тишина между ними стала плотной. Ее нарушил Дэнфилд. Его рукопожатие было крепким и уверенным. — Мисс Грейнджер, вы блестяще поставили на место мадам Пламберг. Давно не видел, чтобы ее так ловко загнали в угол на почве древних законов. Это был адский процесс. В памяти Гермионы вспыхнули напряженные мгновения суда, когда каждый взгляд в зале был прикован к ней. — Это был фарс, — резко ответила она. К ее удивлению, Дэнфилд только шире улыбнулся, а Андерсон позволил себе короткий смешок. — Тогда неудивительно, что к концу заседания все «судьи» прыгали от злости, — заметил Дэнфилд с искоркой в глазах. Андерсон заговорил низким, хрипловатым голосом: — Приятно видеть человека, который яростно отстаивает свои убеждения. Даже когда система работает против него. Дэнфилд склонил голову. — Скажите, что именно побудило вас заняться реабилитацией Лестрейндж? Реакция Гермионы была мгновенной. — Блэк, — резко поправила она. Имя Лестрейндж звучало как кандалы, которые она отказывалась признавать. Андерсон посмотрел на нее внимательно, будто испытывая. — Блэк, — спокойно повторил Дэнфилд. — Почему именно она? Помимо вашей веры во второй шанс. Гермиона сузила глаза. — Это личное. Повисла пауза. Андерсон наконец произнес: — Редко встретишь человека с таким влиянием, который не стремится им пользоваться. — Влиянием? — нахмурилась Гермиона. — У меня есть влияние? — Больше, чем вы думаете, — серьезно ответил Дэнфилд. Он продолжил, и его голос стал жестче: — На нынешнюю администрацию давят. Растет движение, которое продвигает так называемую «истинную справедливость». У Гермионы сжался желудок. — Они набирают силу, — добавил он. — Люди ищут утешение в мести, а не в прощении. Настроение меняется. Ее мысли закружились. Это уже не просто политика. Это угроза Беллатрикс. — Они называют это «око за око», — тихо произнес Дэнфилд. — И хотят сделать показательные примеры. Громкие примеры. Сердце Гермионы болезненно сжалось. Ей не требовались пояснения. Для многих Беллатрикс навсегда останется символом ужасов войны, несмотря на оправдательный приговор. Мысль о том, что общество снова может сделать ее козлом отпущения ради собственной жажды возмездия, была невыносима. — Мы на переломном этапе, — вмешался Андерсон. — Вопрос в том, на чьей стороне будете вы, мисс Грейнджер. Хотите вы этого или нет, ваш голос имеет вес. Ваша связь с Блэк известна. В этом шторме она может стать либо маяком, либо молнией. Сравнение оказалось точным. Гермиона чувствовала себя на краю утеса. Но бежать она не могла. Тяжесть ответственности за Беллу давила все сильнее. Драко, стоявший рядом, возможно, предпочел бы дипломатичность, но Гермиона заговорила прямо: — Я никогда не поддерживала министерские спектакли. Я уже однажды боролась за искупление Беллы и сделаю это снова без колебаний. — А что для вас означает искупление Блэк? — спросил Дэнфилд. Мысли Гермионы метнулись к воспоминаниям о маленьких шагах и больших переменах. — Освобождение, — ответила она спокойно. Лицо Андерсона смягчилось. Он крепко хлопнул ее по плечу. — Вы принесете этому месту много пользы, Гермиона. Он ушел без прощания, растворившись в толпе. Его походка казалась неровной, будто каждый шаг вел по разной почве. Гермиона проводила его взглядом и с легкой иронией заметила: — Вряд ли имеет смысл говорить ему, что меня совершенно не интересует работа в Министерстве. Дэнфилд пожал плечами. — Попробовать можно. Но сомневаюсь, что это что-то изменит. Он каждый день, наверное, думает, что проснется на тридцать лет раньше и снова выйдет протестовать. А потом открывает глаза и видит реальность. Ее мрачное настроение усилилось. Мысль о том, что можно посвятить жизнь борьбе с системой и в итоге стать ее частью, тревожила. Драко и Дэнфилд чуть отступили в сторону, но Гермиона осталась в разговоре. — Делегат Англии в Международной конфедерации вызывает опасения, — тихо сказал Драко. — Националистический традиционалистский орден набирает влияние. Нам нельзя ошибиться. — И мы рассчитываем на Драгомир? — нахмурился Дэнфилд. — Она непредсказуема. Кто знает, на чьей она стороне. — Она лучший вариант. И отлично знает механизмы конфедерации, — ответил Драко. — Знать мало. Важно, кому она верна, — тихо произнес Дэнфилд. Их разговор прервал призыв к ужину. В воздухе повисло напряжение. Дэнфилд посмотрел на Гермиону серьезно: — Будьте осторожны, Грейнджер. Не все здесь друзья. Вы нажили немало врагов, защищая Блэк. У них длинная память и короткое терпение. Она нахмурилась, но в его глазах мелькнула искра. — Здесь водятся драконы, — прошептал он с намеком. С легким поклоном он исчез в толпе, оставив Гермиону среди блеска и нарастающего ощущения надвигающейся бури. Мысли Гермионы метались. Прощальные слова Дэнфилда звучали загадочно, предупреждение раздражало, но вместе с тем знание укрепляло ее. Она повернулась к Драко, приподняв бровь в немом вопросе. Его лицо на мгновение осталось непроницаемым, затем смягчилось. — Ты справилась, — тихо сказал он. Это было больше, чем похвала. Это было признание. Гермиона уже собиралась ответить, но рядом появился Рон. Его присутствие сразу принесло ощущение дома. Она отметила аккуратно подстриженные рыжие волосы и новые, безупречно сидящие мантии. Они разительно отличались от тех, что он носил на Святочном балу. Он коснулся ее щеки легким братским поцелуем. — Не видел тебя весь вечер. Ты прекрасно выглядишь, Гермиона. Ее взгляд на мгновение скользнул к ярко красному платью. Его выбирала Беллатрикс, устроив целое представление из примерки. Белла тогда смотрела на нее с хищной сосредоточенностью, от которой у Гермионы перехватывало дыхание. Она отогнала воспоминание и улыбнулась Рону. — Спасибо, Рон. Он повернулся к Драко с легкой непринужденностью, которая когда-то казалась невозможной. — Ну что, Малфой, нашел в карманах темные артефакты или все-таки проверяешь одежду перед выходом? Драко усмехнулся. — Уизли, единственный темный артефакт, который я видел недавно, это твой галстук на вечеринке Нотта. Я едва удержался, чтобы не наложить Щитовые чары ради безопасности окружающих. Их смех слился воедино. Гермиона наблюдала за ними с легким недоверием и улыбкой. Мир изменился сильнее, чем она могла представить. В груди вновь кольнула тихая боль за те годы, которые она провела вдали от Англии. Видеть, как Драко Малфой и Рон Уизли стоят рядом и шутят вместо того, чтобы обмениваться проклятиями, казалось почти чудом. Когда смех стих, Рон наклонился к ней. — Сейчас подадут ужин, потом речи, — прошептал он с озорством. — Удрать уже не выйдет, Миона. Гермиона тихо застонала. Предвкушение церемонии смешивалось с ноткой нежелания. Мысль о том, что ей предстоит оказаться в центре внимания, особенно из-за награды, которой она считала себя достойной лишь наполовину, тяжело давила на нее. Оказаться в центре внимания при таких обстоятельствах привлекало ее не больше, чем нюхлер в ювелирной лавке. С последним смиренным глотком она осушила бокал шампанского. Пузырьки защекотали горло, и она поставила бокал на стол чуть резче, чем следовало. Гул разговоров вокруг нарастал, гости начали разбрестись к своим столам, словно осенние листья. Драко одарил Гермиону прощальной усмешкой, безмолвно похвалив ее за храбрость, прежде чем толпа окончательно поглотила его. Гермиона, ведомая успокаивающим присутствием Рона, пробралась сквозь движущиеся ряды гостей к их столику, круглому островку, будто плывущему в море ожидания неподалеку от приподнятой сцены. Гарри, Джинни, Луна и Рольф уже сидели на местах. Их лица светились искренней любовью и гордостью, на которые способны только друзья. Их присутствие действовало на Гермиону как целительный бальзам, успокаивая натянутые нервы. Когда она села, поддержка друзей словно придала ей устойчивость. Она молча благодарила судьбу за их неизменное присутствие в ее жизни. Их лица казались созвездием знакомых огней на постоянно меняющемся небосклоне ее мира. Луна встретилась с ней взглядом. Ее глаза оставались спокойными, как лунный свет, а улыбка будто тихо напоминала о необычном, скрытом в самом обычном. Взгляд Гермионы невольно остановился на одном пустом стуле за их круглым столом. Его пустота молча свидетельствовала о чьем-то ощутимом отсутствии. Джинни, как всегда проницательная, наклонилась к Гермионе. Ее голос прозвучал мягким шепотом среди нарастающего шума зала. Невилл решил не приходить сегодня вечером, призналась она, и в ее тоне звучало понимание, не требующее слов. Это знание тяжелым, холодным свинцом опустилось в грудь Гермионы. Отсутствие Невилла на ее новоселье огорчило ее, хоть она и старалась отнестись к этому с пониманием. Но его отказ прийти на ежегодный рождественский бал в канун праздника, вечер памяти и почестей тем, кто сражался и пал, стал ударом, расколовшим ее сердце. Бал служил не только данью героям и жертвам войны, но и знаком исцеления, которое медленно и с огромным трудом сплотило волшебное сообщество. То, что Невилл решил не приходить, чтобы избежать неловкости из-за ее связи с исцелением Беллатрикс, стало болью, к которой Гермиона не подготовилась. Одно дело держаться на расстоянии из-за различий, рожденных временем и сделанными выборами, и совсем другое чувствовать, как дружба натягивается до предела. Гермиона глубоко вдохнула, стараясь унять бурю чувств. Она сосредоточила взгляд на сверкающих бокалах и теплом свете зачарованных свечей, мягко мерцавших в центре стола. Свет скользил по лицам друзей, создавая тени и блики поровну, словно отражая сложность путей, которые каждый из них прошел после войны. Гермиона медленно выдохнула, пытаясь вытеснить мысли об отсутствии Невилла и рассеять тень, омрачившую ее душу. Собравшись, она взяла меню и пробежала глазами по изысканным блюдам, затем назвала выбранное угощение своей тарелке. С привычным хлопком перед ней появилось заказанное блюдо, однако вместе с мыслями о Невилле исчез и ее аппетит. Она ела механически, ее движения утратили обычную точность, пока звон приборов и приливы разговоров окутывали ее знакомой, но отдаленной симфонией. Гермиона позволила мыслям ускользнуть, ища убежище в недавних воспоминаниях о Беллатрикс. В уединении общей уязвимости Беллатрикс открыла перед ней новые грани своей души, которые Гермиона только начинала постигать, превращая их страстную связь в исследование близости, выходящее за пределы реальности. Воспоминания об их времени вместе, о тепле шепотом сказанных признаний в ночной тишине, вызвали легкий румянец на щеках Гермионы. Готовность Беллатрикс исследовать каждую грань