Допустимая доза

Ты можешь это прекратить. Пальцы левой руки, покоящейся на подлокотнике — «не убирай, я должен видеть» — начинают мелко дрожать, сперва почти незаметно для глаза, потом всё отчётливей. Затылок слегка царапают острые ногти — ощущение столь явное, что Ричард не без труда заставляет себя не оборачиваться, сидеть смирно. Ногти проходятся вдоль шеи, спускаются к спине — она покрывается мурашками, так знакомо. Это уже было, было, это совсем не пугает — но в поясницу вдруг впиваются совсем не слегка, там орудуют уже когти, крючья. Ричард сглатывает. «Захочется кричать — кричи», — в первый вечер повторил Рокэ давешнее. Но за эти девятнадцать дней — сегодня двадцатый, завтра двадцать один, несчастливое число, облегчения не сулит — Ричард не закричал, именно чтоб в полный голос, надрывая глотку. Иногда он стонет — глухо, прижав во рту кулак. Чаще просто сопит, медленно втягивая воздух, понемногу успокаиваясь. Пару раз — нет, это не считается, слёзы не настоящие, они от сока огнеглавки, и кашель тоже. Так и Рокэ сказал: сок раздражает слизистые оболочки. Кричать он больше не предлагал — счёл, видно, что Ричарду самому лучше знать, как терпеть боль и недомогание. Если б Рокэ ещё не повторял… Когти, увязшие глубоко внутри, подцепляют и тянут мышцы, наматывают жилы, дёргают — Ричард выламывается в пояснице, цепляется за подлокотник, хватает ртом загустевший воздух. Рокэ смотрит на него, не отводя глаз. Слегка приподнимает бровь — видимо, сверяя разворачивающуюся перед ними картину с выкладками у себя в голове. Всё идёт так, как и должно — иначе он бы он был уже возле Ричарда, подхватывал на руки, нёс. Твёрдая ладонь под затылок — чтобы Ричард не подавился, не захлебнулся; болезненный щипок — не теряйте сознания, юноша, так легко вы не отделаетесь. А потом — всё, что Рокэ сочтёт нужным: два пальца на корень языка, чтобы Ричарда вывернуло в подставленную ночную вазу; холодные, едко пахнущие примочки на лоб; холод скальпеля на предплечье — «выпущу из вас немного крови, Ричард, не смотрите, если зрелище вас отвращает». А ещё тёплые пальцы, нащупывающие венку на шее, тёплые губы, пробующие лоб. «Небольшой жар, юноша, ложитесь и постарайтесь уснуть. К утру, если почувствуете себя лучше, продолжим, только помните…» Я помню, помню, эр Рокэ, не надо… Вы можете это прекратить. Ричард помнит Рокэ Алву, подтаскивающего кресло к его кровати, спрашивающего, не почитать ли ему, чтобы сон скорее пришёл. Рокэ Алву с тяжёлым томом на коленях, произносящего слова негромко, но отчётливо, слегка нараспев, точно выдерживая ритм дидериховской строки. Здесь и сейчас Ричард цепляется за этот ритм, но память не даётся, скользит прочь, и Ричард соскальзывает с кресла — коленями на мягкую шкуру. Пытается выпрямиться или хоть опереться на руки, елозит в густом ворсе дрожащими пальцами. — Лягте, — бесстрастно советует Рокэ. — Лучше набок. Лицом ко мне. Я должен видеть. Ричард перекатывается набок, поджимает колени к животу. Колени дрожат, он весь дрожит, волосы липнут ко взмокшему лбу, и рубашка облепила спину. — Жарко, — спрашивает Рокэ, — холодно? Кажется, жарко. Толком выговорить не получается, и Ричард тянется к вороту рубашки, дёргает завязки. — Можете снять, — говорит Рокэ, — я распорядился, чтобы вам принесли свежие. И плед — укроетесь, когда начнёте мёрзнуть. Ричард не помнит, что значит «мёрзнуть», он вылезает из рубашки и штанов, как вылез бы из собственной кожи, чтобы хоть немного унять жар. Память, как нарочно, напрыгивает, когда не нужно, тычется в ладони надоедливым псом: а помнишь, помнишь, ты так же скидывал одежду, тёрся об этот самый ворс грудью, животом, пахом, мучительно-твёрдым членом, и трогал себя, и сжимал, и хныкал, и шептал «не уходите, эр Рокэ, не уходите» — а тот смотрел