Падение начинается с двоих

Утро началось с пустоты. Мальбонте открыл глаза за минуту до того, как должен был зазвенеть будильник — старая привычка, выработанная годами заточения, когда каждая лишняя секунда сна могла стоить ему жизни, когда расслабляться было непозволительной роскошью, которую он не мог себе позволить. Парень просто лежал на спине, глядя в побеленный потолок, и позволял сознанию медленно всплывать из глубин сна, цепляясь за остатки видений, которые уже начинали таять, уходить, растворяться в утреннем свете. Первое, что метис почувствовал, когда сознание окончательно вернулось в реальность — запах. До боли знакомый, невыносимо особенный. Ваниль и табак. Он замер, боясь пошевелиться, боясь дышать, боясь спугнуть это наваждение. Этого не могло быть. Она не была здесь. Он знал это совершенно точно — дверь заперта на ключ, окно закрыто, никто не входил в его комнату с того момента, как он вернулся часом ранее. Когда проверял, на месте ли подарок Вики, или она уже забрала его. Когда вернулся обратно и вдруг задремал. Но запах... запах въелся в память так глубоко, так сильно, так необратимо, что теперь, кажется, преследовал его даже во сне, даже наяву, даже здесь, в его личном пространстве, куда он никого не пускал. Мальбонте грузно сел на кровати, неаккуратно провёл рукой по лицу, прогоняя остатки дремоты. Волосы его растрепались за ночь, падали на лоб тяжёлыми прядями — он откинул их назад резким, почти раздражённым движением. Слишком много эмоций. Слишком рано. Слишком. «Соберись». Мысль прозвучала в голове как приказ, как команда, как тот самый внутренний голос, который помогал ему выживать в темнице долгие годы. Он встал с кровати — резко, чтобы не давать себе времени на раздумья — и прошёл в ванную комнату. Включил холодную воду. Ледяные струи ударили по лицу, по шее, по груди, заставляя кожу покрываться мурашками, а мысли — выстраиваться в стройные ряды. Без намека на неё. Бессмертный умывался долго, тщательно, с каким-то ожесточением, будто пытался смыть с себя не просто остатки сна, а что-то большее. Что-то, чему не мог подобрать названия. Вышел из душа. Встал абсолютно голый напротив раковины. Поднял голову, посмотрел в зеркало, плотно прикрепленное над ней. Из стекла на него смотрел человек, которого он не совсем узнавал. Тот же холодный взгляд, те же жёсткие линии лица, та же маска бесстрастия, которую он носил годами. Но в глубине чёрных глаз — там, куда никто не мог заглянуть, куда он сам себе запрещал заглядывать — что-то изменилось. Она. Мальбонте отвернулся от зеркала резко, почти грубо, и опять шагнул в душевую кабину. Включил воду — снова холодную, обжигающе ледяную, такую, от которой обычный человек закричал бы. Он стоял под струями, закрыв глаза, и позволял воде делать своё дело — отрезвлять, возвращать контроль, смывать остатки сна и мыслей, которые не должны были там появляться. Его тело привыкло к холоду за сотни лет. А вот душа... душа, оказывается, отвыкла. «Сегодня у меня четыре группы. Четыре лекции по теории энергий. Четыре часа работы. Контроль. Никаких отвлечений.» — Он мысленно проговаривал расписание, раскладывая день по полочкам, по минутам, по секундам. Структура всегда помогала. Когда всё расписано, когда каждая минута занята делом — мысли не успевают разбегаться в ненужные стороны. Не успевают возвращаться к ней. Он вышел из душа, накинул на бёдра большое темно-синее махровое полотенце и остановился перед зеркалом, снова рассматривая своё отражение. Влажные волосы прилипали к шее, тёмные пряди облепляли лоб и затылок. Капли воды стекали по груди, по плечам, по контурам мышц, по крыльям, которые он аккуратно просушил и расправил. Взгляд упал на прикроватную тумбу. Там, рядом с книгой «Грозовой перевал», которую он так и не дочитал до конца, лежал листок бумаги — смятый черновик записки, которую он написал ночью. Несколько вариантов, зачёркнутых, перечёркнутых, отвергнутых. Слишком