доверия, которое они построили, радоваться открытиям на их общем пути и всем игрушкам, которые Гермиона купила для них обеих. Воспоминания о беззащитных мгновениях Беллатрикс в святости их спальни заставили ее покраснеть, и Гермиона почувствовала восторг от глубины того, что связывало их. Стремление Беллатрикс исследовать новое, принимать новые стороны их отношений с пылом, равным ее собственному, действительно подняло их чувства на новые вершины страсти и близости. И все же, пока бал продолжался вокруг нее, Гермиона остро ощущала двойственность своего мира. Она сидела среди отголосков разрушенного войной прошлого, окруженная почестями как героиня, тогда как часть ее жила в пространстве, которое многие не смогли бы понять, рядом с человеком, которого многие не смогли бы простить. Это было равновесие, к которому она уже привыкла, но которое все равно постоянно испытывало ее сердце и убеждения. На середине осторожной попытки передвинуть нетронутый десерт на тарелке мысли Гермионы упрямо вернулись к Белле, к звону трех коротких слов, изменивших саму основу ее мира. «Я люблю тебя», сказала Белла тихим голосом, и эти слова легли на сердце, как заклинание, связывающее и глубокое. Слова застали Гермиону врасплох, будто пригвоздили ее к месту, и в груди переплелись тепло и страх. Они заполнили пустоту, которую она не до конца осознавала, всепроникающее одиночество, глубоко укоренившееся в самой сути ее существа и притворявшееся стойкостью. Это признание обнажило Гермиону. Казалось, любовь Беллы способна преобразить ее изнутри, изменить саму ее сущность так, что она не могла до конца это понять. Это превращение пугало ее, это сбрасывание слоев, которые так долго определяли ее. Белла не требовала ответа и не вплетала эти слова в заклинание ожиданий. Вместо этого она смотрела на Гермиону с терпением, одновременно тревожащим и трогательным, давая ей пространство осмыслить всю значимость услышанного. И, о да, Гермиона любила ее. Это была любовь, которая поглощала ее, заполняла пустоты между ребрами и заставляла сердце биться с неистовой силой. Любовь, способная сокрушать королевства и переписывать звезды, и именно поэтому она пугала ее. Произнести эти слова вслух значило бы отказаться от последних остатков своей настороженной одиночества, обнажить тайны, прилипшие к ней, словно тени. Это означало бы раскрыть все секреты ее внутреннего мира и позволить Белле увидеть ее такой, какая она есть на самом деле — несовершенной, уязвимой, человечной. На этом самом краю Гермиона и балансировала, на грани признания, на грани капитуляции. Любить Беллу значило принять возможность быть понятой так, как ее еще никогда не понимали, и это было одновременно даром и испытанием, стоявшим перед ней. Сделав глоток напитка, чтобы успокоиться, Гермиона решила оставаться в настоящем моменте. Тихий звон столовых приборов о хрустящую фарфоровую посуду ознаменовал окончание трапезы, и вот взгляды ее друзей, полные ожидания, сконцентрировались на Гермионе. Это Луна, с ее характерным сочетанием любознательности и спокойствия, повернулась к Гермионе и задала вопрос, который, казалось, прокатился по столу с тихой силой заклинания, произнесенного без предупреждения. — Это правда, Гермиона, что ты встретила антиподского опалового глаза в Австралии? — спросила она. Гермиона нахмурилась, обратив осуждающий взгляд на Гарри, единственного, кто знал о ее австралийских приключениях. Его лицо стало цвета, напоминающего семейство Уизли, а взгляд внезапно потяжелел, он с сосредоточенным видом стал изучать свой десерт, что могло бы показаться комичным в другой ситуации. Неуютное чувство точило Гермиону изнутри, она испытывала отвращение к мысли о том, что главы ее жизни могут быть изучены, как страницы таблоида. Однако она почувствовала, как раздражение немного ослабло под ярким светом искренности в глазах Луны и ощутимым энтузиазмом, который выразил Рольф, услышавший разговор. С мысленным вздохом Гермиона сдалась их интересу. — Да, — призналась она, ее голос звучал с ноткой неохотной гордости. — У меня действительно была встреча с одним таким драконом. Она остановилась, позволяя признанию осесть среди группы, а тяжесть ее слов уменьшалась от тепла, которое наполнило ее грудь при виде их неподдельного восхищения. Этот опыт был наполнен восхищением, танцем с красотой, оставившим неизгладимый след в ее душе. Воспоминания о радужных чешуйках дракона и обжигающем дыхании хлынули обратно, напоминая о неукротимых чудесах волшебного мира и неизведанных путях, которыми она шагала с конца войны. Энтузиазм Рольфа был заразительным, почти мальчишеским в своей интенсивности. Он наклонился вперед с явным интересом, его глаза горели тем видом увлеченной любознательности, который часто тускнеет в взрослом возрасте. Вопросы сыпались один за другим, каждый из них был полон академической жажды, что Гермиона находила и трогательным, и немного утомительным. Она легко ориентировалась в его допросе, тщательно подбирая слова. Гермиона рассказала о текстуре чешуек дракона, напоминающих сверкающие опалы, о том, как его глаза хранили глубины океана, и о звуке его крыльев — реве бури, нарушающем тишину дикой природы. Но она сдержала полную правду, странные и личные обстоятельства, при которых она встретила это великолепное существо, остались ее тайной. Говоря, Гермиона остро осознавала ту тонкую грань, по которой она шла, балансируя между тем, чтобы дать достаточно, чтобы удовлетворить их любопытство, и сохранить священность своих собственных переживаний. С каждым тщательно подобранным ответом она чувствовала странное сочетание удовлетворения и сдержанности — это была ее история, и она не позволяла ей быть присвоенной и вынесенной на обсуждение, тем более, когда эта история была так тесно вплетена в ткань ее собственного пути. Когда Рольф наконец замолчал, его грудь слегка поднималась от пылающего увлечения своими вопросами, Гермиона почувствовала к нему теплое чувство, которого не ожидала. И тут голос Луны, мягкий и эфемерный, прорезал гул разговоров, словно серебряная нить сквозь гобелен. — Гермиона, твоя татуировка… она меняется и переливается, как живые чешуи дракона под солнцем. Отражает ли она настроение души, как шкура антиподского опалового глаза отражает небо? — вопрос Луны был задан с такой изысканностью, словно тонкая мысль, затрагивающая нечто более глубокое, чем простое любопытство. Гермиона почувствовала едва уловимое движение внутри себя, как щелкнувший замок. Луна всегда обладала невероятной способностью делать необычное комфортно нормальным, и ее вопрос был пронизан искренностью, которая призывала к честности. В ее взгляде не было осуждения, только открытое восхищение, приглашавшее к признаниям и осознанию магии и личного значения татуировки для Гермионы. Доброта, с которой был задан этот вопрос, затронула Гермиону, как и тот факт, что он был задан без всяких ожиданий, просто из искреннего желания наладить связь и оценить нечто красивое и значимое. Это было типично для Луны — замечать и ценить такие вещи, которые другие могли бы не заметить. Гермиона почувствовала теплую благодарность за тот нежный способ, которым Луна воспринимала мир. Гермиона мягко улыбнулась. С грацией, отражающей то волшебство, которое она собиралась раскрыть, пальцы Гермионы провели по внутренней стороне ее правого предплечья, четко, дважды — как шепотом произнесенное заклинание, беззвучный сигнал для того, чтобы магия пробудилась. Гости за столом наблюдали с затаенным восхищением, как татуировка дракона ожила, являя собой не просто чернила и искусство, а нечто гораздо большее. Волшебное существо, казалось, отделялось от контуров спины Гермионы с такой грацией, что оно словно выходило за пределы своей двумерной формы. Оно скользило по ее плечу, движение было таким плавным и жизненным, что завораживало всех присутствующих. Крылья дракона, величественные и мощные даже в полусогнутом состоянии, вели его вниз по ее руке медленным, обдуманным движением. Оно остановилось на внутренней части ее предплечья, хвост изящно обвился вокруг локтя. Дракон лежал там, ослепительный и почти разумный, смотрящий на Луну глазами, которые сияли внутренним огнем. Из его ноздрей вырвался тонкий клубок дыма, и Гермиона почти могла представить, как он растворяется в воздухе, оставляя за собой запах чего-то древнего и дикого. Рука Луны, бледная и нежная, зависла в воздухе, прежде чем опуститься на дракона, украшающего руку Гермионы, с легкостью перышка. Дракон под кожей шевельнулся от ее прикосновения, лениво взмахнув крыльями в знак признания привязанности. Его чешуи, тщательно прорисованные до мельчайших деталей, блестели под мягким светом зачарованного потолка, намекая на волшебные глубины, из которых он был вызван. Глаза Луны сияли детским восхищением, зрелище анимационной татуировки вызывало восторг, который был столь чистым, насколько заразительным. Рольф рядом с ней казался на грани академического экстаза, его взгляд был взглядом человека, только что обнаружившего редкое сокровище. Гермиона могла видеть сдержанное желание исследовать каждый дюйм магического создания, что было свидетельством его страсти к волшебным существам. — Они очень добрые, — сказала Луна с той уверенностью, которая исходила от глубокого понимания существ, которых другие часто не могли понять. Вокруг стола Гарри и Рон обменялись скептическими взглядами, их опыт с драконами был куда менее благосклонным. Но Рольф с серьезным видом кивнул в знак согласия с женой, и Гермиона тоже почувствовала, как кивает. Она вспомнила свою встречу, первобытное величие и неожиданную доброту опаловоглазого дракона — воспоминание, которое оставалось ярким в ее памяти. Громко она подтвердила слова Луны, в то время как перламутровые чешуи дракона ловили свет, переливаясь и меняясь в завораживающем танце цветов. Когда Луна подняла взгляд, чтобы встретиться с ее глазами, на ее губах была знающая улыбка — улыбка, которая как будто говорила, что она видит больше, чем кажется. — Ты счастлива, — заметила Луна, простое утверждение, наполненное истиной. Насколько сдержанно, но Гермиона кивнула, и в их общении был такой же глубинный смысл, как если бы она прокричала это счастье с крыши дома. Улыбка Луны расширилась, став зеркалом радости, которую она почувствовала в своей подруге. Гермиона с неохотой двинула руку, сигнализируя об окончании представления. Дракон, послушный невысказанному приказу своей хозяйки, начал свой изящный отступ. Он полз обратно через ее плечо, крылья сложились, чтобы облегчить