Белым по красному

Шум колёс давил на уши, вызывая головную боль, от которой темнело в глазах, и сил держать их открытыми уже не оставалось. Тогда как стоило их закрыть, как под веками начинало жечь. В голове словно бурлил расплавленный воск, но при этом от окна тянуло холодом. Людвика прислонилась к нему лбом и кажется, сразу провалилась в тяжёлую и беспокойную дремоту. Белые пятна замелькали перед глазами, превращаясь в метель, колючую и холодную. За её пеленой угадывались смутные очертания. Людвика не могла больше ничего разглядеть, но знала, что там происходит. И знала, что должна этому помешать. — Фелек... Фелек! — окликнула она, но сама себя не услышала за шумом ветра, — я тут... Коханый! Не сдамся... Не... Её прервал кашель, вырвавшийся из груди. Воздуха не хватало, во всём теле отдавалось болью. Хотелось вырваться из этого кошмара, но что-то будто крепко сдавило её и не пускало, в то же время не позволяя как следует вдохнуть. Тем не менее, даже сквозь сон Людвика ощутила прикосновение к лицу. Оно было таким неожиданным и жутким, что она тут же распахнула полные слёз глаза. Поначалу она даже ничего не увидела. — Фелек? — спросила она севшим голосом и от этого проснулась окончательно. В голову будто били чем-то тяжёлым и гудящим. Сильно хотелось пить. Сморгнув слёзы, Людвика увидела перед собой вытянутое смугловатое лицо в обрамлении густых тёмных волос. Светлые глаза, резко выделяющиеся, смотрели не то с сочувствием, не то с хищным любопытством, но, так или иначе, этот взгляд напугал ещё больше. Людвика узнала Ваську Мартемьянова. Он широко улыбнулся, обнажая зубы. — Тихо... Не дёргайся, — сказал он, неуклюжим жестом накрывая её плечи собственной шинелью, — не буди никого. Несмотря на то, что он вроде как проявил заботу, от его улыбки стало не по себе. Людвика не знала, как на это ответить. А Мартемьянов уже протянул ей открытую флягу, из которой сильно тянуло спиртом. — Возьми. Легче станет, — посоветовал он. — Что это? — непонимающе спросила Людвика, пытаясь отодвинуть от себя флягу. Но руки её не слушались, и Васька ухитрился поднести флягу прямо к её губам и влить целый глоток. Горло тут же обожгло, а глаза заслезились. Людвика снова закашлялась, согнувшись и машинально выплюнув всё, что не успела проглотить. Мартемьянов тихо рассмеялся. — Ничего. Привыкнешь, — заметил он, — иначе загнёшься тут. Людвика посмотрела на него измученно. Перспектива "загнуться" уже не казалась ей плохой. Хотелось просто, чтобы всё это так или иначе закончилось. А закончиться хорошо теперь ничего не могло. Васька придвинулся ближе и положил широкую ладонь на плечо Людвики. Она дёрнулись, но отодвигаться было некуда, потому что она сидела вплотную к окну. Васька снова засмеялся. — Ну куда ты рвёшься, пани Люська? Я же тебе добра хочу. Вижу же, каково тебе. Может, и помог бы. — Чем? — устало спросила Людвика, поднимая на него покрасневшие глаза. — Заберу тебя отсюда. Пётр Степаныч только рад будет. И я тоже. Жива будешь. А я тебе хорошим мужем буду. С каждой фразой его голос становился всё мягче, но эти интонации не успокаивали, а пугали ещё больше. А на последних его словах ужас Людвики резко сменился совсем другим чувством. Васька уже протянул было руку и погладил её по щеке, но она отвернулась и с ненавистью проговорила: — Убери руки. Сейчас же. Васька отдёрнул было руку и посмотрел на Людвику удивлённо. Она тяжело и часто дышала, совсем вжавшись в холодную стену. — Ну, что же ты, — протянул Васька и попытался ухватить её ладонь, но Людвика увернулась от этого. Тогда он коснулся её бедра, и она замерла, с ужасом понимая, что едва ли сможет что-то сделать, чтобы остановить его. — Я сказала, убери руки, — повторила она, — не прикасайся ко мне. — Ну, панночка... Посмотри на меня ласково, что тебе стоит? — Васька снисходительно улыбнулся, гладя её бедро, — знаю же, можешь. Людвика поднялась с места. В голове тут же отдалось, а перед глазами поплыло, но она смогла удержаться на ногах. На собственное плохое самочувствие было всё равно. Главное было остановить Ваську. — Не дождёшься, — зло проговорила она, едва сдерживая дрожь в голосе, — умру, а никакой помощи от вас не приму. Вы Феликса убили. Вы все. Васька переменился в лице. Жутковатая улыбка исчезла, он нахмурился, смотря на Людвику исподлобья. — Вот как? — спросил он, поднимаясь и делая угрожающий шаг к ней, — не по нраву я тебе, значит? И чем же он лучше меня? А? — Всем, — отрезала Людвика и отвернулась. Внутри всё дрожало. Она понимала, что деться ей некуда. Васька так просто не отстанет. Его лицо перекосилось от гнева. — Ах ты!.. — Васька со всей силы замахнулся, и Людвика машинально наклонила голову в попытке увернуться, но в последний момент он резко отдёрнул руку. Он шумно дышал носом, смотря на неё теперь уже с ненавистью. — Паршивка... Думаешь, сильно поможет тебе теперь твой гонор? — спросил он, криво усмехнувшись, — к тебе со всей душой, а панночка замараться боятся? Да кому ты нужна! Он, наконец, отошёл на несколько шагов и опустился на соседнюю скамью. Людвика тихо выдохнула. Судя по всему, Васька испугался, что она закричит и разбудит Петра, и тогда ему не поздоровится. Сердце всё ещё бешено колотилось, когда Людвика обессиленно сползла на своё место. Васька напоследок смерил её долгим презрительным взглядом. — Так, значит... Ну что же. Пеняй на себя, — сказал он и отвернулся.