многословно. Слишком эмоционально. Слишком... по-человечески. В итоге остались только три слова. «Принимай. Я проверил». Коротко. Сухо. Без лишнего. Она поймёт. Или не поймёт. Это уже не его дело. «Врёшь». Он сжал челюсть так, что на скулах заходили желваки. Отогнал мысль. Запретил себе думать. Одевался Мальбонте тщательно, почти ритуально. Чёрные брюки идеальной стрелки, чёрная водолазка из плотного кашемира, накинул на плечи пиджак в тон, сидящий по фигуре как влитой. Влажные волосы зачесал набок, оставив скошенный пробор. Сверху зафиксировал гелем — строго, аккуратно, ни одного выбившегося локона, ни одной непослушной пряди. Внешний порядок помогал поддерживать порядок внутренний. Или делал вид, что помогал. Перед выходом он задержался у двери, прислушался. В коридоре было тихо — раннее утро, большинство учеников ещё спали, наслаждаясь последними минутами перед подъёмом. Он вышел, бесшумно запер дверь на ключ и направился вперед по коридору. Школа встретила его привычной утренней тишиной. Лишь где-то вдалеке слышались шаги уборщиков да редкие голоса ранних пташек — тех немногих, кто уже тащился на завтрак, чтобы успеть до начала занятий. Мальбонте же шёл по коридору, и каждый его шаг отдавался эхом от стен — глухим, тяжёлым, ритмичным. «Сегодня я веду теорию энергий». Он усмехнулся про себя — коротко, почти незаметно. Никто не спрашивал, почему вдруг молодой метис, только появившийся в школе, заменяет опытного преподавателя. Никто не задавал вопросов. В Аду и на Небесах вообще не принято задавать лишние вопросы — себе дороже. Фенцио устроил это быстро и тихо, как всё, что он делал. Пара нужных слов нужным людям — и вот он уже не просто новый ученик, а статный преподаватель на замену. «Ты сильнейший,» — сказал ему тогда ангел. — «Твоя энергия — эталон. Кто, как не ты, может учить их чувствовать?» Мальбонте тогда промолчал. Но в словах мужчины была правда. Он действительно чувствовал энергию лучше других. Тоньше. Глубже. Точнее. Особенно её. Особенно теперь. Первый урок был, как ни странно, у группы непризнанных. Мальбонте вошёл в кабинет за пять минут до звонка, разложил бумаги на столе, включил проектор, проверил схемы. Делал всё механически, не думая, позволяя телу работать на автопилоте, пока мысли блуждали где-то далеко — там, где привычная сладкая ваниль смешивалась с ужасно неприятным на запах мятным табаком, а светлые аквамариновые глаза смотрели прямо в душу. Когда дверь в класс открылась и в класс начали входить ученики, он даже не поднял головы. Незачем. Он знал, что её здесь нет. Чувствовал. Гул голосов, шарканье ног, стук опускаемых стульев — привычный шум, на который можно было не обращать внимания. Он ждал только одного звука. Только одного. Тихих шагов. Шороха одежды. Её дыхания. — Садитесь, — сказал он, когда прозвенел звонок, и только тогда поднял суровый взгляд. Её не было. Мальбонте моргнул. Прошёлся взглядом по рядам, по лицам, по пустым местам. Снова. Медленно. Тщательно. Её не было. Внутри что-то дёрнулось. Коротко, резко, неприятно — как удар тока, как спазм, как боль, которую невозможно контролировать. Он подавил это чувство раньше, чем оно успело оформиться в мысль. — Начнём, — сказал он ровно. Голос звучал обычно — холодно, бесстрастно, безэмоционально. — Тема сегодняшнего занятия: базовая структура энергий и методы её распознавания. Урок прошёл как в тумане. Метис говорил — объяснял, показывал схемы, приводил примеры. Ходил между рядами, останавливался у парт, отвечал на вопросы. И одновременно краем сознания — всегда, постоянно, неотрывно — отмечал каждое движение двери. Каждый скрип. Каждый шаг в коридоре. Она не пришла. Когда урок закончился и ученики потянулись к выходу, Мальбонте позволил себе выдохнуть и сесть за стол. По-человечески сгорбиться. Всего один выдох. Один короткий миг слабости. «Где она? Что с ней?» Мысли лезли в голову, как