Соври Мне

В комнате пахло пиццей, ментоловыми сигаретами и старым деревом. Стены, увешанные плакатами Scorpions, Cyndi Lauper и нескольких местных рок-групп, едва сводивших концы с концами на ночных радиостанциях, были наполовину порваны и потёрты, но украшены с гордостью. В одном углу рядом со стопкой пиратских кассет стоял проигрыватель; на столе — цветной телевизор GoldStar, излучающий насыщенный свет старого американского боевика «Побег из Нью-Йорка» с плохо синхронизированными корейскими субтитрами. Момо откинулась в старом потёртом кресле и внимательно смотрела телевизор. Её футболка с изображением Ramones открывала бесчисленные татуировки на руках — зрелище, которое ужаснуло бы любую пожилую женщину в округе. Наён лежала рядом, положив голову на голые колени Момо. Наён была в чёрной майке без рукавов, сквозь которую просвечивала красная бретелька бюстгальтера. В руках она держала фигурку Barbie, которую взяла с полки, забитой подержанными куклами, хранившимися в комнате Момо. Она играла с куклой, двигая шарнирами, проверяя её на прочность. — И это твоё хобби? — пробормотала Им с улыбкой. — Это, безусловно, приятнее на вид любой другой игрушки, — ответила японка, поглаживая волосы куклы так бережно, словно сокровище. — Я уже вижу, как её упаковка кричит что-то вроде… «Справедливость и наказание бандитам!» — передразнила Наён низким голосом, тряся куклу, словно та находилась в разгаре битвы. Момо рассмеялась с оттенком иронии. — Ты веришь во всё это? — В справедливость? Иногда. В наказание — только если это доставляет удовольствие властям. Хираи на секунду опустила взгляд и откинула прядь волос с лица. — Значит, я на правильной стороне. Наён искоса улыбнулась ей; её заячьи зубки делали Им ещё более игривой. По телевизору всё ещё шёл фильм, в котором Курт Рассел раздавал удары в постапокалиптическом городе. Снаружи по пустым улицам района доносился гул мотоцикла, а фонарные столбы мерцали жёлтыми огнями. — Ты не устала от всего этого? — Хираи прервала тишину между ними, не уточняя, что именно имеет в виду. — От чего? От старого дивана, запаха пиццы или от твоих вечно холодных рук? — Это не смешно. Ты не устала от секретов? Секреты как бомба замедленного действия… Наён тихонько рассмеялась, не поднимая головы с колен Момо. — Я люблю фейерверки. — Наён. — Шш. Ты напугаешь бедную куклу. Хираи фыркнула с улыбкой, но не стала настаивать. Она наклонилась вперёд и подняла с пола банку дешёвого пива. — Однажды кто-нибудь из нас пострадает. — И ты хочешь, чтобы это произошло уже сегодня? Момо передала банку Наён, которая выпила без возражений, вытерев рот тыльной стороной ладони. Затем она медленно села, всё ещё держа куклу в другой руке. — Почему ты всегда говоришь так? Будто я не любовница в этой истории. И будто с другой девушкой это притворство. — Иногда… мне кажется, что это так, но какая кому разница? Наён посмотрела на неё серьёзно, затем снова улыбнулась своей заячьей улыбкой, словно на мгновение сняла маску и тут же надела её обратно. Хираи потушила сигарету в стеклянной пепельнице, и на несколько секунд в комнате воцарилась тишина. На экране телевизора появилась замедленная сцена, где кто-то с криком влетал в окно. — Ты увидишься с ней сегодня вечером или останешься со мной? — спросила японка, не глядя на неё. — У меня всё ещё много энергии, зайчик. И мне не очень нравится думать, что ты с ней. Наён медленно поднялась и бросила куклу на диван. Момо сразу кинулась к ней, поправляя шарниры и волосы. — Мы о ней не говорим, помнишь? — она лениво потянулась. — Я думала, ты уже знаешь условия. — Забавно… Я та самая любовница, и всё же кажется, что я ревную. — Не преувеличивай, ревность тебе не идёт. Момо пожала плечами, наблюдая, как Наён одевается. Им надела потёртую джинсовую мини-юбку, рваные колготки, которые достала из сумки, и ботинки на платформе. Она провела пальцами по волосам, не задумываясь. — Я хорошо выгляжу? — Ты выглядишь как самая проблемная девушка в округе. — Идеально. Она подошла к Момо, с неожиданной нежностью погладила её по лицу и ласково поцеловала в лоб. — Не думай так много, Момо-я. Никто не любит задумчивых девушек. Хираи на секунду закрыла глаза. В груди больно кольнуло. — Это то, что меня пугает больше всего. Наён не ответила. Она просто бросила на Момо чёрную ковбойскую шляпу и вышла из комнаты, оставив после себя эхо ботинок по деревянному полу и стойкий запах дешёвых цветочных духов. Лестница в здании скрипела под её ботинками. Это был старый комплекс в Мапо-гу — одном из тех кварталов, где электрические провода свисали, как паутина, а стены были покрыты граффити больше, чем краской. Вдали доносились разные радиостанции: один диктор сообщал прогноз погоды, на другой играла музыка группы Queen. Наён неторопливо спустилась по последним ступенькам, застёгивая пуговицы на джинсовой куртке. Шея была липкой от жары, но ночной воздух — холодным и влажным, тяжёлым от тумана. Она прикурила сигарету, стараясь, чтобы никто её не увидел. Она медленно шла по разбитому тротуару мимо закрытых магазинов с выцветшими вывесками и ресторанов, из кухонь которых всё ещё выходил пар с запахом кимчи и жареной рыбы. Справа над игровым залом мерцала реклама: Galaga и Space Invaders — пиксельные галактики среди шумных подвыпивших подростков. Она остановилась у круглосуточного магазина. Купила напиток в пакетике в форме молочной бутылки. Вкус был сладким и искусственным, как и всё остальное в тот вечер. Пройдя несколько шагов, она свернула за угол в свой район. Там свет был мягче, привычнее. Дома — с белыми перилами и цветочными