путь. И вот, как и было, он исчез из виду, вернувшись в святилище ее спины, оставив за собой след теплоты и ощущение магии, которое витало в воздухе, как эхо хорошо произнесенного заклинания. Воздух в комнате стал тяжелым от торжественности, когда начались речи, тишина опустилась, как покрывало, на собравшихся ведьм и волшебников. Низкорослый волшебник встал со своего места, его мантия касалась пола, он прочистил горло и начал говорить к толпе. Его голос был гудящим эхом в величии зала, он говорил о потерях, которые были еще слишком близки, о храбрости, которая навсегда останется в истории, и о почестях, которые заслуживают те, кто сражался в тени террора Волан-де-Морта. Гермиона оказалась среди толпы, ее взгляд скользил по головам зрителей, а мысли блуждали где-то далеко. Слова, предназначенные для вдохновения и увековечения памяти, казались ей утратившими свою значимость, как будто они фильтровались через пышность и церемониальность, придающие событию налет чего-то грязного. Великолепие всего этого превращало глубокие жертвы в зрелище, и в ее душе это вызывало неудобство. Она не могла не задуматься, не было ли ее отвращение к таким торжественным церемониям результатом ее выбранного пути, тех пяти лет самоналоженного изгнания, которые отшлифовали ее и сформировали таким образом, с которым она до сих пор пыталась примириться. За эти годы она выросла, училась и действовала, ее опыт стал горнилом, которое преобразило ее саму. Может быть, размышляла она, если бы она вернулась раньше, если бы не позволила миру так полностью изменить ее за пределами этого сообщества, она могла бы найти утешение в знакомстве этого собрания. Она могла бы сидеть среди них, разделяя общую память, не испытывая внутреннего сопротивления. Но пока речь волшебника продолжала гудеть, Гермиона не могла избавиться от ощущения отчужденности, которое обвивало ее, как вторая кожа. Она была здесь, но не была частью их — больше не была. Война изменила их всех, но последующие годы переписали ее так, что эти священные залы и их обитатели больше не могли ее вместить. Комната взорвалась бурными аплодисментами, резко вырвав Гермиону из ее задумчивости. Аплодисменты грохотали, отскакивая от стен, но ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что море ожидающих взглядов обращено именно к ней. Глаза Джинни сверкали с волнением, она подавала знак встать, и в этот момент Гермиона поняла — ее имя было названо, пока она была поглощена мыслями. Она встала, немного смущенная, чувствуя укол стыда за свою невнимательность. С каждым шагом к сцене она остро ощущала взгляды множества глаз, следящих за ней, анализирующих каждое ее движение. Когда она поднялась на трибуну, ее конечности стали неуклюжими, и привычная грация оставила ее под тяжестью публичного внимания. Приветствующее ее присутствие Кингсли Шеклболт протянул руку, теплую и крепкую. Рукопожатие словно вернуло ее в реальность, и она смогла излучить маленькую, искреннюю улыбку, когда он вручил ей Орден Мерлина. Гермиона быстро пробежала глазами по цитате — «Присужден за акты исключительной храбрости во Второй волшебной войне» — слова, которые казались одновременно огромными и недостаточными, чтобы охватить все, что они пережили. Когда Кингсли накинул медаль с ярко-зеленой лентой на ее шею, золотой диск казался осязаемой мерой ее самопожертвования, он тяжело давил ей на грудь. Вспышки фотоаппаратов подчеркивали этот момент, запечатлевая ее для потомков, застывшую во времени как героиню войны. Несмотря на почет, все, о чем могла думать Гермиона, — это то, как вес медали казался несоразмерным легкости бытия, которую она искала. В этом было нечто ироничное: холодный металл на ее коже напоминал не только о достигнутом, но и о том, что было утрачено. Когда ее мягко направили к подиуму, шум в комнате стих, и наступило ожидание, как если бы все пространство вокруг нее сжалось. Где-то в глубине сознания она знала, что от нее ожидается речь, но реальность того, что она стояла здесь, являясь единственным объектом внимания для каждой ведьмы, каждого волшебника и каждого магического существа, была совсем другой. На мгновение, которое казалось намного дольше, чем оно было на самом деле, Гермиона стояла в молчании, ее мысли странным образом были пустыми. Это ощущение было для нее чуждым — та девочка, которая всегда первой поднимала руку на уроках, та женщина, чей голос поднимался в защиту против тьмы, теперь оказалась потерянной в море лиц. Слова, которые обычно были ее верными союзниками, казалось, покинули ее. Она почти слышала тиканье часов где-то вдалеке, отсчитывающее секунды тишины. В воздухе витало ощутимое напряжение, все затаили дыхание, ожидая, когда она начнет. Гермиона молча посмотрела на своих друзей, их лица сияли гордостью и ободрением. Молчаливая поддержка Рона, едва заметный кивок Гарри и теплота в глазах Джинни зажгли в ней искру. Глаза Гермионы опустились на полированное дерево трибуны, ее руки слегка коснулись ее краев, удерживая ее в реальности момента. Она чувствовала на себе взгляд каждого человека в зале, воздух был наполнен ожиданием. Глубоко вздохнув, она подняла голову, выпрямив спину, как будто укрепляя свою решимость. Ее речь началась медленно, слова выходили с особой осторожностью. Здесь нужно было пройти по тонкой грани, признав заслуги Министерства, но не выражая явной благодарности — они не всегда были такими союзниками, какими себя представляли. Она также не хотела принижать их усилия; это был вечер признания. — Я глубоко благодарна, — голос Гермионы стал крепче, — что могу стоять перед вами, не как одиночная фигура, а вместе с эхом тех, кто сражался и тех, кто пал; с друзьями, которые сформировали меня, поддерживали меня и во многом определили саму сущность этого признания. Ничто из этого — ничто из того, что мы достигли — не было бы возможным без них, — сказала она. Ее слова были как гобелен, соединяющий прошлое с настоящим, чествуя тех, кто был с ней, и тех, кто не мог быть здесь. Ее сердце болело за тех, кто не присутствовал, за недостающие нити. Когда она замолчала, погрузившись в раздумья, в толпе воцарилась тишина. Когда она снова заговорила, ее голос был мягким, но в нем слышалась твердая убежденность, которая нашла отклик в тихом зале. — Путешествия последних пяти лет научили меня одной универсальной истине: храбрость не является исключительной чертой какого-то одного человека. Она не знает границ крови или права по рождению. Каждый человек, независимо от того, кто он и откуда он родом, обладает способностью отстаивать то, что правильно. Ее мысли на мгновение обратились к Белле. Гермиона надеялась, что та слушает ее, надеялась, что выбранные ею слова преодолеют расстояние и тронут ее сердце. — Глядя в будущее, давайте помнить, что наши корни, хотя и определяют нас, не ограничивают нас. Нас определяет не то, откуда мы родом, а то, кем мы выбираем быть в настоящем — каждый день дает нам шанс стать лучше, чем мы были. Стать лучше. Стать добрее. Стать смелее. В последний раз оглядев зал, Гермиона отступила назад, донеся до всех свою мысль, а в ее сердце зародилась надежда на светлое будущее для всех. Наступила глубокая тишина, пока ее слова оседали в зале, а затем раздались аплодисменты — не громкие, а уважительные, и Гермиона постаралась не выглядеть так, будто убегает со сцены, возвращаясь на свое место.

***

Завершение формальностей стало словно заклинанием, освободившим напряжение, которое сковывало всю комнату. С легким взмахом невидимых палочек, строгая расстановка столов и стульев Министерства растворилась, уступая место сверкающему танцевальному полу. Оркестр, состоящий из волшебных музыкантов, сыграл первые аккорды, и ноты заполнили воздух, осязаемые, как висящие в пространстве украшения. Гермиона, чьим первым инстинктом было найти убежище в тенях, почувствовала твердое прикосновение руки Рона, который потянул ее прочь от ее укрытия. Их танец был далеким от грациозности, их шаги больше говорили о решимости, чем о элегантности, но в неловкости было что-то очаровательное, напоминание о множестве пережитых и пережитых моментах. Смех Рона, теплый и заразительный, невольно вызвал улыбку на губах Гермионы. Гарри подошел следующим, протягивая руку с братской теплотой. Он танцевал сдержанно, его движения рассказывали о его обучении в аврорате — точные, но плавные, контрастируя с энергичной пляской Рона. Джинни подхватила ее следом, их танец был вихрем огненной энергии, отражением духа Уизли, который всегда был для Гермионы маяком. Потом настал черед Луны, ее движения были игривыми и неожиданными, уводя Гермиону в танец, который был скорее полетом фантазии, чем серией шагов. Своей точностью и легкостью следовал Рольф, танцевал с такой же грацией, как и наблюдал за природой, его движения были такими же сложными, как те узоры, что он видел в животных. Драко подошел, протягивая руку, молчаливое перемирие, предложенное в виде танца. Несмотря на его изменившееся поведение за последние несколько месяцев, этот жест все равно был неожиданным для Гермионы. Танцы плавно перетекали один в другой, бесшовный поток движений, не оставляющий места для мыслей, только чистое, захватывающее ощущение настоящего. Смех вырвался из нее, искренний и безудержный. В первый раз за этот вечер Гермиона почувствовала себя полностью присутствующей, увлеченной радостью момента, ее тревоги исчезли, когда она позволила себе просто быть, окруженной друзьями, унесенной музыкой и объятиями самой магии жизни. На мгновение, поглощенная пульсацией праздника, мысли Гермионы снова унеслись к Беллатрикс. На этот раз это не было стремлением убежать к ней, а скорее желанием, надеждой, что Белла могла бы быть здесь, разделяя радость и освобождение вечера. Под музыку, что серенадой звучала для толпы, и смех, служивший хоровым сопровождением веселья ночи, Гермиона позволила своему воображению нарисовать яркое изображение Беллы на балу. Она представляла Беллатрикс с грацией того, кто привык к аристократичным оборотам и шагам танца, но обладающую врожденной элегантностью, которая бы сияла, независимо от ее воспитания. В воображении Гермионы Белла была ослепительной, возможно, в потрясающем платье, которое словно шептало по танцевальному залу с каждым четким шагом, или, может быть, она выбрала бы резкий контраст в виде тщательно подобранного костюма, создавая эффектную фигуру среди кружащихся платьев. Гермиона почти чувствовала, как рука Беллы крепко сжимает ее руку, уверенная и твердая, а другая рука нежно лежит на ее пояснице. Танцуя, Гермиона