сорняки, как плевелы, которые невозможно вырвать с корнем. Он приказывал себе не думать — бесполезно. Он запрещал себе чувствовать — бессмысленно. Она не пришла на его урок. Может, заболела? Может, снова приступ гипертонии, а он не в курсе? Может, ей хуже? Может, она... Он сжал ручку так, что пластик хрустнул и разлетелся на куски. — Спокойно, — прошептал он одними губами и медленными движениями собрал осколки в руку. Выкинул в мусорное ведро, стоящее прямо под учительским столом. Внутри уже поднималась волна чего-то тёмного и липкого. Того, что он не мог контролировать. Того, что называл слабостью и презирал за это. Метис выдохнул и позволил себе выйти из класса на короткую передышки, пока ученики медленно заполняют его класс. Пока шел до ближайшего одинокого уголка школы, вдруг вспомнил причину её отсутствия. Фенцио совсем недавно обмолвился о том, что Уокер хочет перейти на уровень повыше и обучаться по расписанию группы ангелов и демонов. Назвала определённую. Которая у метиса должна быть уже через пару минут. Второй урок был у смешанной группы — ангелы и демоны вместе. Ученики по объему знаний на уровне «Чуть выше непризнанных», а потому парень почти не готовился к лекции с ними. Планировал просто напомнить им основы своего предмета. Мальбонте входил в класс уже с другим настроем, собранный, холодный, готовый работать. Он знал, что она учится в этой группе. Знал, что увидит её. Или, как минимум, подозревал. И увидел. Девушка сидела на третьем ряду у окна, рядом с тем самым ангелом, которого он видел единожды, но уже был наслышан о его особом отношении к Вики. С Макаром. Их пальцы были нежно переплетены под партой, и она улыбалась ему своей тёплой, солнечной улыбкой — той самой, от которой у нормальных мужчин должно было теплеть на душе. У Мальбонте внутри похолодело. Улыбка предназначалась не ему. Он замер на пороге. Всего на секунду. На один короткий миг, которого никто не заметил. Потом вошёл, прошёл к столу, положил бумаги. Лицо его не выражало ровным счётом ничего — ни удивления, ни раздражения, ни боли. Только привычная маска холода и отстранённости. Но внутри... Внутри было такое, чему он не мог подобрать названия. Такое, чего сам не испытывал никогда за сотни лет своей жизни. Такое, от чего хотелось провалиться сквозь землю или, наоборот, разнести эту землю на куски. Брюнет видел, как Вики повернулась к нему, когда услышала характерный звук щелчка двери. Видел, как её нежный взгляд на секунду встретился с его холодным. Видел, как она замерла, как нервно дрогнули её ресницы, как она слегка прикусила губу — тот самый жест, который он уже успел запомнить и который теперь будет преследовать его везде. В самых страшных кошмарах. В самых влажных фантазиях. А потом непризнанная вдруг отвернулась. К нему. К этому ангелу с дурацкими светлыми волосами и глупой яркой улыбкой. Мальбонте начал урок. Голос звучал ровно, как всегда. Он объяснял, рисовал схемы, отвечал на вопросы. Делал всё, что должен был делать. Профессионально. Чётко. Безупречно. Но краем глаза — всегда, постоянно, неотрывно — он следил за ней. Девушка что-то шептала этому ангелу. Тот наклонялся к ней непозволительно близко, мягко касался её плеча, её маленькой руки, её шелковистых светлых волос. Она позволяла. Не отдёргивалась. Не протестовала. Только ласково улыбалась и наблюдала. «Это не моё дело». «Она не моя». «Она вообще ничья. Она просто... инструмент». Мысли были правильными, выверенными, железобетонными. Он повторял их себе как мантру каждую секунду, каждую минуту, каждый миг этого бесконечного урока. Почти заучил. Заставлял мозг поверить. Они не помогали. Потому что в какой-то момент этот ненавистный ангел — Макар — вдруг наклонился близко-близко к её лицу и притянул Вики к себе. Поцеловал её в висок. Легко. Небрежно. Собственнически. И Мальбонте увидел, как она замерла. Увидел, как её глаза расширились от ужаса. Как