горшками. Такие правильные и идеальные. В одном из этих домов она жила с Миной. Свет всё ещё горел. Тень промелькнула в окне второго этажа. Её девушка, вероятно, что-то искала или готовилась встретить её. Им на секунду остановилась перед воротами. Поправила волосы в отражении тёмного стекла и потренировалась улыбаться. Наён бросила окурок на землю, раздавила его носком ботинка и пошла дальше. Словно оставила всё за пределами дома. Дверь в небольшую двухуровневую квартиру открылась с едва слышным скрипом. Аромат свежего кондиционера для белья и кимчи, только что достанного из холодильника, наполнил лёгкие Наён. Домашнее тепло, приглушённый свет из столовой и небольшой радиоприёмник, играющий что-то из репертуара Ли Мун-сэ на кухне. — Наён? — голос Мины раздался сверху. — Это ты? — Ты кого-то другого ждёшь? — пошутила Им, вешая куртку на вешалку. Мина спустилась по ступенькам в домашних тапочках, в белом свитере до середины бедра. Волосы были небрежно собраны, что придавало ей невинный вид, опасно контрастирующий с помадой. — Я начала волноваться. Ты сказала, что выйдешь ненадолго, а уже почти полночь. Им притворилась удивлённой, ища взглядом часы. Какая же хорошая актриса. — Неужели так поздно? Я отвлеклась, извини. Мина какое-то время молчала, затем обняла её за талию, положив голову на плечо. — Ты что-нибудь ела? Я приготовила рамен, как ты любишь. Тёплый и вкусный. Наён ответила на объятие, погладив её по спине. — Я не очень голодна… но звучит заманчиво. — Ты уверена, что с тобой всё в порядке? — Я в порядке. Просто устала. Чем ты сегодня занималась? Мина осторожно отстранилась, но не отпустила её полностью. — Я пошла в центр города. Встретилась с девушками из труппы, мы поужинали в новой кофейне. Было холодно, поэтому я вернулась пораньше. — Похоже, не только у меня сегодня тяжёлый день, — сказала Наён с усталой улыбкой. Японка тихонько хихикнула и потянула её за руку. — Пойдём внутрь. Я приготовлю тебе что-нибудь тёплое, пока ты принимаешь ванну. От тебя пахнет улицей.. Наён подняла бровь. На секунду её охватила паника. — Улицей? Это что-то новенькое. — Да, улицей: дымом сигарет и… от тебя пахнет дешёвым пивом. — Может быть, — сказала Им, всё ещё улыбаясь и позволяя своей девушке вести себя за руку. Они вместе поднялись наверх. На втором этаже в комнате было тепло благодаря небольшому электрическому обогревателю. Кровать была застелена, одеяла аккуратно сложены, а на подушке лежал плюшевый пингвин, которого Мина даже в свои двадцать с лишним лет упорно держала рядом. На проигрывателе тихо, почти незаметно, играла пластинка Чхве Сон-су. Наён села на край кровати и сняла сапоги. — Ты как идеальная жена из реклам, но только красивее. — А ты ведёшь себя как подросток, сбежавший из дома, — сказала Мина, заходя в ванную с полотенцем и готовя всё необходимое для душа своей девушки. — Принимай душ, я буду ждать тебя с чем-нибудь горячим. Наён на несколько секунд задержалась, оглядывая комнату. Какие детали подготовила Мина, какие старания, какая нежность. Всё было так идеально, что становилось тошно. Она встала. Сняла юбку, порванные чулки, топ. На секунду посмотрела на себя в зеркало шкафа и пошла в ванную. Пар клубился над кафельной плиткой маленькой ванной комнаты, зеркало запотело, наполняя воздух тёплой влажностью и запахом мыла. Им осторожно закрыла за собой дверь, оставив одежду, сложенную с необычной для себя аккуратностью, в корзине для белья. Она встала под душ, позволяя тёплой воде литься на плечи. Им закрыла глаза. Струя воды ударила с нужной силой, и на мгновение мир перестал быть таким сложным. Слышалось только журчание воды, тёплая дрожь на коже и слабое эхо песни, доносившейся из проигрывателя в комнате. Её пальцы скользили по воде, стекающей по шее, ключицам, животу. Непринуждённое прикосновение переросло в долгую ласку. Руки больше не принадлежали ей — они стали руками Момо, но её воображение, с лёгкостью создававшее образы почти неосознанно, было прервано внезапным звуком. Тихий стук в дверь. Напоминание о реальности. — Ты там жива или провалилась в канализацию? — с другой стороны раздался насмешливый голос Мины. — Я всё ещё дышу… — Чай готов и печенье тоже, — добавила она. — С мёдом, как ты любишь. Но если ты не выйдешь через две минуты, я всё съем сама. Наён улыбнулась про себя, позволив воде течь ещё немного. Затем она выключила кран, достала полотенце и обернулась им. Она вышла в коридор, окутанная теплом; её влажная кожа блестела в свете висящей лампочки. В комнате Мина уже успела переодеться. Теперь на ней был атласный пижамный комплект жемчужного цвета с кружевной отделкой. Она сидела, скрестив ноги, на кровати и наливала чай в две чашки, украшенные цветочными узорами. — Ты прекрасно выглядишь, — сказала Мина, протягивая ей чашку. — А ты выглядишь так уютно, — ответила Наён, садясь рядом. — Уютно, потому что ты рядом. Наён взяла чашку, отпивая глоток и откусывая печенье. — А ты разве не собираешься принять душ, Мина? — Наён искоса взглянула на неё, едва заметно улыбнувшись. — Возможно, позже. Может быть, если ты захочешь принять ванну вдвоём… Наступила короткая тишина. Уютная, домашняя, но в ней чувствовалось что-то тревожное. — Я скучала по тебе, — внезапно сказала Мина, повернувшись к ней. Её рука коснулась обнажённого бедра под полотенцем. — Что ты сегодня делала, онни? — спросила она, усаживаясь ближе, чем раньше. — Ничего полезного. Я ненадолго зашла к Чонён, отвлеклась, захотела отдохнуть, поиграть в консоль. — Иными словами, старая добрая лень. — Это лучшая разновидность лени. Мина тихонько рассмеялась. Её