Неопределенность

***

В родной Каэнри'ах было прекрасно. Дайнслейф искренне любил своих друзей и брата, был готов ради них на все и верил в то, что это взаимно. Свою подростковую влюбленность в такую же юную на вид принцессу он вспоминал с улыбкой, не как что-то плохое. Друзья всегда шутили по этому поводу, вспоминали, но никто не осуждал. Да и сам Сумеречный меч не обижался. Впервые он увидел Люмин, когда ему почти исполнилось 18, но на тот момент его положение было ничтожным, по сравнению с принцессой. Через пару лет он стал капитаном дворцовой гвардии и около двух лет бегал за ней, как верный пес. Забавная была картина. Весь Каэнри'ах знал о чувствах Сумеречного меча, даже сама Спасительница, и ей это не нравилось. Дайнслейф слышал ее, поэтому, когда она пригласила его к себе и попросила отвязаться от нее — он так и поступил. Больше не навязывался, не пытался впечатлить, а смирился. И тогда он начал засматриваться на Сурталоги. Не как на друга. Он красив, силен, в своей манере заботлив, и для Дайна — второй по важности человек. Первый — это брат, который по крови. — Эй, Дайн, я со Скофнунгром завтра пойду на ужин в его поместье. Ты меня не теряй. И на тренировку я не приду, — как-то невзначай бросил Рыцарь Скверны, отражая удар Сумеречного меча. Дайн ничего не ответил, но лицо выдало укол ревности. Благо, Сурталоги не понял. Он вообще воспринимал мир как-то иначе. Обычно это бесило капитана дворцовой гвардии, но теперь искренне радовался. Осознание пришло быстро, после одного из совместных патрулей, когда Сурт, смеясь, смахнул пылинку с его наплечника. Простое, обыденное действие вызвало неловкость и смущение. Сердце забилось в несколько раз чаще. Он отшатнулся, будто обжегшись. Подобная реакция у него была в подростковом возрасте, когда принцесса обращала на него свой взгляд. Дайнслейф опять влюбился? — Нет, — сурово сказал он себе позже, глядя в зеркало в своем доме. — Это просто глубокая дружба. Привязанность. Больше ничего. Мы друзья. — М? Дайн, ты чего? — Ведрфёльнир осторожно подошел сзади, положив руки на плечо брата. — Я... — хотелось все рассказать брату, но было страшно. В восприятии Дайна, любовь к тому, кого он буквально называет "братом не по крови" — это аморально. Мерзко. И он безумно гнобит себя за это. Перед Ведрфёльниром было стыдно даже говорить об этом. — У вас что-то произошло с Сурталоги? Или Рери? Провидец даже не представлял, что именно произошло. — Если бы ты влюбился в Хрофтатюра, то что бы сделал? — Дайн, он для меня как член семьи. Я не могу даже рассуждать на эту тему, потому что для меня это равносильно влюбленности в тебя, родного брата. Не обижайся, но я не стану отвечать. Ну вот, Сумеречный меч убедился в том, что он просто больной на голову. Ведрфёльнир не осудил его, не стал пытаться заставить брата говорить, но в глазах мелькнуло подозрение. Он не глуп, все прекрасно понял. И следующая фраза лишь подтвердила это: — Иногда люди идеализируют образ другого, из-за чего их влюбленность становится крепче чего-либо другого. Получив отказ, они не могут мириться с ним, а потому пытаются заменить идеализированный образ объекта симпатии кем-то похожим. Не вини в этом себя, мы не можем контролировать чувства, лишь действия. Ведрфёльнир осторожно приобнимает брата, а тот, вместо обычного недовольства, демонстрирует лишь привязанность, прижимаясь ближе. Его гладят по спине, успокаивают, и Дайнслейф осознает, насколько ему повезло с семьей. С Провидцем. Но вот чувства-то не угасали. И Сумеречный меч продолжал гнобить себя. Запретный плод сладок. Он ловил себя на том, что ищет в толпе черные волосы Сурталоги, а если находит — рвется к нему на всех парах. Это неправильно. Находящийся рядом Рери ощущал себя третьим лишним, поэтому просто избегал совместных встреч, пока Дайнслейф извинялся по много раз. Он начал бороться с собой. Это было даже сложнее, чем с Люмин. Любовь к принцессе — это не грех, а вот любовь к почти что брату — это уже аморально. — Дайн, занят? — Для тебя всегда свободен. — Я хочу пригласить тебя на фестиваль. — А Скофнунгр? — Сумеречный меч не смог сдержаться, и в тоне отчетливо слышится ревность. — Он будет с семьей. Да и причем тут он? Я ведь хочу позвать тебя. Это льстило. Сурталоги ценил друзей, ведь был сыном заключенных в тюрьму преступников и с раннего детства сталкивался с осуждением общества, одиночеством