представляла, как взгляд Беллы прикован к ее глазам, и в нем нет ни следа от прежних ожесточенных сражений, только глубина момента, который они делят. В этом воображаемом мире Белла вела с уверенностью, скрывающей ее привычную ярость, направляя ее в танец, в котором Гермиона чувствовала себя любимой, драгоценной, словно в этом заколдованном зале именно она была точкой, вокруг которой вращается весь мир. С ее губ сорвался вздох, нежная смесь тоски и удовлетворения, и фантазия растворилась вместе с нотами звучащей мелодии, став тихим, личным утешением на фоне всеобщей радости. Когда последние аккорды чарующей музыки растаяли в воздухе, Гермиона ощутила тепло в груди, легкость, которой не чувствовала уже давно. Она искренне улыбалась, ее взгляд встретился со взглядом Драко, человека, который прошел долгий путь от насмешливого мальчика, каким когда-то был. Но выражение лица Драко внезапно изменилось, его улыбка дрогнула, когда он посмотрел на что-то или на кого-то за ее плечом. Перемена была столь резкой, что улыбка Гермионы погасла, а чувства насторожились. — Позвольте? — голос прозвучал мягко и уверенно, с оттенком силы, который сразу привлек ее внимание. Она обернулась, ее сердце забилось быстрее, не от танца, а от неожиданности. Подошедший волшебник излучал присутствие, заполнявшее пространство вокруг нее. Он принадлежал к тем мужчинам, чье появление в любой комнате вызывало молчаливое восхищение. Высокий, с осанкой, говорящей о силе без грубости, с широкими плечами, придающими ему внушительность и элегантность одновременно. Темные волосы резко контрастировали с бледной кожей, они были откинуты со лба в тщательно продуманной небрежности, придавая ему вид изысканный и в то же время продуманный. Эти глаза были светло голубыми, пронзительными, из тех, что не просто смотрят, а видят насквозь. В них читалась острота, почти обезоруживающая интенсивность. Гермиона узнала этот взгляд. Именно эти глаза смотрели на Беллатрикс в зале суда с обвинением, тяжелым, как заклинание, обвиняя ее в верности Волан-де-Морту и слой за слоем срывая браваду холодной уверенностью. Гермиона медленно вдохнула, мысли стремительно закрутились. Его правильные черты отражали уверенность человека, осознающего собственную силу. Она знала его не по имени, а по роли. Прокурор, чьи слова били не слабее заклинаний, способный держать зал суда в напряженной тишине каждым четко выверенным аргументом. Он притягивал. И Гермиона одновременно почувствовала интерес и настороженность. Лицо Драко замкнулось, глаза сузились. Мужчина перед ней лишь усмехнулся, его губы изогнулись в понимающей, почти хищной улыбке, признающей напряжение без единого слова. — Не хочу мешать, — произнес он мягким, уверенным голосом с явной ноткой снисходительности, отчего спина Гермионы выпрямилась. Его взгляд скользнул к Драко с пренебрежительным блеском и вернулся к ней. — Хотя зачем упускать возможность для улучшения? Прежде чем Гермиона успела ответить, он взял ее за руку с привычной уверенностью человека, привыкшего добиваться своего. Его хватка была твердой. Отточенным движением он вовлек ее в вальс, и музыка словно подчинилась его вторжению. Мысли Гермионы мчались, хотя тело послушно следовало за ним, ее шаги совпадали с его с точностью, скрывающей внутреннее смятение. Краем глаза она заметила, как Драко отступает, его челюсть напряженно сжалась. — Должен признать, приятно познакомиться с вами вне официальной обстановки, — сказал мужчина, когда они закружились по залу. — Я Самуэль Фоули. Думаю, вы видели меня за работой во время процесса. Также я представляю Англию в Международной конфедерации магов. В его голосе звучала гордость, уверенность человека, привыкшего к собственному весу, и это неприятно задело Гермиону. Она встретила его светло голубой взгляд своим, холодным и внимательным. — Уверена, удовольствие действительно ваше, — ответила Гермиона ровным голосом, хотя внутри вовсе не ощущала спокойствия. Его высокомерие ощущалось отчетливо. Оно напоминало ей, как он обращался с Беллатрикс на процессе, жестко и безжалостно, вновь и вновь ставя под сомнение ее разрыв с Волан-де-Мортом. А его пренебрежение к Драко лишь усилило ее неприязнь. Фоули рассмеялся, но смех не коснулся его глаз. — Уверенная и умная. Понимаю, почему вы были лучшей на курсе, мисс Грейнджер. Гермиона заметила, что он упомянул лишь ее академические успехи. Холодный расчет. Тонкий способ утвердить власть и отодвинуть ее личную жизнь в тень. Она вспомнила предупреждения Дэнфилда. Среди них будут враги, скрытые за маской вежливости. И, танцуя с Фоули, ощущая слишком твердую руку на своей спине, Гермиона не могла избавиться от мысли, что вальсирует с противником. Музыка набирала силу. Фоули вел безупречно, его движения были отточены и почти гипнотизировали. Но Гермиона не поддалась очарованию. За его точной улыбкой скрывались невысказанные мысли, и холод в светло голубых глазах не исчезал. Танец напоминал движение по идеально гладкому льду, красиво на поверхности, но коварно скользко под ногами. — Вы действительно звезда этого вечера, не так ли, мисс Грейнджер? — заметил Фоули мягким, почти бархатным голосом, в котором все же ощущалась режущая острота. Гермиона сохранила самообладание и не отвела взгляда. — Это всего лишь признание заслуг, мистер Фоули, — ответила она ровно. — О, это куда больше, — возразил он, закружив ее под своей рукой и снова притянув к себе. — Такая честь говорит о многом. О вашем, как бы выразиться, уникальном пути и нынешних связях. Его взгляд скользнул к медали на ее шее, и Гермиону пробрал холод, никак не связанный с вечерним воздухом. — Я предпочитаю думать, что это признание работы по восстановлению и объединению, — осторожно сказала она. Улыбка Фоули едва заметно расширилась. — Объединение, разумеется, — протянул он, не сводя с нее пронизывающего взгляда. — Но единство часто требует компромиссов, вы согласны? Слияния старого и нового, света и тьмы. Гермиона стремительно анализировала каждое слово, каждую интонацию. Фоули играл, но она не собиралась позволить ему устанавливать правила. — Компромиссы возможны, но не ценой принципов, — ответила она твердо, продолжая двигаться в ритме вальса. В его глазах мелькнуло что-то трудноуловимое. — Принципы вещь хрупкая. Все зависит от точки зрения. Роскошный зал плавно кружился вокруг них, Фоули вел уверенно, а его взгляд оставался тревожно внимательным. В нем ощущалась хищная грация, словно у черной пантеры, скрытой под обликом джентльмена. Остальные танцующие сливались в размытое полотно красок, не вызывая у Гермионы никакого интереса. Все ее внимание сосредоточилось на словах Фоули, каждое из которых несло двойной смысл и грозило прорезать тонкую ткань вечерней вежливости. — Ваша работа с Беллатрикс Лестрейндж… достойна похвалы, — начал Фоули, его голос был низким шепотом, который слышала только Гермиона. — Заняться разумом такой… сложной личности требует уровня преданности, который действительно… исключителен. Рука Гермионы в его ладони немного напряглась, почти незаметно. Она знала, что он делает, понимала, что он намекает на слухи и шепот, что между ней и Беллатрикс есть нечто большее, нечто, выходящее за рамки профессиональных отношений целителя и пациента. — Это не преданность, — поправила ее Гермиона, взгляд ее стал твердым. — Это вера в возможность изменений, в искупление. — Конечно, — сказал Фоули, его светло голубые глаза сверкнули невысказанным вызовом. — Но, если вложить столько времени и усилий, можно подумать, где заканчивается профессиональный долг и начинается личный интерес. Намек висел между ними, молчаливое обвинение, скрытое под прикрытием притворного восхищения. Гермиона почувствовала всплеск раздражения, желание защитить себя и Беллатрикс, поставить Фоули на место, но она знала, что должна быть осторожной. — Каждый способен на изменения, — ответила она ровно. — А мой интерес исключительно в применении магического закона и исцелении разума. Все, что выходит за эти рамки, не имеет значения. Улыбка Фоули не изменилась, но его глаза сузились, как будто он был готов разбирать ее на части. — Конечно, мисс Грейнджер, ваше профессионализм не вызывает сомнений, — сказал он, но акцент на «профессионализме» подразумевал совершенно обратное. — Просто ваш успех с Беллатрикс — это довольно горячая тема. Это много говорит о вашей… убедительной натуре. Гермиона сдержала желание вырвать свою руку, но решила не отвечать. Улыбка Фоули стала шире. — Ваша преданность действительно примечательна, мисс Грейнджер, — добавил он, его голос стал низким мурлыканьем, полным двойных смыслов. — Такой личный интерес в реабилитации кого-то столь… запятнанного. Это действительно достойно восхищения. Гермиона почувствовала всплеск негодования от его тона, но сохранила нейтральное выражение лица. — Беллатрикс Блэк была пациентом, нуждающимся в исцелении разума, — сказала она, придавая голосу профессионализм, которого она в тот момент не чувствовала. — Это то, что должен делать любой целитель. — Ах, но вы ведь не просто целитель, не так ли? — в ответ тонко поддразнил Фоули, закружив ее еще раз и вернув в свой объятия. — Ваши таланты выходят за рамки обычного. А ваше, скажем так, сердце? Оно углубляется в такие сферы, от которых другие, возможно, предпочли бы воздержаться. Его слова звучали как ловушка, каждый из которых был шагом в лабиринте без явного выхода. Гермиона понимала, что он поддразнивает ее, пытаясь вытащить какие-то секреты или спровоцировать реакцию, которую можно было бы использовать в своих целях. — Нет такой глубины, в которую мы не должны быть готовы пойти ради исцеления, — ответила Гермиона твердо, хотя в ее душе нарастало беспокойство. — И нет таких барьеров, которые помешали бы нам делать то, что правильно. — Даже если «право» приводит вас к сомнительному обществу? — Фоули приподнял бровь, его глаза зафиксировались на ее с такой интенсивностью, что это казалось почти навязчивым. Гермиона почувствовала, как ее мысли мчатся. Она ощущала остроту разговора, как будто танцевала на лезвии меча. — Общество, которое мы поддерживаем ради исцеления, никогда не сомнительно, — сказала она, ее голос стал твердым, как сталь, отражая силу ее решимости. — Важна не внешность, а намерение. Улыбка Фоули растянулась, словно он получал удовольствие от этого словесного поединка. — Намерения могут быть такими же туманными, как безлунная ночь, — прошептал он, когда танец поднес их лица так близко, что ее дыхание смешивалось с его. — А восприятие может быть