смех был таким правильным, элегантным, почти идеальным. Как и её прикосновения. — Перед встречей с девушками из труппы я смотрела старые рекламные ролики с Саной, где она имитировала игру актёров. Она говорит, что теперь хочет стать актрисой. — Опять? На прошлой неделе она хотела открыть кафе. — А до этого мечтала петь в Японии. Сана как машина разбитых мечтаний. — Но это же очаровательно. Мина подняла голову и улыбнулась. Так светло, что сердце Наён сжалось от боли. — У тебя есть какие-нибудь дела завтра? — План один — выжить в этом мире. Зачем тебе? — Просто я хочу остаться с тобой на весь день. Приготовить что-нибудь, посмотреть фильм, поспать… ничего не делать вместе. — Похоже на лучший план. — И теперь мы можем начать с лучшего момента этого плана. Мина поцеловала её медленно, без всякой стратегии, просто с нежностью. Это был поцелуй, который не требовал ответа, а скорее был наполнен страстью. Чай на столе давно остыл. Полотенце упало на пол. Руки потянулись друг к другу. Слова растворились в звуках наслаждения. В ту ночь, в тёплой комнате, наполненной пластинками, мягким светом и тишиной, где тела соприкасались друг с другом, не было вопросов — только настоящее наслаждение, только тепло. Первый поцелуй был медленным, привычным. Словно они репетировали его тысячу раз. Губы соприкоснулись по инерции, в ритме песни, которую слышали только они. Мина обняла её за талию, чувствуя тёплую влажную кожу под полотенцем, которое начало медленно сползать. — Ты всё ещё пахнешь моим мылом, — пробормотала Мина между поцелуями. — Вот что бывает, когда я забираю у тебя всё, — прошептала Наён ей в шею, оставляя за собой след медленных поцелуев до мочки уха. Мина закрыла глаза, тихо выдохнув, и её руки скользнули вверх по спине Наён, словно она заново открывала карту, которую они уже знали наизусть. Они рухнули на матрас, тихо смеясь, а ласки постепенно становились жарче. Простыни смялись под тяжестью их переплетённых тел. Не было спешки. Только смешение желания и нежности, которое возникает, когда знаешь тело другого так, словно оно твоё собственное. — Ты всегда знаешь, куда прикоснуться, — пробормотала японка, едва дыша. — Я запомнила тебя. Как слова старой нудной песни. — Одна из тех баллад, которые, как ты говоришь, терпеть не можешь? — Ты права. Но я бы всё равно спела её во весь голос в караоке, если бы ты меня попросила. Мина тихонько хихикнула, приглушив звук губами Наён. Через некоторое время поцелуи перестали быть нежными. Мина опустилась на кровать, её спина утонула в смятых простынях. Старшая наклонилась над японкой с точностью человека, знающего дорогу домой наизусть. Словно её собственное тело откликалось на импульсы, более сильные, чем мысли. Их губы снова искали друг друга — влажные, с примесью голода и нежности, существовавшей на тонкой грани между желанием и забвением. Руки Мины были нежными, хрупкими, но уверенными. Наён, уже обнажённая, без слов, не тратя времени на колебания, забралась на японку верхом. Всегда ухоженные ноги Мины с готовностью приняли её, словно ждали этого момента весь день. Это была не любовь — или, может быть, любовь, замаскированная под нечто более первобытное. — Ты, наверное, замёрзла, — прошептала Мина ей на ухо, сжимая её бёдра. — Тогда согрей меня, — пробормотала Им, впиваясь пальцами в талию девушки. Они двигались синхронно, без колебаний, без лишних слов. Наён наклонилась, прикусив её за шею, а Мина выгнула спину. Ногти впились в кожу, словно помечая территорию, и на мгновение всё остальное — город огней, Момо, улица за пределами их идеального дома, сомнения в собственных чувствах — перестало существовать. Оставались лишь их прерывистое дыхание, трение бёдер в знакомом ритме, шорох простыней. В комнате пахло духами, потом и чем-то ещё — подавленным желанием. Мина цеплялась за плечи Наён, чувствуя, как её тело дрожит. А Им цеплялась за этот момент, словно в коротком, слепом порыве могла обрести нечто, похожее на уверенность в себе и своих чувствах. Возможно, она не знала, есть ли у их отношений будущее, но настоящее, в этой постели, было неоспоримым. Затем, с блестящими губами и измученным телом, Мина рухнула обратно на кровать, тяжело дыша и тихо смеясь. Наён лежала рядом, наблюдая за ней, и её грудь тяжело поднималась и опускалась. — Видишь, зайчик? — сказала японка с лучшей из своих идеальных улыбок. — У нас всё по-прежнему отлично. — И мы всегда будем идеально подходить друг другу, — прошептала Им. Мина ничего не ответила. Она закрыла глаза и обняла старшую так естественно, словно пот, влажность и суматоха были ей давно знакомы. Наён положила подбородок на лоб Мины, вдыхая аромат её чистых волос, желая сохранить этот запах в памяти. Им задавалась вопросом, как долго они смогут делать вид, что этого достаточно. Что у них всё хорошо… ________________________________________ Кофеварка работала медленно, капая до последней капли кофе, который Наён добавила всего несколько минут назад. Солнце едва освещало квартиру, и воздух был пропитан запахом дождливого утра. Им молча шла по дому босыми ногами по холодному полу, завернувшись в одну из старых футболок Мины. Незажжённая сигарета болталась в уголке её губ скорее по привычке, чем по необходимости. Она водила её языком туда-сюда, словно пытаясь навести порядок в этом маленьком предмете. Она искала свою красную зажигалку. — Надо было оставить её на кухне… Но её там не было. Она пошла в ванную, всё проверила и ничего не нашла. Затем направилась в гостиную, но и там ничего не обнаружила. Им вздохнула и вернулась в спальню, где Мина всё ещё спала. Так