Дыхание

«Я раньше и не думал, что у нас

На двоих с тобой одно лишь дыхание»

Nautilus Pompilius — Дыхание©

Болит под рёбрами. Стягивает, обматывает верёвками. Поверхность лёгких сгорает при каждом вдохе, а незажившие раны вторят каждой попытке. Альбедо хрипит раненым зверем, стараясь не задохнуться в собственной кровати. Жалюзи ритмично стучат от ветра, проникающего через открытое окно. Свет фонаря слепит, оставаясь единственным источником освещения в комнате. Воздуха не хватает с каждой секундой, и Альбедо старается сжаться калачиком на холодных простынях. Кожу покрывают мелкие мурашки и холодный пот, пока одеяло валяется где-то в ногах. «Не хочу…» Сгибаясь в очередной волне кашля, Альбедо кажется, что скоро он выплюнет свои лёгкие. Истерзанные, не способные нормально функционировать. Какой во всём этом смысл? Дышать… Тихое хныканье перерастает в истошные рыдания — с попытками вобрать чёртов воздух. Но это не помогает. Он запускает пальцы в волосы, сжимает у самых корней. Закрывает глаза и давит на них ладонями, пока не вспыхивают звёздочки. Пальцы болят от напряжения, и кажется, совсем скоро ногти пройдут по коже головы. Альбедо не может дышать и сейчас просто не хочет даже пытаться… И он не дышит. Сдавленно мычит, вжимается в матрас, и кажется, совсем скоро он умрёт. — …Бедо?.. Кровать за спиной проминается, и чья-то холодная рука касается плеча. Сквозь спутанные мысли не сразу удаётся понять, что зовут его уже не первую минуту. И только когда Скарамучча переворачивает его на спину, приходится открыть опухшие глаза. — Альбедо, дыши. Медленно, почти по слогам, произносит Скарамучча. Смотрит в глаза, не отводит взгляд — и ему хочется поверить. Но Альбедо мотает головой, так и не сумев заставить себя вдохнуть хоть немного. Хочет задохнуться, лишь бы не терпеть это снова и снова. Поэтому Скарамучча не ждёт. Делает вдох и опускается так близко, нависает сверху, касается губ. Не поцелуй — просто передать столь нужный воздух мученику. Альбедо готов взвыть, но лёгкие с ощутимой тяжестью всё же пропускают полноценный вдох. Сухое касание быстро прекращается, и Альбедо валится обратно на бок — бездушной тушей. — Дурин уснул уже. Всё спрашивал, как ты себя чувствуешь. Я сказал, что ты как огурчик, так что не смей мне тут доводить себя до трупного состояния. Скарамучча пытается выудить из него хоть какой-то ответ, но Альбедо лишь тихо угукает, даже не пытаясь выдать что-то похожее на слова. Он снова сворачивается клубочком, напоминая Скарамучче кота — маленького и беззащитного. У которого должно быть всё хорошо, но жизнь распорядилась иначе. Чем можно заменить такой важный орган? Скарамучча не знает. Он готов отдать собственные лёгкие на растерзание, лишь бы не всё это. Поэтому ложится рядом, притягивает к себе этот альбедовский клубок. Прижимается собственной грудью к чужой спине, не оставляя прохладе с улицы ни шанса. Проводит руку под домашнюю футболку Альбедо, ощущая, как тот вздрагивает, и опускает ладонь на грудь. Сам задерживает дыхание — лишь бы слышать и слышать, как Альбедо шмыгает носом и раз в несколько секунд делает короткие вдохи. — Вот так. Небольшой вдох… и выдох. Альбедо жмётся сильнее, и отпускать его совсем не хочется. Он поворачивает голову, заглядывая из-за плеча. Сухие, потрескавшиеся губы приоткрыты, но он так ничего и не говорит. Лишь приподнимает уголки губ в слабой улыбке — и этого более чем достаточно. Скарамучча целует его в макушку и шепчет, что всё будет хорошо-хорошо. Ждёт, пока Альбедо заснёт, но даже тогда не убирает руки. Каждый раз убеждаясь, что дыхание всё ещё есть — даже если ему приходится уснуть только к рассвету.