таким же откровенным, как рассвет. Музыка продолжала играть, как будто времени не существовало, каждый аккорд становился еще одним моментом в беспокойном обществе Фоули. Гермиона считала шаги вальса, пытаясь уравновесить свои мысли с ритмом танца. Она почувствовала, как ее внутренний мир опустошается — насколько Фоули действительно знал о ней и Беллатрикс, и насколько хрупким был тот баланс, который она пыталась сохранить. Когда они повернулись, Фоули снова заговорил, его голос был гладким, как шелк: — Я слышал, что в больнице Святого Мунго довольно настойчиво искали ваши таланты. Жаль, что вы отклонили их предложения. Можно подумать, что вы что-то или кого-то ждете? Его слова повисли в воздухе, тяжелые от скрытых намеков. Мысли Гермионы метнулись — это была обычная беседа или целенаправленный допрос? Она тщательно выбрала слова, ее тон стал острым, как разбитое стекло. — Я не «жду», мистер Фоули, — возразила она, глаза ее сверкали раздражением. — Я просто расставляю приоритеты и не кидаюсь на каждую возможность, которая стучится в мою дверь. В отличие от некоторых, я верю в завершение того, что я начала. Улыбка Фоули расширилась, словно ее явное недовольство было именно той реакцией, которую он и ожидал. — Достойная преданность, — заметил он с ухмылкой. — Но не стоит упускать возможности. В конце концов, больница Святого Мунго — престижное учреждение. Гермиона чувствовала взгляды других танцующих на себе, ощущая напряжение в их обмене взглядами. — Возможно, — согласилась она с натянутой улыбкой, — но я вполне довольна своей работой сейчас. Изменения не происходят за одну ночь, и уж точно не случаются, когда с места на место скачешь. Вальс продолжался, и с каждым шагом слова Фоули казались эхом зловещего подтекста мелодии. — Я читал ваши работы. Ваши исследования по магическим повреждениям просто революционны, — начал он, его голос был как бархатный шепот. — Представьте, каких успехов вы могли бы добиться в отделении длительного пребывания. Например, Лонгботтомы могли бы извлечь большую пользу от столь преданной работы. Гермиона сжала челюсти. Намек был очевиден: ее связь с Беллатрикс означала пренебрежение своим долгом перед жертвами Беллатрикс. — Мои усилия направлены туда, где я считаю, что они принесут наибольшую пользу, — сказала Гермиона спокойно. — Исцеление — это не вопрос общественного мнения, это личное призвание. Фоули мягко рассмеялся, и смех не звучал искренне. — Конечно, конечно. Благородно, действительно. Но нельзя не задаться вопросом, заслуживают ли менее знаменитые, чем Лестрейндж, ваши уникальные таланты. Терпение Гермионы начало сдаваться, но она держала тон ровным. — Каждый человек заслуживает шанс на искупление и исцеление, мистер Фоули. Путь к выздоровлению сложен и не для слабых духом. Он наклонился ближе, когда они продолжали танцевать, его дыхание шепотом касалось ее уха. — Ах, а что насчет сына, который смотрит в глаза своим родителям и видит лишь чужих людей? Как насчет его боли? Упоминание Невилла и его родителей было ниже пояса, и Гермиона почувствовала вспышку гнева от бездушности Фоули. — Вы говорите о вещах, которые не понимаете, мистер Фоули, — ответила она резко. — Использовать трагедию Невилла в вашей извращенной игре — ниже всякого достоинства. Он просто улыбнулся, являясь воплощением невиновности. — Я всего лишь веду беседу, мисс Грейнджер. В конце концов, мы все танцуем в темноте, не так ли? Пытаемся найти проблеск признания в пустоте. Танцевальный зал был похож на шахматную доску, и Гермиона чувствовала себя ферзем, который пробирается через лабиринт пешек и коней, каждый шаг даваясь с точностью и осторожностью. Взгляд Фоули содержал искорку, которая выдавала скрытое знание, и Гермиона поняла, что он играет в опасную игру. — Вы так многим пожертвовали, — начал Фоули, его голос приобрел тон притворного сочувствия. — Война забрала у нас много, в том числе, если верить слухам, память ваших родителей. Сердце Гермионы пропустило удар. Его беззаботное упоминание о ее родителях было преднамеренной провокацией. — Слухи часто имеют мало общего с реальностью, мистер Фоули, — ответила она, ее голос оставался спокойным, несмотря на бурю внутри. — И решения, которые я принимаю, — это мои проблемы, а не чьи-то еще. Фоули кивнул, изображая понимание. — Конечно, такие слухи — не больше, чем пустая болтовня. Подумать только, что вы использовали бы такую магию против своих собственных близких… — Он замолчал, покачав головой с притворным содроганием. — Какое облегчение слышать, что это не так. Такие поступки поставили бы вас в компанию сомнительных людей, вроде… ну, скажем, некоторых личностей, с которыми мы оба столкнулись в суде. — Мистер Фоули, проводить параллели там, где их нет, — опасное занятие, — сказала она, ее голос звучал с предупреждением. — Я бы посоветовала вам воздержаться от подобных клеветнических сравнений. — Я всего лишь делаю наблюдение, мисс Грейнджер, — ответил Фоули, улыбнувшись хитро. — В конце концов, Министерство — это место, где много мнений и слухов. Некоторые считают, что в определенных обстоятельствах любой может быть доведен до крайностей. Танец продолжался, и Гермиона чувствовала, как она проходит через лабиринт несказанных слов и скрытых выпадов. Голос Фоули был мягким, звуком, который она начинала ненавидеть с каждой новой партией музыки. — Я слышал рассказы о вашем, скажем так, авантюрном духе, мисс Грейнджер, — сказал Фоули, в его тоне скрывалась угроза, несмотря на приятность разговора. — Ваши недавние путешествия вызвали немалый интерес у тех из нас, кто умеет прислушиваться к скрытым вещам. Разум Гермионы метался, ее молчание было преднамеренной защитой, чтобы не выдать лишнего. Она знала силу невысказанных слов и выбирала свои с осторожностью опытного дипломата. — Интерес часто путают с беспокойным любопытством, — осторожно ответила она. — Уверена, что человек вашего положения в Министерстве понимает разницу между исследованием границ закона и их нарушением. Улыбка Фоули не достигала его глаз. — Действительно, я понимаю. И все же ваши усилия за границей говорят о довольно… смелом предприятии. Успокаивает то, что такой ценнейший актив, как вы, снова на британской земле. Слово «актив» висело между ними, заряженное намеком на утилитарную ценность, а не на личную свободу. Гермиона почувствовала вспышку гнева, но сохранила лицо спокойным, ее глаза не выдавали бурю внутри. — Человек делает то, что должен, — сказала она, ее голос был ровным. — Что касается моего возвращения, мистер Фоули, уверяю вас, это не знак неудачи и не прекращение моего стремления. Музыка начала замедляться, ее темп отражал сжимающееся чувство в груди Гермионы, когда она осознала, что танец близится к концу — как и передышка от скрытых угроз Фоули. — Это хрупкий баланс, не так ли? — задумчиво сказал Фоули, его голос был тихим, почти заглушенным исчезающей мелодией. — Проходить через опасные воды наших прошлых поступков, особенно когда они связаны с определенными кругами. Гермиона почувствовала, как по ее спине пробежал холодок — безмолвное признание опасности, которую скрывали его слова. — Наше прошлое формирует нас, — ответила она ровным голосом, — но оно не определяет наше будущее. — Ах, сказано как истинным моралистом. И все же даже у лучших из нас есть главы, которые мы бы предпочли оставить закрытыми, не так ли? — Его глаза искали ее взгляд, проникая в нее, выверяя, вычисляя. — Ваша, скажем так, «защита» потенциального искупления Беллатрикс заслуживает уважения. Смелая позиция, которая, безусловно, не осталась незамеченной внутри стен Министерства. Каждое слово Фоули было как колючий крючок, рассчитанный на то, чтобы ее сбить с толку. Гермиона знала, что должна быть осторожной и не позволить себе попасть в ловушку, выдав слишком много о себе. — Я верю в способность к изменению, — сказала она твердо, — в потенциал для роста. Если Министерство разделяет эту точку зрения, это признак прогресса, а не влияния. Выражение Фоули изменилось, он хитро признал дуэль, в которую они были втянуты. — Действительно. И такой прогресс создает интересный прецедент. Он говорит о готовности Министерства — и нашей собственной — принять возможность искупления. Мощная мысль, мисс Грейнджер. Когда последний звучный аккорд танца эхом пронесся по великому залу, Гермиона осталась неподвижной, а тепло толпы вокруг нее не смогло развеять тот холод, который привнесли слова Фоули. Он наклонился ближе, легкая улыбка играла на его губах, его голос был шепотом, предназначенным только для ее ушей. — С воспоминаниями дело обстоит непросто, — сказал он, его глаза буквально пронзали ее взгляд. — Забери их слишком много — и человек теряется навсегда. Хрупкий баланс, не так ли? Воздух между ними стал густым от невысказанного смысла. Разум Гермионы метался, перед ее глазами промелькнули образы ее родителей, их лица, полные улыбок и незнания. Она почувствовала, как слезы подступают, но сдержала их, ее голос оставался ровным, хотя в нем ощущалась острота, как у змеиных зубов. — Чары памяти — это инструмент не только для защиты, но и для вреда, — ответила Гермиона, ее голос был стойким, несмотря на внутренний шторм. — Этическое использование этих чар, как я считаю, чаще всего зависит от намерений заклинателя, а не от самого заклинания. Улыбка Фоули не дрогнула; наоборот, она стала шире. — Конечно, мисс Грейнджер. Намерения имеют первостепенное значение. Танцевальный зал начал расплываться, как Гермиона почувствовала, как ее эмоции вихрятся — буря из вины, печали и нарастающей злости. Тяжесть ее прошлых решений, чар памяти, наложенных, чтобы защитить ее родителей, ощущалась как тяжелое свинцовое покрывало на плечах. Танец закончился, но она чувствовала себя далекой от покоя, как будто находилась в центре эмоциональной бури. Когда Фоули наконец отступил, его губы едва коснулись ее руки в насмешливом джентльменском поцелуе, Гермиона почти не почувствовала этого контакта. Его уход оставил пустоту, пространство вокруг нее было пустым, несмотря на толпу людей. Его губы были холодными на ее коже, но настоящий холод был тот, который посеялся глубоко внутри нее, холод, который ничто не могло согреть. Когда начался следующий танец, и толпа снова закружила ее, Гермиона оставалась одинокой фигурой в центре бури. Музыка стала далеким звуком в ее ушах, смех и разговоры других гостей были языком, который она больше не понимала. Встреча с Фоули потрясла ее, оставив бороться с тенями ее прошлого и неопределенностью ее будущего. В его следе Гермиона