красиво, так спокойно, так… безопасно. Наён посмотрела на неё всего секунду, прежде чем повернуться к тумбочке. Она тихо начала перебирать ящики. В первом — нижнее бельё. Всё сложено с той же идеальной тщательностью, которая присутствовала во всём, что связано с Миной. Во втором — кремы, духи, подводка для глаз, ручки пастельных тонов. Третий ящик — она никогда его не открывала; Мина обычно ничего там не хранила, и она тоже. Но Наён всё же решила открыть его. И вот оно. Один-единственный презерватив в блестящей золотой обёртке, словно со страниц дешёвого журнала Playboy. Это не была злая шутка и не сувенир. Он просто лежал там, а срок годности доказывал, что он не старый. Рука Наён слегка дрожала, когда она взяла его. Тишина сменилась белым шумом. За ушами послышалось жужжание. На мгновение она почувствовала, как изнутри вырвалось что-то пустое, словно у неё что-то вырвали без анестезии. Но она ничего не сказала, не нахмурилась, даже не заплакала. Она просто поймала себя на мысли. «Может быть, он старый. Может быть… она положила его туда много лет назад. Но остался всего год… Может быть, он принадлежит кому-то из их друзей. А может быть, это не то, чем кажется». Но она даже не могла двигаться. И эти оправдания звучали нелепо даже в её собственном сознании. Потому что она знала правду: никто из их друзей не нуждался в этом. Сигарета незаметно выпала у неё изо рта. Наён, не глядя, наступила на неё, поднимаясь. Им положила презерватив в карман, словно это была улика с места преступления. Она в последний раз взглянула на спящую Мину. И Наён поймала себя на мысли, ещё более страшной, чем сам этот обман. Ей было всё равно на измену Мины. Наён тихо вышла из комнаты, её мысли отдавались эхом, словно барабанные тарелки у ушей. Словно она наконец прозрела, поняла, что их отношения были лишь видимостью идеала — привычкой, желанием и ничем больше. Она надела ботинки у двери. Надела куртку, посмотрела на своё отражение в зеркале рядом с входной дверью и заставила себя не замечать, как её глаза потухли. Она вышла из дома и пошла пешком. Не импульсивно, не из-за гнева. Она ушла, потому что это было единственное логичное направление. Потому что в тот момент Им хотела лишь одного — увидеть человека, который не притворяется тем, кем не является. Момо… ________________________________________ Дверь квартиры Момо открылась со скрипом. Наён не стала звонить в звонок. Она воспользовалась ключом, который у неё был уже несколько недель, потому что, по словам Момо, «так удобнее». Внутри царил тот же старый хаос. Видеомагнитофон всё ещё работал, показывая кассету с «Робокопом», где в замедленной съёмке взрывался какой-то парень. Пепельница была переполнена, пахло сигаретами, пиццей и чем-то ещё, что Наён не могла точно определить. Почему-то именно здесь Наён чувствовала себя как дома. Момо сидела, скрестив ноги, на полу перед телевизором, распутывая болтающийся кабель от Atari, которая отказывалась работать уже несколько дней. На ней была чёрная футболка Twisted Sister и большая старая клетчатая рубашка — потёртая, с дырками, порванные джинсы с пятнами краски. Её волосы были спутаны, словно она не спала… или спала слишком много. — Наён, — сказала она, не глядя на неё. — Либо ты приехала очень рано, либо вообще не уезжала прошлой ночью… Ты спала в коридоре? Или в мотеле через дорогу? Наён закрыла за собой дверь, достала презерватив из кармана и положила его на стол между пустой банкой из-под пепси и кучей монет. Она ничего не сказала. Момо едва повернула голову и увидела золотую обёртку. Затем подняла бровь и криво улыбнулась. — Ты собираешься сказать, что это подарок? Потому что если так, ты очень плохо знаешь мои предпочтения. Наён плюхнулась на диван, на мгновение закрыла лицо руками и, закурив сигарету зажигалкой Момо, сделала долгую затяжку. Слова будто тяжело ложились на язык. — Я нашла это в её ящике… очевидно, мы этим не пользуемся. Момо вздохнула, встала и медленно подошла к столу. Она взяла презерватив, на секунду осмотрела его, словно это было доказательство преступления, и бросила в пепельницу, как будто ей было всё равно. Хотя ей и правда было всё равно. — Разве ты не говорила, что мы не будем о ней говорить? — спросила Хираи нейтральным голосом, без особого рвения закуривая сигарету. Наён подняла взгляд. В её глазах не было грусти, но в них присутствовало что-то странное… как во сне, когда ты падаешь в пропасть и просыпаешься прямо перед ударом. — Только ты можешь понять это, — прошептала Наён. Момо медленно выдохнула дым, наблюдая за ней. — Понять что? Как тебе теперь больно, когда она так с тобой поступает? — Я не знаю, что меня больше ранит, — ответила Наён. — То, что она сделала… или то, что меня это не так сильно беспокоит, как должно. Или то, что это мужчина. Момо подошла, села рядом с ней и забрала сигарету из пальцев Наён, чтобы докурить самой. — Зайчик, то, что у нас есть… всегда было прямым доказательством твоей измены. Это как огонь. И если ты сейчас начнёшь подливать бензин в эту историю, ты сожжёшь мой диван, а мне нравится этот диван, даже если он старый, понимаешь? Наён устало рассмеялась. Даже если это полный бред, Момо всегда находила способ её развеселить. — Я пришла сюда не для того, чтобы плакать или… жаловаться, — Им сказала это с насмешливой гримасой. — Тогда зачем ты сюда пришла? — Чтобы чувствовать себя менее идиоткой. Момо вернула ей сигарету и долго смотрела на Наён. Затем более мягким голосом, без сарказма и улыбки, просто как факт заявила: — Ты не идиотка. Ты просто попала в ловушку истории, которая, как тебе казалось, будет