и болью. Дайнслейф пытался намекнуть: говорил двусмысленные комплименты, дольше обычного задерживал взгляд, предлагал провести время наедине. Сурталоги либо отшучивался, либо отвечал такой же дружеской колкостью, либо просто не замечал. Для него их динамика не изменилась: они были братьями по оружию, лучшими друзьями. Все эти "нам стоит чаще тренироваться вдвоем" или "твой новый доспех действительно подчеркивает…" напоминали самые обычные взаимоотношения друзей. Каждый такой непонятый намек был уколом, но Дайнслейф научился прятать боль за улыбкой. Ну что ж, пусть и так. Хоть эти чувства и останутся при нем, но хотя бы дружба цела. Он смог принять себя, но мировоззрение не изменилось. Сумеречный меч не пытался ухаживать, больше не намекал на чувства и просто зарыл их глубоко в себе. Терять такого хорошего друга как Сурталоги из-за своих проблем с головой не хотелось. В отличие от подростковой любви к Люмин, о которой знал каждый, о новом объекте симпатии Сумеречного меча не узнал никто. Даже сам Рыцарь Скверны. — Сурт, дорогой, ты же знаешь, что я жизнь за тебя отдам? — промямлил как-то пьяный Дайн. — Да, да, придурок, и мир тоже сожжешь. Помним, проходили, — также пьяно тянет он и смеется. Рери лишил его конечностей, но Дайн не злился на друга, лишь на Хадена, с чьей подачки и случилось это. Надменный урод. Несправедливости в Каэнри'ах много и Сумеречный меч жаждал истребить ее. Пока что не удавалось. Капитан дворцовой гвардии не ожидал предательства. Сурталоги, который всегда принимал лишь сторону Дайна, защищал его спину во время штурма и бросился спасать Ведрфёльнира по первой же просьбе друга, рискуя всем, включая собственную жизнь, — предал. Принял Бездну и сбежал с Тейвата. И Ведрфёльнир вместе с ним. Дайнслейф возненавидел каждого. Скитания по поверхности стали для него не только изгнанием, но и бегством от самого себя. Он ненавидел Сурта, но по ночам, когда во снах Сумеречный меч возвращался в Каэнри'ах, его начинали терзать сомнения. Дайн разрывался между ненавистью и тоской, называя себя слабаком и дураком за то, что вообще позволял этим чувствам быть. И словно в насмешку, судьба подкинула новую пытку — Люмин. Принцесса, которая когда-то оттолкнула его, теперь, в изгнании, стала замечать Дайнслейфа. Может, ей было жаль его? Может, она видела в нем последний осколок дома? Она искала его взгляд, заговаривала первой, ее улыбка, прежде холодная, стала мягче. И от этого старые, уже давно забытые чувства, начали возвращаться. Теперь он разрывался уже между двумя призраками. Между предателем, которого все еще любил, и возможно не как "друга", и принцессой, чье внимание он когда-то так отчаянно жаждал. Он гнобил себя за эту неопределенность, за предательство своих чувств, ведь воспринял вернувшиюся любовь к Люмин как измену. Хотя, сама влюбленность в Сурталоги — тоже измена. — Какой же ты никчемный, Дайнслейф, — шептал он ночами, сжимая кулаки. — Ты недостоин ни своего звания, ни его памяти, ни ее взглядов. Воспоминания постепенно угасали, а ненависть живет дольше любви. Поэтому жизнь стала проще в тот самый день, когда Дайнслейф проснулся с осознанием, что больше не помнит этих теплых чувств к Рыцарю Скверны. Он стоял на краю скалы где-то в пустошах Ли Юэ, глядя на далекие огни гавани. Ветер трепал его волосы. Внутри бушевал ураган из вины, боли и в то же время облегчения. Люмин, которая за все время их путешествия улыбнулась лишь трижды, сейчас развлекалась в компании Гео Архонта и его Адептов, а Дайнслейф из принципа отказался даже контактировать с божеством. Перед глазами мелькал образ Сурталоги. Во время скитаний он ненароком встретил Скофнунгра, который рассказал о Всепожирающем нарвале — питомце Рыцаря Скверны. Конечно, интереса ради, он посетил Первозданное море и увидел ослабленного монстра. А вместе с ним — фантом старого друга. Дайслейф демонстративно игнорировал его, пока тот смеялся. Его раздражало все: судьба, Бездна, Сурталоги, он сам. Особенно — последний. Хотелось умереть, но проклятие бессмертия не позволяло. — Дайн, проснись, — Люмин осторожно трясет спутника, ведь тот во сне проливает слезу. Снова Сурталоги. Снова принцесса. Снова брат. Снова неопределенность. Он встает резко и, не проронив ни слова, уходит в леса Сумеру, рядом с которыми путешественники и остановились. Захотелось проветриться. Он ненавидел эту жизнь.