почувствовала себя обнаженной, уязвимой и глубоко взволнованной, последствия его слов и ее собственных поступков крутились в ее голове, как нескончаемое проклятие. Гул толпы, казалось, отдалялся, пока Гермиона оставалась прикована к месту, ее сердце билось яростным стаккато, отбиваясь о ребра. Лишь когда рука Гарри мягко, но решительно закрылась вокруг ее локтя, она вернулась в настоящее. — Гермиона, ты в порядке? — Голос Гарри прорезал туман ее мыслей, наполненный беспокойством. Его зеленые глаза искали ее взгляд, лоб нахмурен. — Что этот мерзавец Фоули хотел от тебя? — Его презрение к мужчине было ощутимо, слово «мерзавец» произнесено с ядом, который Гарри оставлял для немногих. Гермиона моргнула, остатки ее столкновения с Фоули исчезли, как дым. — Все в порядке, Гарри, — соврала она, ее голос едва слышен, слова были на вкус как пепел. Выражение Гарри стало более твердым, защитный огонь, который она хорошо знала, вспыхнул в нем. — Он что-то задумал, Гермиона. Я ему не доверяю. Она покачала головой и отошла, ее шаги ускорились, когда она начала пробираться через толпу незаметных гостей, их смех и болтовня резко контрастировали с холодным ужасом, который ее охватил. Она чувствовала Гарри прямо за собой, его голос был непрерывным потоком беспокойства. — Гермиона, подожди! Поговори со мной. Но его слова затонули в гуле крови в ее ушах, тихий эхом в голове до сих пор звучали угрозы Фоули. Ей нужно было уйти, собрать мысли, оценить последствия, разработать план. — Гермиона! Рука Гарри снова схватила ее за руку, на этот раз остановив ее бег. Они стояли среди моря людей, неподвижная точка в вращающемся мире. Она подняла взгляд, ее щит на мгновение упал, позволяя ему увидеть бурю в ее глазах. — Это не то, с чем я не справлюсь, Гарри, — сказала она, заставив себя улыбнуться, но эта улыбка не достигала ее глаз. Гарри продолжал держать ее за руку, его хватка была мягкой, но настойчивой, его глаза искали ее взгляд в поисках объяснений. — Гермиона, что он тебе сказал? — настаивал он, его голос звучал низко и беспокойно. Внезапная вспышка ярости прокатилась через Гермиону, горячая и неконтролируемая. Это были не только намеки Фоули, что подожгли ее, но все — и бал, и медаль, которая чувствовалась как оковы на ее шее, и беспокойство в глазах Гарри. Она устала быть объектом пристального внимания, спекуляций и заботы. С резким движением она вырвала руку из хватки Гарри и ускорила шаг, ее мантия шуршала по мраморным полам, когда она направилась в более тихие коридоры Министерства. — Гермиона, пожалуйста! — Голос Гарри последовал за ней, отражаясь от стен. — Давай просто поговорим об этом. Она резко развернулась, ее грудь вздымалась от ярости с каждым тяжелым вдохом. — О чем говорить, Гарри? О том, что Фоули — подлый червяк? Я это знаю. Я не идиотка, — огрызнулась она, ее голос был острым и полным ярости. Выражение Гарри смягчилось, его собственное разочарование уступило место пониманию. — Я знаю, что ты не идиотка. Но ты не можешь позволить ему влиять на тебя. Он просто играет в игры ради своей политической выгоды. — И вот почему я и не хотела приходить сюда сегодня, — ответила Гермиона, ее голос невольно поднялся. — Почему я не хотела быть здесь, в этой… в этой стране, где ничего не изменилось, где на каждом шагу только плохие воспоминания! Я даже не знаю, что я здесь делаю. Глаза Гарри стали умоляющими, его голос почти стал мольбой. — Не убегай от этого, Гермиона. От нас. Тогда до нее дошло — ясно и четко, как разрыв заклинания. Гарри думал, что она уйдет — уйдет от него, уйдет от всего, как она уже когда-то делала. И с пустым смехом Гермиона осознала горькую правду: именно этого она и хотела. Англия стала лабиринтом из призраков и теней, и она потеряла свой путь. — Я не убегаю, Гарри, — ее слова были холодными и отрывистыми. — Я возвращаюсь домой. С этими словами она резко развернулась, эхо ее шагов стало ясным прощанием. Она не оглядывалась, когда достигла одной из назначенных точек для Портключей, тихий уголок был резким контрастом с великолепием бала. Последний взгляд на это место, и Гермиона Грейнджер провела заклинание Портключа, ощущая знакомое влечение, которое унесло ее прочь.

***

Белла осторожно держала чашку чая между пальцами, ее тепло проникало в кожу, даруя маленькое утешение от пронизывающего холода, который, казалось, постоянно витал в доме Андромеды. Она никогда не была поклонницей праздничного настроения, ярких украшений и приторных мелодий, которые сопровождали сезон Йоля, даже до своей свадьбы. И вот она сидела здесь, в комнате, утопающей в красном, зеленом и золотом, наблюдая за вихрем, которым был Тедди Люпин, среди моря порванной оберточной бумаги и лент. Ее сестра, Андромеда, сидела рядом, мягкая улыбка освещала ее лицо, глаза следили за мальчиком с выражением обожания и тихого удовольствия. Тедди был воплощением детской радости, его волосы меняли цвета, синхронно с его смехом, зрелище, которое, несмотря на все, невольно тянуло уголки губ Беллы. — Он прямо-таки сила природы, не правда ли? — сухо заметила Белла, хотя в ее голосе звучала нотка привязанности, столь редкая для нее. Андромеда засмеялась, кивая. — Да, это точно. Напоминает мне кого-то, кого я знала в его возрасте — упрямого и полного жизни. Белла тихо фыркнула, наблюдая, как Тедди размахивает игрушечной метлой, его воображение, несомненно, унесло его в приключения, вкус которых она давно позабыла. — Да, что ж, полагаю, это семейное, — признала она. Произошла пауза, уютное молчание, прежде чем Белла решилась заговорить снова, взгляд, все еще фиксированный на Тедди. — Ты когда-нибудь об этом думаешь, Энди? Как быстро все меняется? — Ее голос стал мягче, почти тоскующий. Андромеда протянула руку, положив ладонь на руку Беллы. — Каждый день, — шепотом ответила она. — Каждый день, глядя на него, я вспоминаю, как все мимолетно — как это драгоценно. Смех Тедди разнесся по комнате, яркий, живой звук, который заполнил пространство, на мгновение прогоняя призраков мыслей Беллатрикс. И в этот момент, окруженная хаосом праздника и невинностью юности, Беллатрикс позволила себе почувствовать проблеск счастья. — Цени это, — сказала Белла, больше себе, чем Андромеде. — Пока все это неизбежно не изменится. Андромеда сжала ее руку, молчаливый пакт между ними. На фоне веселого какофония Беллатрикс удивилась, насколько глубоко она откликнулась на тепло, которое проделки Тедди пробудили в ней — ощущение, которое усиливалось мыслями о Гермионе. Накануне вечером голос Гермионы, наполненный помехами, прорезал эфир Волшебного радио, произнося речь благодарности, полную смысла. Беллатрикс слушала, расслабившись в уединении темной комнаты, когда Гермиона говорила с красноречием и страстью. Было нечто в ритме ее речи, особенная интонация, когда она касалась тем, которые безусловно были близки самой Беллатрикс. Это было молчаливое признание, зашифрованное послание, предназначенное только для ее ушей, и оно пробудило в ней что-то — чувство, столь мощное, как любое заклинание. Планы на вечер были простыми, но наполненными ожиданием. Ужин с Гермионой, интимное мероприятие, где они могли бы сбросить груз праздников и просто быть вместе. Беллатрикс позволила себе насладиться этой предвкушенной мыслью, редкая улыбка коснулась ее губ. Она представляла, как будет разворачиваться вечер, разговор между ними таким же насыщенным и полным, как и пир, который они разделят. А потом — обещание уединения, близости. В ее воображении сцена была яркой: медленное раскрытие, снятие как буквальных, так и метафорических слоев, пока Гермиона не окажется перед ней, раскрытая и беззащитная. Может быть, она позволит Гермионе надеть медаль. Концепция раскрытия Гермионы, погружения в слои ее сложной личности и открытия даров ее интеллекта и духа была заманчивой. Это было стремление, которое Беллатрикс рассматривала с сосредоточенностью охотника и страстью любовницы. Радостные крики Тедди на мгновение вернули ее в настоящее, к мишуре и сверкающим огонькам, но предвкушение вечера осталось, тайное волнение, спрятанное в ее груди. Ее размышления прервала понимающая взгляда Андромеды, едва заметно приподнятая бровь, не требующая слов. Белла просто кивнула, молчаливое признание без слов в том, что сестра понимает. Ее взгляд снова вернулся к Тедди, который просил помощи с новой игрушечной метлой. С искренней улыбкой Белла отложила мысли о будущем вечере и сосредоточилась на радости настоящего, на смехе своего правнука и на семье, которая приняла ее обратно. Знакомый звук сработавшего камина был сигналом для общей паузы в комнате, моментального затишья, когда зеленое пламя вспыхнуло и уступило место фигуре Гарри Поттера. Его появление было похоже на заклинание, которое заставило радостный хаос немного затихнуть. Тедди, его лицо ярко светилось от улыбки, которую только ребенок на Рождество может носить, подскочил к Гарри и обнял его маленькими ручками, полными благодарности. — Спасибо за метлу, дядя Гарри! — голос Тедди был приглушен против пальто Гарри, но его искренность была ясна. Ответ Гарри был теплым, но в его голосе звучала усталость, которую могли расшифровать только те, кто знал его хорошо. — Пожалуйста, Тедди. И спасибо за шоколадки, они были вкусные, — его глаза на мгновение встретились с глазами Беллы, и в них мелькнула тень, прятавшаяся за стеклами его очков. Андромеда встала с грацией, которая, казалось, была наследственной в их семье, и обняла Гарри с искренним привязанностью. — С Рождеством, Гарри, — сказала она, в ее голосе звучала теплота сезона. — С Рождеством, Андромеда, — ответил Гарри, прежде чем его взгляд снова вернулся к Белле. — Беллатрикс, можно поговорить? — Тяжесть его взгляда была такой, что она сразу ощущала всю серьезность его просьбы. Брови Беллы нахмурились, молчаливое отражение ее беспокойства. Без слов она встала, ее движения были плавными, несмотря на внезапное сжатие в груди. Она повела его в кухню, пространство, которое обещало уединение, необходимое для их разговора. Как только дверь тихо захлопнулась за ними, приглушенные звуки из гостиной уступили место мягкому гудению волшебных приборов и далекому потрескиванию огня в камине. — О чем ты думаешь, Гарри? — голос Беллы был ровным, но в нем был явный оттенок настороженности. Ее руки скрестились на груди — оборонительная поза, от которой она не могла избавиться. Пальцы Гарри прошлись по его волосам — жест, который Беллатрикс узнала, как проявление его стресса. — Это Гермиона, — сказал он, и слова, казалось, застряли у него в горле. — Она… она