написана лучше. Наён кивнула, ничего не говоря. Она откинулась назад и закрыла глаза. Момо не подошла ближе; не было ни ласк, ни лишних утешений. Она просто встала, пошла на кухню и вернулась с холодной банкой пива, которую поставила на стол перед Наён, словно этого было достаточно. — Оставайся, если хочешь, — сказала Хираи, снова садясь на пол рядом с Atari. — Но если уж мы собираемся говорить, давай поговорим о чём-нибудь глупом или забавном. Наён улыбнулась своей фирменной заячьей улыбкой, не открывая глаз, слегка сморщив нос. — Хорошо, капитан. Момо закурила ещё одну сигарету, убавила громкость телевизора и позволила шуму мира остаться снаружи хотя бы на этот день. Экран телевизора мерцал оттенками зелёного, оранжевого и красного, а комнату наполнял пронзительный повторяющийся шум. Atari 2600 гудела, отчаянно пытаясь запустить Space Invaders, а Момо, сидя на полу со скрещёнными ногами, нажимала кнопки на контроллере, словно могла этим победить устройство, которое уже несколько месяцев требовало замены. — Эта штука работает или ты пытаешься её оживить? — спросила Им, сидя на диване, свесив одну ногу и положив другую на подлокотник. — Почти работает как надо. Я заменила два кабеля и почистила контакты, — ответила Хираи, не отрывая взгляда от экрана. — Просто нужно обращаться с ней осторожно. — Конечно, дорогая. И ещё пара хороших ударов по телевизору в твоём стиле, — ответила Наён со смехом, запрокинув голову. Момо расхохоталась. Им слегка выпрямилась, наклонилась вперёд и опёрлась локтями на колени. У неё было любопытное и озорное выражение лица, словно она решала, стоит ли попытаться разозлить Момо. — Скажи мне кое-что… — начала Им, отпивая глоток пива. — Почему бы тебе не купить новую? — Atari 2600? В этой стране? На какие, мать твою, деньги? — фыркнула Момо. — Не всем везёт жить на содержании богатенькой принцесски. — Я говорю не только об Atari. Я говорю обо всём, — Наён проигнорировала её слова. Она встала с дивана и опустилась на колени позади японки, положив подбородок ей на плечо. — У тебя есть эта идиотская привычка чинить старые вещи. Радиоприёмники, кассеты, игровые приставки… и даже таких идиотов, как я, которым не положено говорить с тобой о личном. Но вот мы здесь. Момо слегка опустила контроллер и бросила взгляд в сторону. Она не хотела говорить с Наён о своих привычках, желаниях, чувствах. — И тебя это волнует? — Нет, — тихо ответила Наён, словно что-то вспоминая. — Меня это пугает. Потому что, когда что-то перестаёт быть полезным… ты всё равно это оставляешь. Склеиваешь скотчем, штопаешь, заставляешь работать наполовину. Ты даёшь мусору второй шанс. Иногда мне интересно, ты бы поступила так со мной, если бы однажды я совсем сломалась и пришла к тебе в слезах? Ты бы помогла мне, даже несмотря на то, что наш негласный договор это запрещает? Момо отложила контроллер и слегка повернулась, ровно настолько, чтобы лучше рассмотреть Наён. Выражение её лица стало другим — более усталым, более человечным. Но она не ответила сразу. Вместо этого рассеянно провела пальцами по своему бедру, будто не знала, как выразить мысли. — Возможно, мне нравятся вещи, которые не идеальны, — наконец сказала она. — Меня не интересуют новые вещи, которые появляются уже готовыми к использованию. В них нет воспоминаний и историй. Наён слегка улыбнулась. Странно, но она никогда не интересовалась жизнью Момо — её увлечениями, мечтами, желаниями. Наён ничего о ней не знала. — Звучишь как пожилая женщина с пятью кошками. — И всё же то, как я говорю, тебя возбуждает, не так ли? — Нет, просто мне приятно осознавать, что ты такой же чудак, как и я. Момо подняла бровь и посмотрела на неё так, словно не знала, смеяться или поцеловать Наён. — Неужели ты всегда должна портить такие моменты подобными комментариями? — Тебя это беспокоит? — Больше всего меня пугает то, что мне это нравится. Наён тихонько хихикнула и, не говоря ни слова, опустила руки на талию Момо, нежно притягивая её к себе. Они поцеловались без спешки, словно знали друг друга наизусть, с той смесью желания и привычки, которая бывает только между двумя людьми, у которых слишком много общего. Телевизор продолжал издавать фоновый шум, вспышки света плясали на стенах, а на полу, среди оголённых проводов, незатушенных сигарет и пустых банок, всё, что не работало, всегда можно было починить… пусть даже только на эту ночь. Момо не нужно было спрашивать. В тот момент, когда она почувствовала, как Наён крепче обхватила её талию, а губы скользнули по шее, она поняла, что происходит. Это был тот ритм, та сдержанная напористость, лёгкая дрожь в пальцах: Наён искала не удовольствия, а душевный покой. — Ох… — пробормотала Момо сквозь стиснутые зубы, плюхнувшись на ковёр и потянув Им за собой. — Опять это саморазрушительное настроение? Значит, сегодня темп будет на уровне отчаяния? Наён ничего не ответила. Она села на неё сверху, сняла рубашку и наклонилась к её лицу. — Заткнись, чудик, — прошептала она, полусмеясь. — Просто… перестань говорить, ладно? Момо саркастически улыбнулась, приподняв брови, и медленно сняла с себя оставшуюся часть топа. — А, понятно. Сегодня день «пятницы эмоционального отвлечения». Нельзя было подождать до субботы, как нормальные люди? Наён наклонилась так близко, что их носы почти соприкоснулись. В её голосе прозвучал короткий вздох. — Сегодня мне нужно просто забыть обо всём, Момо. Японка сухо рассмеялась, но её руки уже скользили по спине Наён, лаская её с той фамильярностью, которая появляется после не раз пересечённой черты. — Забыть что, зайчик? Имя своей девушки? Или