ясными своими, спокойными глазами и медленно гладил твою свободную ладонь? Он предупредил, конечно, заранее. В трёх случаях из двадцати смесь красного морисского ореха с понсоньей даёт побочный эффект стойкого полового возбуждения. Те, у кого этот симптом проявляется, удачливы, юноша, он позволяет определить отравление на ранней стадии, в противном случае ни о чём не подозревающую жертву чаще всего ждёт смерть от разрыва сердца. В Багряных землях лет сто назад этой смесью свели в могилу немало прославленных советников шада; теперь она у них несколько вышла из моды, зато её уже по достоинству оценили в Талиге. Станете пробовать, юноша? Вы всегда можете прекратить. Жарко, как жарко. Пот ползёт липкими струйками. По шее, по груди, по животу, по бёдрам, под коленями. Рокэ запретил вытирать. — Пить? — спрашивает Рокэ. Ричард закрывает глаза, мотает головой. Зубы выбивают частую дробь. Он сейчас, наверное, и глотка сделать не сможет, поперхнётся, расплещет. Смешно: началось ведь с Наля, с его «бадиодики». Не слишком эффективный яд, так, во всяком случае, сказал Рокэ. «Впредь воздержитесь заглядывать во всякую сомнительную склянку, не то вам и отравитель не понадобится», — уронил он, и на том бы всё кончилось, если б Ричарду не было так больно, если б горло не распирала горечь, если б он не выпалил в досаде: странно, что вас самого ещё никто не отравил, монсеньор. Вместо того, чтобы ответить насмешкой или попросту отмахнуться, Рокэ рассказал, как отец приучал его к ядам — ещё до Лаик. День за днём, больше года. Ричард поначалу не верил. Потом ужаснулся. Потом задумался. Потом решился. И попросил, и настоял — не то чтоб Рокэ его отговаривал, но смотрел устало, нехорошо кривил уголок рта, вот почти как теперь… Ричард широко раскрывает пересохший рот. Твёрдая ладонь придерживает затылок, жестяной обод кружки прижимается к губам. Ричард глотает, дёргая горлом. Если он поблагодарит, даже шёпотом, даже молчаливым кивком — его будет выворачивать сухой, надрывный кашель, и Рокэ будет кривиться, и скажет — вы в любой момент можете… Ричард беззвучно выговаривает «спасибо» сухими потрескавшимися губами. — Пустяк, — пальцы перебирают взмокшие волосы у него на затылке. — Знаете, Ричард, яд — оружие хлопотное. Может статься, никто так и не попытается избавиться от вас с его помощью — и окажется, что вы истязали себя с упорством, достойным лучшего применения. Мне отцовские уроки пригодились пару раз, — он задумчиво подпирает ладонью подбородок, — и всё же… И всё же — ты сожалеешь, Рокэ, что у тебя отняли этот год, превратили его в тошноту, слабость, тоску? Тебе было всего пятнадцать. Ты хотел смеяться, сочинять сонеты, ввязываться в дуэли по пустякам, влюбляться. «Я был наследником соберано Алваро, — сказал Рокэ в тот самый первый раз, — единственным, оставшимся в живых. Моего мнения не спрашивали. Вы же, Ричард, отвечаете за себя сами. Помните, что я ни к чему не стану принуждать вас. Помните, что вы вправе всё прекратить». Не надо, шепчет Ричард, не надо, эр Рокэ, не прекращайте, не бросайте меня. Холодно, ох, холодно, он сжимается в комок, и руки оборачивают его шерстяным пледом, обнимают поверх. Они очень тёплое, и дыхание тёплое, ерошит Ричарду волосы, щекочет затылок. — Всё в порядке, Дикон, — говорит Рокэ, и ещё что-то о том, что лихорадка скоро спадёт. В глазах Ричарда влажно и щиплет, он часто-часто моргает — и боится, что мог ослышаться, и повторяет про себя: «Дикон». Он тихонько поворачивает голову, трётся носом о щёку Рокэ, тёплую, немного колючую, и Рокэ едва заметно улыбается, поддевает щекой его нос в ответ. Ричард думает: двадцать дней, а завтра будет двадцать один, но ведь должно быть больше года. Пусть у меня будет больше года, Создатель, пожалуйста, не отнимай его у меня.