не в порядке. Событие вчера вечером — оно сильно на ней сказалось. Мышцы в челюсти Беллы напряглись, на её лице появились глубокие морщины от беспокойства. — Что случилось? — потребовала она. Образ Гермионы в беде разжег огонь внутри нее. Он встретил ее пристальный взгляд, в его глазах тоже было беспокойство. — Прошлой ночью был один мужчина, Фоули, член Визенгамота, возглавляющий консервативную фракцию — та еще заноза. Он загнал ее в угол после церемонии — думаю, он сказал что-то, что… Ну, что-то, что задело ее. Она ушла раньше времени, аппарировала, прежде чем я успел… — Признание Гарри было прервано резким движением Беллы в сторону камина, готовой разорвать пространство, чтобы быть рядом с Гермионой. Признание Гарри было прервано резким движением Беллы к камину, она была готова рвануть через пространство к Гермионе. Гарри встал перед ней, преграждая путь. — Беллатрикс, подожди. Тебе нужно быть осторожной с Гермионой. Ее глаза опасно блеснули. — Я знаю, как разговаривать с женщиной, которую люблю. Слова вырвались, прежде чем она успела их сдержать, и повисли между ними, резкие и откровенные. На лице Гарри мелькнуло удивление, но его быстро сменило мрачное понимание. — Я… я не знал. Белла тяжело сглотнула, ее сердце бешено стучало. Правда была сказана, и теперь уже не было пути назад. Хотя, она и не хотела. Гарри заговорил снова, его голос был тихим. — Есть вещи, которые ты не знаешь о Гермионе. Вещи, которые даже я не знаю. Но последний раз, когда я слышал ее такой… сломленной, это было, когда она через камин сказала мне, что не вернется в Англию. Тяжесть его слов легла на Беллу, как плащ. Ее мысли стремительно мчались, пытаясь собрать воедино фрагментарное изображение прошлого Гермионы, с которым она была слишком осторожна, чтобы полностью исследовать. Та Гермиона, которую она знала, была сильной, несломленной. Но даже самые сильная воля имеет свою точку слома. — Я буду осторожна, — уверила его Белла, ее голос смягчился. — Но я не оставлю ее одну. Путь из кухни в гостиную казался блужданием в густом тумане, каждый шаг был тяжелым из-за серьезности их разговора. Ум Беллы был полон беспокойства и яростной защитной реакции, когда она вернулась в праздничный хаос гостиной, а за ней следовали торжественные шаги Гарри. Тедди и Энди прервали празднование, их лица выразили замешательство и беспокойство при виде мрачной решимости Беллы и озабоченной тени Гарри. Комната, недавно наполненная радостной какофонией Рождества, как будто затаила дыхание, а воздух наполнился невысказанными словами. Белла потянулась за каминным порошком, зеленые гранулы были прохладными и знакомыми на ее пальцах. Голос Гарри остановил ее, когда она подняла руку, готовая броситься в сеть и появиться рядом с Гермионой. — Беллатрикс, — позвал он, и она обернулась, тревога в ее венах смягчилась неожиданной мягкостью его тона. Гарри, казалось, пытался собраться с мыслями, взвешивая свои слова перед тем, как заговорить снова. — Гермионе повезло, что ты есть у нее. Это простое и искреннее заявление задело ее за живое. Беллатрикс Блэк, имя, которое когда-то вызывало страх, теперь признано Гарри Поттером как избранная Гермионы. Это было подтверждением перемены в ней, искупления, которое она искала и нашла в тихие моменты с Гермионой. На мгновение она почувствовала тепло его слов, резко контрастирующее с прохладой каминного порошка, который все еще держала в руке. Она кивнула Гарри, молчаливо поблагодарив его за признание. Затем, не говоря ни слова, она бросила порошок в камин, и пламя вспыхнуло ярким изумрудным цветом. «Домой», — четко произнесла она, и это слово стало талисманом, когда она сделала шаг вперед. Пламя охватило ее, и она исчезла из виду, оставив после себя комнату, вновь наполненную тихим изумлением.

***

Гермиона стояла посреди своей спальни, пространство вокруг нее было как картина ее жизни — как обыденной, так и волшебной. В комнате царила тишина. Единственный звук — мягкое шуршание ткани, когда она с точностью и заботой складывала ее. Каждое платье, лежавшее на кровати, было выбрано за его практичность и комфорт, что свидетельствовало о ее готовности к предстоящему путешествию. Ее пальцы скользнули по переплету книги рун, страницы которой были изношены от частого использования, а символы внутри были для нее такими же знакомыми, как линии на ее ладони. Это была опора в море неопределенности, в котором она оказалась, кусочек ее академической страсти, который она не могла оставить позади. Рядом с книгой в порядке лежали артефакты и инструменты — компас, указывающий на магический север, серебряный нож, покрытый чарами, изящная цепочка, которая вибрировала в присутствии темной магии. Каждый предмет был тщательно проверен по списку, который она держала в своей голове, списку, который она пересматривала бесчисленное количество раз. Вихрь ее палочки, и вещи начали сами укладываться в ее сумку, которая распахнулась, как пещера, намного более просторная внутри, чем казалось снаружи. Она смотрела, как они исчезают в глубинах сумки, и в ее сердце мелькнула едва уловимая боль, похожая на сожаление. «Должно хватить», — подумала она, пытаясь успокоить себя, — «по крайней мере, на сейчас.» Остальные ее вещи, остатки жизни, которая становилась все более далекой, должны были подождать. Она не могла думать о них, еще нет. Это была часть решения, к которому она не была готова — что оставить, что выбросить, какие части Гермионы Грейнджер перенесутся в эту новую главу. Наконец, она вспомнила о Живоглоте, своем верном спутнике сквозь годы бурь и перемен. Она отправила сову Рону немного раньше, короткую записку, которая была и просьбой, и прощанием. Она знала, что Рон позаботится о ее сварливом, рыжем друге, как только сможет, и это облегчило раненое сердце Гермионы, ведь она только что вновь вернула его. Сумка захлопнулась, ее содержимое было надежно защищено. Гермиона глубоко вздохнула, ощущая тяжесть решения, которое лежало перед ней. Она не знала, как долго будет отсутствовать, куда приведет ее путь на этот раз. Тишину в комнате внезапно нарушил звук шагов, быстрых и решительных, поднимающихся по лестнице. Руки Гермионы замерли над открытой сумкой, ее сердце сжалось от смеси страха и решимости. В шаге была мягкость, которую она хорошо знала — резкое противопоставление силе того, кому эти шаги принадлежали. Прежде чем она успела приготовиться, дверь спальни распахнулась, и Беллатрикс оказалась на пороге, имя «Гермиона» сорвалось с ее губ, едва оформленное и наполненное тревогой. Это слово повисло в воздухе, пока взгляд Беллатрикс скользил по фигуре Гермионы, замечая значительные перемены. Гермиона почувствовала себя вдруг обнаженной под этим взглядом, хотя была одета в самую практичную одежду. Плащ из драконьей кожи, который был ее защитой в самых опасных ситуациях, теперь казался предвестником отъезда. Ее ботинки, потертые и подогнанные под форму ее ног. Ремни и пряжки украшали ее тело не как элемент моды, а как необходимость, удерживая различные инструменты и сумки с магическими принадлежностями. Ее наряд завершали привычный комфорт рубашки и брюк, на которых были следы и воспоминания о прошедших приключениях. И затем были ее волосы, теперь коротко подстриженные, удерживаемые простой кожаной лентой, резко контрастирующие с длинными дикими локонами, через которые Беллатрикс проводила пальцами. Взгляд Беллатрикс наконец остановился на опаловой подвеске, которая мягко покачивалась на шее Гермионы, символе защиты от неизвестных угроз. Увидев ее, Беллатрикс, казалось, застыла на месте, в ее глазах возникли тысяча вопросов. Гермиона прочистила горло, стараясь успокоить голос. — Белла, — начала она, тщательно подбирая слова, — я не ожидала, что ты придешь сюда. Беллатрикс, казалось, обрела голос, хотя в нем слышались эмоции, которые она редко проявляла. — Что это значит, Гермиона? — ее глаза бегали по комнате, замечая упакованную сумку и атмосферу окончательности. — Куда ты уезжаешь? Воздух в комнате был наэлектризован, тяжелым от невысказанных страхов и неизбежного приближения прощания. Гермиона сжала челюсти, встретив взгляд Беллы, в глазах которой бушевало море эмоций. — Я должна уехать, — сказала Гермиона, и простота этой фразы противоречила бурному решению, которое привело к этому моменту. На лице Беллы быстро сменялись эмоции — недоверие, ужас, гнев, а затем, самое пронзительное, боль. — Почему сейчас? Почему так? — Ее голос дрогнул от грубой энергии, мощной смеси боли и гнева. Гермиона почувствовала, как боль Беллы тянет ее, тяжесть собственных поступков сжимает ее сердце. Но путь, который лежал перед ней, она должна была пройти в одиночку, и хотя ей было больно оставлять Беллу в таком состоянии, в игру вступили более серьезные силы, требования, которые нельзя было игнорировать или откладывать. — Потому что есть вещи, которые я должна сделать, Белла. Вещи, которые я не могу объяснить прямо сейчас, — ответила Гермиона, ее голос был ровным, хотя едва сдерживал боль от ее убеждений. С твердостью, рожденной необходимостью, Гермиона накинула сумку на плечо, ее содержимое было доказательством предстоящего путешествия. Она позволила себе на мгновение насладиться видом Беллы, запечатлеть в памяти очертания ее отчаяния, глубину ее заботы. Это было воспоминание, за которое стоило держаться. Затем, с той же решимостью, которая вела ее через самые темные моменты, Гермиона развернулась. Она прошла мимо Беллы, ее шаги были осознанными, отдаваясь эхом решимостью ее ухода. Она вышла за дверь, щелчок, когда она закрылась, стал мягким, но окончательным звуком, обозначившим конец короткой эпохи. Лестница заскрипела под поспешным весом ухода Гермионы, звук ее сердцебиения почти заглушался быстрыми шагами. Но затем к симфонии ее побега присоединился более тяжелый и отчаянный ритм — Белла шла за ней. У Гермионы сжалось сердце, каждый шаг давался ей с трудом из-за страха столкновения. Она слышала, как задыхающаяся Белла умоляет ее, преодолевая разделявшее их расстояние. — Что произошло прошлой ночью, Гермиона? Пожалуйста, мне нужно знать! — голос Беллы был полон отчаяния, в нем слышалась мольба, переполнявшая ее любовь и страх. Этот вопрос поколебал решимость Гермионы, вызвав вспышку гнева, когда она вспомнила прошлую ночь и хитроумные махинации Фоули. Это было бурное столкновение слов и эмоций, детали которого она едва могла уловить в хаосе своего нынешнего смятения. Гермиона остановилась на полпути, чувствуя тяжелый взгляд Беллы, устремленный ей в спину. Она медленно повернулась