тот факт, что презерватив в её тумбочке не был бутафорским? Наён наклонилась и поцеловала её, слегка прикусив нижнюю губу — не сильно, но достаточно, чтобы заставить замолчать. — Лучше тебе помолчать, Хираи. Момо хрипло хихикнула и ловким движением перекатилась с ней по ковру, пока не оказалась сверху. — Тогда сделай это как следует. Заставь меня замолчать. Смех вскоре стих, сменившись скрипом пола и вздохами, наполнившими комнату. Пот медленно стекал по спине Наён, её дыхание начало замедляться. Она лежала на спине на ковре, подложив под голову футболку Момо вместо подушки. Потолочный вентилятор лениво жужжал, гоняя тёплый воздух, будто тоже не желая нарушать тишину. Момо, лежавшая рядом, села, чтобы поискать сигарету среди вещей. Она зажгла её красной зажигалкой, которую украла у Наён несколько недель назад, и выдохнула дым с кривой улыбкой. — Что случилось? Я разбила тебе сердце, или ты думаешь об альбоме Motörhead, который потеряла месяц назад? — насмешливо спросила Момо, искоса взглянув на неё. Момо смотрела на неё без выражения лица. Наён провела рукой по лбу, отряхивая прилипшие волосы, и ничего не ответила. Японка издала короткий гнусавый смешок. — О нет. Ты уже смотришь на меня так, будто глубоко задумалась… Позволь сказать тебе прямо сейчас, зайчик: нет ничего сексуального в том, чтобы лежать голой на полу в моей квартире в депрессивном настроении. Хотя бы надень нижнее бельё. Наён повернула к ней голову — не сердито, но и без тени юмора. Её глаза были открыты и устремлены в потолок. Момо смотрела на неё ещё несколько секунд. Улыбка постепенно исчезла, осталась только сигарета, свисающая с губ. Хираи раздражённо вздохнула. — Чёрт возьми, Наён, ты не можешь так делать. — Что делать? — Вот так. Приходить сюда, получать свою дозу секса и поддержки, притворяться, что смеёшься над моими шутками, а потом… делать такое лицо, будто на тебя плюнула Вселенная. — Я никогда не притворяюсь. — Кому ты врёшь, — горько рассмеялась японка, поправляя чёлку. — Ты делаешь вид, что это не то же самое, что сделала она. Делаешь вид, что ты жертва только потому, что нашла презерватив. Но, чёрт возьми, посмотри на себя. Она наклонилась к Наён, держа сигарету; дым клубился между ними. — Не притворяйся мученицей, Наён. Ты же здесь, правда? Голая, со мной, прикасаешься ко мне, хочешь обжечь руки одной лишь моей кожей. Ты тоже её предаёшь. Ты ничем не лучше… мы ничем не лучше, хотя я и не состою в отношениях. Наён медленно моргнула. Комок застрял в горле, но она попыталась сглотнуть неприятные слова. — Я знаю, Момо. — Тогда прими это, — с раздражением выпалила Хираи, понизив голос. — Посмотри мне в глаза и скажи, что ты здесь не только потому, что хочешь забыть её, но и потому, что хочешь остаться со мной. Последовала долгая тишина. Наён повернула лицо, встретившись взглядом с Момо. Не было ни слёз, ни криков — только та маленькая трещина в выражении лица, которая позволяла снова обмануть себя. — Я здесь… потому что с тобой, хоть на время, я не так сильно себя ненавижу. Момо закрыла глаза, сжала губы и, не прикасаясь к ней, снова легла рядом, дав сигарете догореть в ближайшей пепельнице. — Это было сексуально, — прошептала она. Но на этот раз никто из них не засмеялся. ________________________________________ Было едва 16:40, когда Наён переступила порог белого дома, который делила с Миной. Небо всё ещё было светло-голубым, в воздухе всё ещё витала жара. Её ботинки мягко ступали по земле, задавая размеренный, неторопливый ритм. Ключ повернулся в замке с тем же знакомым звуком, что и всегда, но на этот раз это не предвещало ничего хорошего. Она не сказала ничего и осторожно закрыла дверь. Наён остановилась в коридоре. Что-то было не так. Со стороны двери спальни донёсся приглушённый, почти незаметный стон. Наён даже не вздрогнула. Она медленно подошла к двери с бесстрастным лицом. Не было ни злости, ни печали — лишь опасное спокойствие, возникающее, когда буря внутри уже утихла. Им повернула дверную ручку. Дверь открылась с тихим скрипом. И вот они. Мина, с растрёпанными волосами и обнажённой кожей, выгнулась над кроватью. Парень крепкого телосложения, высокий, привлекательный — Наён была почти уверена, что видела его на выступлениях своей девушки в труппе, — стоял позади японки. Время словно остановилось в самый ужасный момент фильма. Парень отреагировал первым. Он неловко прикрылся, его слова были бессвязными: — Чёрт! — Прости! — Я не знал, что ты придёшь! Мина же, напротив, ничего не сказала. Она лишь медленно повернулась, широко раскрыв глаза, словно её душа ускользнула из рук. Наён смотрела на них, не моргая. Она подошла к ящику на своей стороне кровати, открыла его и заметила, что розовая зажигалка всё это время лежала там. Она выпрямилась, в последний раз взглянула на них и заговорила таким спокойным голосом, что это причиняло больше боли, чем любой крик. — У меня закончился огонь, — сказала она, показывая зажигалку с лёгкой сухой улыбкой. — Но теперь всё в порядке. Парень больше ничего не сказал. Он накрылся простынёй, испуганный и смущённый. Мина открыла рот, но ничего не произнесла. Её рука дрожала, она едва потянулась к Наён. Но та уже собиралась уходить. Наён молча закрыла дверь спальни. Она прошла по коридору, словно была одна дома, будто увиденное было всего лишь сценой из плохого фильма, который она уже видела раз десять. Она опустилась на диван, чувствуя, что собственные кости стали тяжелее обычного. Открыла зажигалку и без дрожи закурила очередную сигарету. Дым наполнил её лёгкие — это было единственное, что она позволяла себе чувствовать