она резко обернулась и посмотрела далеко не на Макара. А прямо на него. В её аквамариновом взгляде было столько всего разного, что метис на секунду потерял дар речи и выпал из амплуа вечно серьезного и холодного. Страх. Смущение. Надежда. И что-то ещё. Что-то, от чего внутри всё перевернулось. Она все чувствует. Она все знает. И она, несомненно, все понимает. Мальбонте смотрел на неё еще нескольколько мгновений. Не мог отвести взгляд. А потом собрался, медленно перевёл его на доску и, как ни в чем не бывало, продолжил урок. Но рука, сжимающая указку теперь с особенным остервенением, дрожала. Совсем чуть-чуть. Незаметно никому. Кроме неё. После урока он спешно вышел в коридор и прислонился к стене. Тяжело выдохнул и прикрыл глаза. Сердце бешено колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая существовать. Дыхание сбилось, впервые за сотни лет он чувствовал себя... разбитым. Сломанным. Живым. Жалким. — Мальбонте. Он обернулся. Фенцио стоял в паре метров, сложив руки на груди, и смотрел на него с выражением, которое невозможно было прочитать. Ангел был неестественно бледен, под глазами залегли тени — видимо, тоже не спал ночью. — Ты как? — Нормально. — Врёшь ведь. — Не твоё дело. Фенцио на это только мягко усмехнулся, покачал головой: — Знаешь, я смотрел твой урок. Ты был... рассеян. Для тебя это несвойственно. — Я в порядке. — Дело твоё. — Мужчина развернулся, собираясь уходить, но на прощание бросил: — Только не сгори, Мальбонте. Ты слишком долго был льдом, чтобы теперь позволить себе сгореть заживо. Увидимся сразу после твоих пар на старом месте — есть новости. И ушёл, оставив после себя только лёгкий цветочный запах ирисов и тревоги. Мальбонте остался один в коридоре. «Не сгори». Слишком поздно. Он уже горел. После четвёртого урока он вернулся к себе, но пробыл в комнате недолго. Мысли не давали покоя, стены давили, воздух казался спёртым и чужим. Нужно было двигаться. Нужно было чем-то занять руки, чтобы не думать головой. Он вышел в коридор и направился в старую часть школы. Туда, где его ждал Фенцио. Ангел стоял у окна в той же позе, что и в прошлый раз — руки за спиной, взгляд устремлён вдаль, куда-то за горизонт, туда, где небо встречалось с землёй. Закатное солнце ярко окрашивало его серебристые крылья в розоватые тона, делая их почти нереальными, почти призрачными. — Ты хотел меня видеть, — привычно холодно сказал Мальбонте вместо приветствия. Фенцио обернулся. Лицо его было серьёзным — даже слишком серьёзным для их обычных разговоров. Таким серьёзным, что у Мальбонте внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. — Есть разговор, — сказал ангел тихо. — Отойди от угла. Мальбонте подчинился. Подошёл ближе, остановился напротив, скрестил руки на груди. — Что случилось? Фенцио помолчал, собираясь с мыслями. Потом достал из внутреннего кармана пиджака небольшой свиток — старый, пожелтевший от времени, перевязанный чёрной шёлковой лентой. — Я кое-что нашёл, — понизив голос, сказал он. — В архивах. Точнее, в том, что от них осталось после... ты знаешь. Мальбонте кивнул. Он знал. Архивы горели не раз и не два за историю существования Небес и Ада. — И? — Помнишь, я говорил тебе, что в Книге Судеб не было записи о запахе её энергии? Мальбонте снова кивнул. Он помнил. Это было одной из тех странностей, которые не давали ему покоя, которые заставляли возвращаться к этому вопросу снова и снова. — Так вот, — Фенцио одним аккуратным движением дернул за ленту, развязал её, развернул свиток. — Это старая копия. Черновик. То, что писалось до того, как внесли в основную книгу. До того, как кто-то решил, что нужно что-то изменить. Мальбонте взял свиток, пробежался глазами по строкам. И замер. Там, где в основной книге, которую он видел своими глазами, было написано «Прямая связь с Мальбонте», здесь стояло другое: «Избранная. Носитель пустоты. Ключ к равновесию. Связь с тёмным метисом — вероятна, но не обязательна. Истинное предназначение — восстановление утраченного». — Что это значит? — спросил Мальбонте, поднимая взгляд на Фенцио. — Я не знаю, — честно ответил тот. — Но ясно одно: пророчество было изменено. Кем-то. Когда-то. С какой-то целью. Изначальный текст говорит не о союзе с тобой, не о нерушимой силе, не о том, что вы должны быть вместе. Он говорит о чём-то другом. — О чём? — «Восстановление утраченного». — Фенцио покачал головой. — Понятия не имею, что это может быть. Утраченное кем? Когда? Почему? Но если кто-то изменил Книгу Судеб... это очень серьёзно, Мальбонте. Очень. Мальбонте смотрел на свиток, и внутри него поднималось что-то холодное и липкое. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Такое же он чувствовал тогда, когда наблюдал за ней и Макаром. «Её предназначение — не я. Я — необязателен. Просто вероятность. Просто вариант.» Мысль должна была обрадовать. Освободить. Вернуть контроль. Снять с него ответственность. Но почему-то от неё стало только хуже. — Кто мог это сделать? — спросил он. — Не знаю. — Фенцио забрал свиток, свернул его, спрятал обратно во внутренний карман. — Но я узнаю. Можешь не сомневаться. И тебе советую быть осторожным. Если кто-то вмешивается в судьбы, если кто-то меняет предначертанное... твоя Вики может быть в опасности. Серьёзной опасности. — Она не моя. — жестко ответил он и сжал челюсти. — Ага. — Фенцио усмехнулся — горько, понимающе, почти с сочувствием. — Конечно. Скажи это себе ещё раз. Может, поверишь. Мальбонте промолчал. — Ладно, — вздохнул ангел. — Иди. Мне нужно ещё кое-что проверить. Если что-то найду — дам знать. Мальбонте развернулся и пошёл к выходу. — Мальбонте, — окликнул его Фенцио. Голос его звучал необычно — мягко, почти по-отечески. — Береги её. Даже если она не твоя. Даже если пророчество — ложь. Потому что если с ней что-то случится... ты себе этого не простишь. Я знаю таких, как ты. Мальбонте замер на секунду. А потом вышел, не оборачиваясь. Остаток дня прошёл как в тумане. Он провёл ещё две лекции — для групп, в которых её не было. Говорил, объяснял, показывал. Проверял работы, ставил оценки, отвечал на вопросы. Делал всё, что должен был делать. Исправно, идеально, заученно — все как всегда. Но мысли его были далеко. Книга изменена. Пророчество — ложь. Её предназначение — не он. Кто-то вмешивается в судьбы. Кто-то хочет что-то скрыть. Что именно? Зачем? Вопросы множились, роились в голове, не давали покоя. И одна мысль билась настойчивее других: Она в опасности. Не из-за него. Не из-за пророчества. Из-за чего-то другого. Из-за того, что она — ключ. Ключ к чему-то, что кто-то очень хотел скрыть. В книге черным по белому был написан ответ. И от этой мысли внутри поднималось что-то, чему он не мог сопротивляться. Что-то, что заставляло сжимать кулаки и скрежетать зубами. Что-то, что называлось страхом. Не за себя. За неё. Вечером он вернулся в свою комнату, рухнул в кресло у окна и долго смотрел на закат. Красно-оранжевое небо догорало за стеклом, окрашивая стены в тёплые тона. Где-то там, в женском крыле, она сейчас сидела на подоконнике — он почему-то был в этом уверен. Пила глифт. Курила. Смотрела на это же небо. И, возможно, снова горько рыдала. — Что ты такое, Вики Уокер? Кто ты на самом деле? —глухо спросил метис, разглядывая пламенеющий закат. Ответа не было. Только закат. Только тишина. Только запах ванили и табака, который, кажется, навсегда поселился в его комнате. Особенный и уже почти родной. Ночью он снова не мог уснуть. Долго ворочался, бездумно смотрел в белёсый потолок, считал удары сердца поминутно. Вставал, пил воду, снова ложился. Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы, жалили, не давали покоя, заставляли возвращаться к одному и тому же. Множились и заставляли чувствовать себя безумным. «Она с ним». «Она не моя». «Она и не была моей». «Это не имеет значения». «Имеет». «Не имеет». «Имеет». Спор сам с собой длился бесконечно долго. Это его утомило, и он, сам того не поняв, провалился в беспокойный сон. А потом пришло видение. Он не понял сразу, что это оно. Просто вдруг оказался в лесу — в том самом, который часто представлял, когда хотел успокоиться, когда нужно было отключиться от реальности. Хвойном, тёмном, приятно пахнущем смолой и свежестью. Где-то рядом шумела горная река — холодная, быстрая, опасная. Воздух был чистым и прозрачным, таким, каким он бывает только высоко в горах. И она была там. Вики стояла посреди поляны, босая, в лёгком белом платье, которое совсем не грело в этой прохладе. Трава щекотала её ноги, роса холодила кожу, а она смотрела на него — и в её аквамариновых глазах плескалось что-то такое, отчего у него перехватило дыхание. На её золотистых приятно переливающихся прядях легко сидел цветочный венок. Из был сделан целиком и полностью из луговых самых простых цветов и смотрелся очень нежно, в тон её внешности. — Ты пришла, — ласково сказал он. Голос его во сне звучал иначе. Мягче. Теплее. Так, как он никогда не говорил в реальности. Так, как не позволял себе даже в мыслях. Даже в мыслях с ней. Он и не знал, что вообще умеет так разговаривать. — Ты дал мне ключ, — объяснилась она. — Я должна была прийти. — Ты ничего мне не должна. — напомнил ей, в это же время бесстыдно разглядывая красивое женское тело. Она подошла ближе. Протянула руку. Мягко коснулась его груди — туда, где под кожей уже бешено колотилось сердце. И под её нежными пальцами это, казалось бы суровое и холодное сердце, не способное любить, забилось так, как не билось никогда. — Я твой, — тихо сказал он, прекрасно зная, что девушка слушает его, внимает каждому его слову.— Уже давно. С той секунды, как увидел тебя в коридоре. С той секунды, как ты посмотрела на меня своими глазами. — Это видение, — прошептала она, не отлипая от обсидиановых глаз. — Нам не снятся сны. — Да. Это видение. Моё и твоё. Потому что мы связаны. — Я не хочу быть просто связанной, — с придыханием сказала она. — Я хочу... Он не дал ей договорить. Наклонился и поцеловал её. *** Мальбонте проснулся. Распахнул глаза и вскочил с кровати, словно та пылала огнем. Но пылала огнем не кровать, а он сам. Сердце его колотилось так, что, казалось, грудная клетка сейчас разорвётся от давления. Дыхание сбилось, на лбу выступил холодный пот, руки крупно дрожали. Он положил их на свои колени, чтобы убрать из виду. Забегал глазами по комнате, неосознанно просматривая её на наличие Вики. Непризнанной нигде не было. Ванил с табаком все еще летала в воздухе и стала уже привыкшим запахом. Тогда метис упал обратно на кровать. Не лег, сел и сгорбился. Видение. Это было видение. Он сидел в расправленной и разворошенной в порыве видения кровати, в своей комнате, и бездумно смотрел в темноту. Прокручивал видение в голове раз за разом. За окном уже светало — первые лучи солнца пробивались сквозь плотные шторы, окрашивая комнату в серые предрассветные тона. Непризнанная была в его видении. Они были вместе. Они, блять, целовались. — Что ты со мной делаешь? — прошептал он в пустоту. Ответа, как и всегда, не было. Только тот запах хвои из видения, который почему-то смешался с ванилью. Только быстрый мелкий стук сердца, который всё никак не мог успокоиться. Только чувство губ на её искусанных от напряжения, которое не исчезало. Неприятным липким слоем прилипло к нижней губе, словно она сейчас здесь. Снова его. Только теперь навсегда. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть это наваждение. Стараясь как можно быстрее забыть все случившееся. Не помогло. Слишком поздно. Он уже не был льдом. Он горел. Горел изнутри от противного тепла, разливавшегося внутри грудной клетки алым раскаленным пламенем. И это пламя с каждым днём становилось только сильнее. Сделать он уже ничего не мог. Медленно смирялся с новой участью. Он, блять, тряпка.