Белым по красному

Несмотря на то, что горе отняло силы и подкосило ещё больше, через несколько дней стало ясно, что Феликс идёт на поправку. Он стал чаще приходить в себя, и даже при том, что он почти ничего не говорил, было видно, что ему лучше. Людвика была рядом, по-прежнему заботясь и стараясь хоть как-то вывести его из тоскливого состояния, хоть и понимала, что это вряд ли сейчас возможно. Но она не привыкла сдаваться, и была уверена, что рано или поздно у неё получится. — Феликс Феликсович... Позвольте, я снова вам почитаю? — предложила она однажды утром, тихо войдя в комнату и убедившись, что он не спит. Феликс медленно сел на кровати. Он не повернул головы, но Людвика заметила, что в его тёмных глазах мелькнуло что-то живое, и не смогла сдержать улыбки. — Я думаю, я уже мог бы читать сам, — ответил он тусклым голосом, — но если вам хочется... Пожалуйста. Вы так хогошо читаете. От этого, признаться, немного легче. Людвика вздрогнула и почувствовала, что её словно обдало горячим паром. От неожиданности у неё слегка подкосились ноги, как от слабости, и она поспешила сесть, чтобы не выдать своего волнения. Ей и раньше говорили, что читает она хорошо, но это была именно оценивающая похвала, поскольку слышать такое ей доводилось разве что от учителей в гимназии. А здесь было что-то совсем другое. Был человек, который хотел её слушать, потому что это ему помогало. При осознании этого внутри всё сжималось, но не как от страха — это ощущение было очень приятным. Людвика поймала себя на мысли, что готова читать Феликсу всегда, даже когда он окончательно поправится, но тут же нервно тряхнула головой, словно сбрасывая наваждение. От собственных мыслей стало стыдно. Людвика постаралась взять себя в руки. Ей казалось, что она разволновалась до неприличного. Так нельзя. Она отвела взгляд, уставившись куда-то в угол комнаты, и начала читать: — Поэт в стране иной и под звездой великой ‎Был некогда рождён, Любовию к любви и злобой к злобе дикой ‎Богато одарён. И всё: добро со злом и жизнь со смертью — разом ‎Поэта взор проник, И тайну бытия его могучий разум ‎Провидел и постиг. Сроднясь со славою, бестрепетный и смелый, Он шёл её путём, И были дум его высоких стрелы ‎Окрылены огнём... Это стихотворение Теннисона казалось Людвике особенным ещё с гимназических времён, когда однажды верная подруга Надя Понтаковская переписала его в её альбом. "Это для того, чтобы ты сама знала и всегда помнила, как здорово уметь писать стихи!" — сказала тогда Надя, считавшая попытки Людвики самой сочинять что-то похожее на английские баллады чем-то невероятным. И несмотря на то, что сама Людвика не считала их чем-то стоящим, она была согласна с Надей, что уметь писать стихи — умение поистине замечательное. Свои бы она никогда не показала никому, кроме, пожалуй, Полдека и той же Нади. А чужие любила и всегда читала очень вдумчиво и в то же время эмоционально. Нельзя было сказать, что она "задыхалась от восторга", как было свойственно многим её бывшим одноклассницам, но было заметно, как у неё горят глаза от радости самой возможности читать стихи вслух. Только закончив, она посмотрела на Феликса. Уголки его губ слегка дрогнули в попытке улыбнуться. — Спасибо, — сказал он, не отводя печального задумчивого взгляда. Они оба молчали некоторое время. Потом Людвика не выдержала и спросила, всё ещё мечтательно улыбаясь: — А у вас есть любимые стихи? Она совсем не ожидала, что Феликс ответит что-нибудь конкретное. Но, тем не менее, он сел ровнее, оперевшись на подушку, и сказал: — Я не знаю, могу ли назвать это любимым... Но это то, что почему-то вспомнилось первым делом. Я даже не знаю, почему. — Если первым делом вспоминается, значит, наверное, тоже любимое, — заметила Людвика, — расскажете? — Я не пгивык читать вслух, — признался Феликс словно даже смущённо, — но вы читали, значит, и я... Пгошу пгостить, это будет совсем не так, как у вас. — Это совсем не имеет значения. Главное, это то, что вы любите... Что бы вы ни прочитали. И как бы ни прочитали. Честное слово. Феликс молча смотрел в пространство ещё несколько секунд, а потом начал читать. Он читал тихо и медленно — то ли экономил силы, которых было ещё очень мало, то ли никак не мог побороть неловкость. — Тгудами изнуген, хочу уснуть, Блаженный отдых обгести в постели. Но только лягу, вновь пускаюсь в путь — В своих мечтах — к одной и той же цели. Мои мечты и чувства в сотый газ Идут к тебе догогой пилиггима, И, не смыкая утомленных глаз, Я вижу тьму, что и слепому згима. Усегдным взогом сегдца и ума Во тьме тебя ищу, лишенный згенья. И кажется великолепной тьма, Когда в нее ты входишь светлой тенью. Мне от любви покоя не найти. И днем и ночью — я всегда в пути. Людвика снова почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она не понимала, что её так взволновало — сами стихи, которые она, конечно, тоже знала, или то, как Феликс их читал. Но лицо горело, а сердце заколотилось так, что у неё застучало в висках. Она даже не смогла ничего сказать, нужные слова просто не приходили в голову. — Даже не знаю, почему я сейчас это вспомнил, — повторил Феликс, переведя дыхание. — Наверное, потому что это прекрасно, — наконец, выдохнула Людвика, — и читаете вы... Очень хорошо. Зря вы волновались. Голос у неё вдруг дрогнул и прервался. Она поднялась с места и торопливо вышла из комнаты. С ней что-то происходило, и она пока не знала, что именно. Вернее, теперь уже догадывалась, но признаться даже самой себе было слишком страшно и стыдно. Сколько книг с подобным сюжетом она прочитала в гимназии, и всё смеялась над нелепостью вместе с Надей. А теперь пришло осознание, что она сама оказалась в такой истории. Это казалось таким глупым, что даже слёзы наворачивались на глазах от обиды на себя. И даже поговорить об этом было не с кем, хотя Людвика понимала, что едва бы позволила себе открыто говорить об этом с кем-либо. Предстояло самой разобраться, что с этим делать, и от этого было ещё страшнее.