сейчас. Телевизор всё ещё работал на низкой громкости, показывая какой-то спектакль Парижской оперы. Контраст был почти комичным. Им тихо и горько рассмеялась, едва слышно вздохнув. Она откинулась назад, скрестила ноги и резко выдохнула. Через несколько минут Наён услышала торопливые шаги в коридоре. Парень, бледный, с волосами, ещё влажными от пота, вышел из комнаты, застёгивая рубашку и заикаясь: — И-извините… Я… это было не так… Я не знал, что ты придёшь так рано… Наён не ответила. Даже не посмотрела на него. Она сделала ещё одну долгую затяжку; дым играл между темнотой комнаты и тёплым светом, проникающим сквозь жалюзи. Парень, имя которого Наён даже не волновало, сделал нерешительный шаг, но остановился, увидев, что она даже не поворачивает головы. Казалось, он разговаривает со статуей. Не зная, что ещё делать, он неловко поклонился — нелепо и неуместно — и вышел за парадную дверь, не сказав больше ни слова. Наступила тишина. На лице Наён играли лишь тени от телевизора — фиолетовые, синие и жёлтые. Хотя Им даже не смотрела. Через несколько секунд в дверях появилась Мина, теперь в свободной футболке, с собранными в пучок волосами и глазами, полными смущения. Она ничего не сказала. Просто посмотрела на Наён, которая всё ещё сидела на диване, будто ничего не изменилось. Дым от сигареты витал между ними — как стена, которую невозможно пробить словами. Наён сделала последнюю затяжку, потушила сигарету в пепельнице и впервые повернула голову к Мине. — Оделась потому, что собираешься куда-то выйти, или потому что я приехала? — голос Наён был таким спокойным, что невозможно было понять, сарказм это или искренний вопрос. Мина лишь опустила взгляд. Ответ был написан в каждой напряжённой мышце её тела. Наён стояла, наблюдая за ней, ожидая. Вопреки тому, во что верила Наён… японка отреагировала иначе. — Что за чертовщина, Наён? — резко выпалила она, внезапно повысив голос. — Кем ты себя возомнила, черт возьми, появляешься вот так спустя три дня после исчезновения и притворяешься жертвой обстоятельств? Наён даже глазом не моргнула. Она сделала ещё одну затяжку и спокойно выдохнула дым. — Я никогда не говорила такого. — Конечно, нет! — почти кричала Мина. — Ведь ты не имеешь права! Ты тоже мне изменяешь с Момо. Я знаю всё, Наён, — дрожащими руками, почти на грани слёз, но ещё не разрыдавшись, она указала на неё пальцем. — Мне сказали! Чонён сказала! Даже Сана сказала — пьяная и смеющаяся! А я… — Она замолчала, отчаянно размахивая руками. — Я была такой глупой, что закрывала на это глаза! Я проглотила всю твою ложь, Наён, потому что думала… что между нами ещё можно всё наладить! Потому что любила тебя как идиотка. Впервые за весь монолог Наён посмотрела на неё без тени иронии, но и без чувства вины. — И поэтому ты переспала с мужчиной? — Да! — серьёзно выпалила Мина, в ярости, порождённой болью. — Я сделала это, чтобы тебе было ещё больнее. Потому что больше не могла сдерживать эту боль предательства, пока ты по ночам делала вид, что ничего не случилось! Я хотела свести счёты, хотела сравнять счёт. Я хотела, чтобы тебе тоже было больно. Приговор повис в воздухе, словно приглушённый колокол. Наён с усилием потушила сигарету о пепельницу, затем откинулась назад, коротко, сухо рассмеялась. — Хорошо. Просто прекрасно. Мина нахмурилась, тяжело дыша. — И это всё? — Да, — холодно ответила Наён, не повышая голоса. — Всё в порядке, это логично, это справедливо. Я заслужила. Мина не знала, что сказать. Гнев быстро улетучился, оставив лишь горький привкус того, что им уже было известно. Приговор был как слепой выстрел в цель. — Я не жалею об этом, — сказала Мина, слегка понизив голос. — Но мне ничуть не лучше. Наён кивнула, глядя в пустоту. Казалось, выстрел пронзил чью-то грудь. — Ни одна из нас не жалеет об этом. Мина сидела на краю дивана, опустив плечи. Наён не двигалась. Они делили одно пространство, но не чувствовали одинакового комфорта. Это была разрушенная близость, лишённая нежности или мести, просто два человека, столкнувшиеся с настоящим, которое никогда не было идеальным. — И что теперь? — безнадёжно прошептала японка. — Я не знаю, — тихо повторила Наён, как будто это уже не имело значения. Им медленно поднялась. Каждое движение давалось ей труднее предыдущего. Она взяла сумку, висевшую на спинке кресла, и перекинула её через плечо, не глядя на Мину. — Это моя вина. Я первая всё испортила, — сказала она почти шёпотом. — Тебе не нужно оправдываться или прощать меня. Она сделала шаг к двери. Идеальный дом, который никогда не принадлежал ей. Может, поэтому она не чувствовала себя здесь как дома? — Тебе не обязательно уходить… — начала японка, но её голос дрогнул. Им уже направлялась к двери, когда почувствовала, как пальцы Мины крепко сжали её руку. — Не уходи… Наён оставалась неподвижной. Она не повернулась сразу, лишь медленно опустила голову. Было странно тепло от прикосновения холодных рук. — Почему? — пробормотала она со смесью усталости и грусти. — Чтобы продолжать притворяться, что всё в порядке? Что в нашей постели не было других людей, даже если они не лежат рядом с нами? Мёи слегка потянула, ровно настолько, чтобы развернуть тело Наён. Им не сопротивлялась. Она всегда была слаба перед Миной. — Да, — искренне ответила Мина, глядя ей в глаза. — Мы можем притвориться, можем вести себя так, будто ничего не произошло. Но я не хочу… Я не готова тебя отпустить. Наён несколько секунд наблюдала за ней, удивленная страхом в голосе Мины. Её глаза молили о помощи, в них не было слёз, только искренняя, испуганная честность. Она медленно села