лицом к Белле, чье лицо было диким от гнева и в то же время излучало красоту, которая проникла глубоко в душу Гермионы, вызвав боль в ее сердце. Гермиона пыталась сохранить спокойствие, ее лицо оставалось маской нейтралитета, несмотря на шторм, бушующий внутри нее. — Ничего не произошло, — наконец выговорила она, ее голос был едва слышен, словно шепот среди бури их общей истории. Ложь повисла в воздухе, ощутимая и тяжелая, как барьер самосохранения, который Гермиона воздвигла между ними. Это был необходимый обман, защита от уязвимости, которую принесла бы правда. В глазах Беллы Гермиона увидела отражение своего собственного внутреннего конфликта, войны между инстинктивным желанием довериться женщине, которую она любила, и необходимостью защитить ее от теней, которые маячили на пути Гермионы. Напряжение в воздухе было таким, что его можно было бы разрезать палочкой. Шаг Беллатрикс к Гермионе был осторожным, почти колеблющимся, словно она боялась, что любое резкое движение может разрушить хрупкий момент между ними. — Куда ты едешь? — голос Беллы был тенью своей прежней силы, приглушенный тяжестью ситуации. Гермиона нерешительно пожала плечами, выражение ее лица превратилось в маску безразличия. — Во Францию, — сказала она, ее голос был настолько нейтральным, насколько могла она этого добиться. — У меня там… контакт. Кто-то, кто может знать информацию, которая мне нужна. Слово повисло между ними — «информация» — расплывчатое и неудовлетворительное. Гермиона видела, как в глазах Беллы множатся вопросы, голод за чем-то большим, за чем-то, что могло бы объяснить этот внезапный уход. Голос Беллы был тихим шепотом, хрупким, как тайна. — Как долго ты будешь отсутствовать? Гермиона снова пожала плечами, ее взгляд устремился куда-то за пределы комнаты, за стены, которые были свидетелями стольких событий в их жизни. — Не знаю, — призналась она, и это была правда. — Если у него нет того, что мне нужно, я могу быть где угодно… на любое время. Это было признанием неопределенности, осознанием хаотичного пути, который лежал впереди. Гермиона видела, как ее слова подействовали на Беллатрикс, как ее лицо потемнело, как руки, казалось, искали что-то, за что можно было бы ухватиться. — Почему ты это делаешь? — Слова прозвучали едва ли громче шепота, но эхом разнеслись в тишине, резонируя с грубым, надломленным звучанием. Гермиона чувствовала, как она стоит на краю пропасти, земля рушится под ее ногами. Ей стоило невероятных усилий сохранить спокойствие в голосе, скрыть бурю, которая угрожала вырваться наружу. — Дело не в нас, — сказала она, и ее голос был тверд, хотя на душе у нее было совсем не так. Следующая просьба Беллы прозвучала от отчаяния, на ее лице было написано, что она нуждается в понимании. — Тогда, пожалуйста, просто скажи мне, в чем дело. Скажи мне, что ты от меня скрываешь. Мольба повисла в воздухе, тяжелая, и ее невозможно было проигнорировать. Гермиона ощутила это как физическое прикосновение, мольбу о правде в море неопределенности. Но были вещи, которые Гермиона несла слишком тяжело, секреты, которые были похоронены глубоко внутри нее, связанные обещанием, данным самой себе, и необходимостью хранить молчание. Гермиона встретилась взглядом с Беллой, и в ее глазах отразился внутренний конфликт. — Я не могу, — сказала она мягко, и правда в этих словах ранила глубже, чем любая ложь. Расстояние между ними исчезло, когда Белла пересекла комнату несколькими быстрыми шагами. Ее руки нежно обхватили лицо Гермионы, резко контрастируя с отчаянием в ее глазах. — Пожалуйста, — умоляла Белла, ее голос был хрупким, — не оставляй меня. Ты нужна мне. Слова Беллы поразили Гермиону с силой бладжера. Ее решимость поколебалась, бушующее море грозило утопить ее. Но внутри ее основы оставались крепкими. Она не могла позволить себе роскошь сдаться, не тогда, когда на карту было поставлено так много. — Белла, — голос Гермионы был мягким, но непреклонным, противоположным просьбе другой женщины. — Ты больше не нуждаешься в мне. Она говорила о практичности, о спасительном ориентире разума. — Я передала свои медицинские записи целительнице Лисандре. Ты продолжишь амбулаторное лечение в Святом Мунго. Они хорошо позаботятся о тебе. Руки Беллы опустились на плечи Гермионы, ее пальцы сжались в молчаливом порыве. Гермиона чувствовала напряжение в кончиках каждого пальца, безмолвный крик о барьерах, которые она воздвигла. Но Гермиона стояла твердо, как статуя против бури эмоций. — Ты сильная, Белла. Сильнее, чем ты думаешь. Я не нужна тебе для этого. Это была самая трудная вещь, которую она когда-либо говорила, правда, обернутая ложью. Потому что, хотя Белла, возможно, и не нуждалась в ее исцелении, другие потребности остались невысказанными, потребности, которые эхом отдавались в глубине сердца Гермионы. — Я не могу сделать это без тебя, — прошептала Белла, слезы катились по ее щекам, голос нес тяжесть ее признания. — Я люблю тебя. Это признание висело в воздухе, осязаемое между ними. Сердце Гермионы болезненно сжалось от открытой искренности в глазах Беллы, от любви, которую она даровала так свободно, несмотря на все, что стояло между ними. Гермиона закрыла глаза, когда голова Беллы легла на ее, их лбы соприкоснулись, разделяя момент близости, который не мог скрыть пропасть, открывающуюся под их ногами. Сделав вдох, который казался тяжелым, как вся ее жизнь, Гермиона заговорила, ее голос был лишь эхом ее внутреннего бури. — Я позволила тебе поглотить себя, Белла, и это плохо для нас обеих. — Слова Гермионы были смесью печали и решимости, горьким зельем, которое она заставила себя проглотить. — Если ты не можешь выстоять в одиночку без меня, тогда все ясно… Для меня это достаточная причина отступить сейчас. Она чувствовала теплое дыхание Беллы на своей коже, что резко контрастировало с холодной окончательностью ее собственного решения. — Ты готова, Белла. Готова стоять на своих собственных ногах. И я должна позволить тебе это — найти ту силу, которую я видела в тебе с самого начала. Это было прощание, благословение и проклятие одновременно, разрыв связи, которая стала настолько переплетенной, что ее невозможно было бы распутать без того, чтобы не оставить обеих по краям порванными. Беллатрикс отшатнулась, как если бы слова Гермионы были физическим ударом, ее глаза искали на лице Гермионы что-то, что хоть немного намекало бы на нечестность. — Как ты можешь так говорить? — потребовала она, ее голос дрожал от силы эмоций. — После всего этого, ты не понимаешь, что между нами? Гермиона почувствовала комок в горле, пытаясь сохранить самообладание. — Это то, чем я занимаюсь, Белла. Я разделяю все на части, — сказала она ровным голосом, несмотря на бушующий внутри хаос. На лице Беллатрикс промелькнуло разочарование, в ее голосе послышалось отчаяние. — Я знаю, что ты любишь меня тоже. Я чувствую это — вот здесь. — Она прижала руку к сердцу, ее взгляд был умоляющим. — Во всем моем теле, когда я говорю это. Я все еще чувствую это. Признание было, как острый и непреклонный нож в сердце Гермионы. Она действительно любила Беллатрикс, любила ее больше, чем когда-либо думала, что возможно. Но любовь не была здесь главной проблемой — все остальное делало невозможным остаться. — Это ничего не меняет, Беллатрикс, — сказала Гермиона, ее голос был стальным шепотом. Беллатриса всплеснула руками, ее гнев смешался с глубокой печалью. Гермиона чувствовала магическую связь между ними, которая когда-то была успокаивающим теплом, а теперь превратилась в раскаленный провод напряжения, отражаясь на шраме на ее руке, который пульсировал в ответ. — Это меняет все! — воскликнула Беллатрикс. — Гермиона, я никогда не чувствовала этого в своей жизни по отношению к кому-либо. Ты помогла мне стать тем, кем я никогда не думала, что могу быть. Я люблю тебя — за это, за все, что ты есть. Мерлин, часть нас самих буквально находится внутри друг друга! Решимость Гермионы пошатнулась, сердце защемило от правды слов Беллатрикс. Она знала, что Беллатрикс открывает свою душу, показывая всю глубину своей трансформации. Но именно эта трансформация и требовала, чтобы Гермиона ушла. Она не могла остаться здесь, продолжать притворяться, откладывать выполнение своего обещания. Она уже однажды оступилась, вернувшись в Англию, и не могла сделать это снова. — Если ты любишь меня только из-за того, что я часть твоей души, то это не любовь, а одержимость, — резко сказала Гермиона, и резкость в ее голосе противоречила боли в ее сердце. — И если я — единственное, что удерживает тебя в равновесии, я имею право уйти. Ты должна научиться держаться одна, Беллатрикс, без того, чтобы я держала тебя за руку. Последовавшее молчание было наполнено эхом правды, которая была слишком болезненной, чтобы ее принять, и любви, которую было слишком тяжело выносить. Глаза Беллатрикс были полны такой силы, что Гермионе показалось, будто она видит ее впервые. — Гермиона, скажи мне, зачем ты это делаешь? Скажи мне правду, — взмолилась Беллатрикс, ее голос был полон беспокойства. — Я знаю, что это не ты. Эти слова вызвали в Гермионе ярость, яростное негодование из-за предположения, что она каким-то образом выходит за рамки своей роли — что она должна была быть лучшим человеком, правильной. — Ты не знаешь меня, Беллатрикс, — резко ответила Гермиона, ее голос стал громче. — Ты не знаешь меня полностью. Ответ Беллатрикс был полон раздражения и мучения. — Только потому, что ты не позволяешь мне! Я полностью открылась тебе, а ты все еще прячешься. Ты же сама сказала мне, что мы должны доверять друг другу, чтобы это сработало. Холодная решимость быстро заменила гнев Гермионы. — Не смей сомневаться в моем доверии, — сказала она ледяным голосом. — Я доверяю тебе, Беллатрикс. Но доверие не означает, что я должна тебе каждую частицу себя. Вот где мы отличаемся. Она повернулась, чтобы уйти, с тяжелым сердцем, когда до ее ушей донесся надломанный голос Беллатрикс. — После того, как ты завладела моим сердцем, после того, как я дала тебе власть разбить его, будет ли этого достаточно, чтобы утолить твою боль? Эти слова царапали душу Гермионы, но она отказалась позволить слезам пролиться. Ее голос был едва слышен, напряженный от невыраженных эмоций. — Ничто никогда не «исцелит» мою боль, Белла. С этими последними словами Гермиона шагнула в зеленое пламя камина, произнося место назначения. Последним, что она увидела, было разбитое сердце на лице Беллатрикс, отражение трещин в ее собственной душе, прежде чем изумрудный огонь поглотил ее, и она исчезла.