рядом, всё ещё держа сумку на коленях, а Мина обняла её без просьбы, обхватив руками так, словно ей нужно было убедиться, что она всё ещё здесь. — Мы можем притвориться, — прошептала Наён как в трансе прикосновений, прижимаясь к шее Мины, вдыхая аромат её кожи. — Но это произошло. — Я знаю, зайчик, — едва слышный шёпот Мины. — И мне всё равно. Пока ты рядом со мной. И тут губы Мины нашли её собственные. Не нежно, не спокойно, а с жгучей отчаянной страстью. Словно поцелуй был единственным противоядием от всего, что они разрушили. Словно руки, вцепившиеся в Наён, пытались переписать то, что, как они оба знали, было необратимым. Наён ответила, не задумываясь, рефлексивно, по привычке, из страха, потому что иногда поцеловать проще, чем сказать правду. Мина не отпускала. Она целовала её, хотела стереть всё, что было до этого. Её губы могли заново переписать последние несколько дней: их ложь, молчание, других людей в их постели. Наён всё ещё крепко держала её, её руки были напряжены, но вскоре она позволила своему телу взять верх. Поддаться прихотям Мины было легче, чем сопротивляться. Мина, не прерывая поцелуя, оседлала её на диване, впиваясь пальцами в её волосы. Она не могла позволить себе снова потерять контроль над Наён. Та ответила взаимностью, крепко сжимая её бёдра и тяжело дыша между поцелуями, которые становились всё менее точными и всё более страстными. — Не оставляй меня… — прошептала Мёи сквозь стиснутые зубы, целуя её в шею с тревогой, граничащей с животной. — Я не смогу это сделать, — хрипло ответила Им, просовывая руки под рубашку Мины и ощущая её тёплую, дрожащую кожу. Они раздевались неуклюже, будто каждая вещь была эмоциональным барьером, который нужно было с силой разрушить. Их одежда валялась на полу в гостиной, а их тела соприкасались в прерывистом дыхании и отчаянных ласках. В них не было и следа нежности, только острая потребность соединиться, слиться воедино, пока они не могли понять, где начинается одно и заканчивается другое. Мина крепко цеплялась за Наён. Мине нужно было причинить боль, чтобы не сломаться самой. Ее ногти впились в спину Наён, а рот едва сдерживал хриплые, прерывистые стоны, вырывавшиеся из горла. Наён тоже цеплялась, уткнувшись лицом в шею Мины, кусая её кожу, оставляя за собой след поцелуев и вздохов посреди хаоса. Её тело двигалось со сдерживаемой яростью, с энергией, которая искала не удовольствия, а бегства, будто через секс она могла избавиться от вины, печали и смирения. Мина, всё ещё лежащая на теле Наён, тяжело дышала, её грудь неровно поднималась и опускалась. Губы у неё были опухшие, а глаза затуманены. — Ты не можешь уйти, Наён, — прошептал он ей на ухо. — Никогда. Наён прищурилась, все еще тяжело дыша. Она смотрела Мине в глаза, ее пальцы все еще сжимали бедра японки. — Что мы делаем, Мина? Это уже не любовь. — И что если так? Наён тихо, прерывисто рассмеялась, выражая недоверие. Мина окутала её своим ароматом, как своей собственностью. Наён знала, что попала в ловушку. Она никогда не сможет сбежать. — Ты же понимаешь, что это ничего не исправит, правда? Мина опустила лицо и медленно поцеловала её ключицу, оставляя за собой след. Её губы так искусно дурманили ясный разум Наён. Как яд, заполняющий всю её голову только собой. — Мне всё равно. Я просто хочу, чтобы ты осталась здесь. Со мной. Наён стиснула зубы. Её тело отреагировало еще до того, как разум успел это осознать. Её руки скользнули вверх по спине Мины, притягивая ее ближе. Это как замкнутый круг. Она всегда вернётся к ней. — Ты — манипулятивная стерва, ты же знаешь? Мина снова поцеловала её, на этот раз нежнее, но с сдерживаемым желанием, которое постепенно пробуждалось. Их бёдра снова начали двигаться, едва касаясь друг друга, заставляя обеих издать сдавленный вздох. — Покажи мне, что я всё ещё твоя, — прошептала Мина, прижимаясь своими губами к её губам. — Что нет никого, кто умел бы прикасаться к тебе так, как я. Наён тихо застонала, от гнева, от желания, от боли. Мина схватила её лицо руками и страстно поцеловала, в поцелуе смешались желание и обида, страх и отчаяние. — Ты сошла с ума, если думаешь, что можешь использовать меня таким образом… — А ты в здравом уме, раз продолжаешь позволять мне это делать? Слова были подобны лезвиям. Они искали друг друга, ранили друг друга, исцеляли друг друга одним дыханием. Движения становились всё более ритмичными, всё более отчаянными. Наён резко повернула её, оставив Мину под собой. Их тела прижались друг к другу, кожа блестела от пота, ноги переплелись. Японка выгнула спину, впиваясь ногтями в кожу Наен, и её стоны наполнили комнату. — Не отпускай меня, — простонала Мина всё громче. — Скажи мне, что ты не собираешься уходить. Наён смотрела на неё, её тёмные глаза сияли желанием. — Не проси меня дать обещания, которые ты сама не собираешься сдержать. — Тогда соври мне… Они снова поцеловались, с мучительной, разрушительной страстью, проникая в тела друг друга. Они могли бы найти смысл в пустоте, которая их разъедала. ________________________________________ Позже, в тёплой темноте комнаты, оставались лишь стук сердец и прерывистое дыхание. Наен лежала без сна, её взгляд был прикован к потолку. Мина спала рядом, крепко прижимаясь к ней. Наен провела рукой по её лицу. На фоне все еще играла пластинка: сборник Чхве Сон-су. Она ничего не говорила, ни о чём особо не думала. Белый шум в голове. Только тишина комнаты, чужое дыхание и пластинка, как повторяющаяся мантра. Это было похоже на кошмар, от которого Наен проснулась в любимых объятиях. В обычном белом доме… Играя свою идеальную жизнь.