Бархат и пепел

Премьера клипа прошла успешно. Группа постепенно возвращалась в привычный ритм: эфиры, репетиции, подготовка к концертному туру, который было решено начать с небольших площадок. За день до первого концерта Феликс зашёл в студию звукозаписи, где Хёнджин что-то дописывал. Он сидел, уставившись в монитор, но пальцы не касались клавиатуры. — Волнуешься? — спросил Феликс, садясь рядом на вращающийся стул. — Нет. Странно. Раньше я боялся сцены, потому что там ты был. Теперь я боюсь сцены... потому что там ты будешь. — В этом есть логика? — Феликс не удержался от улыбки. — Нет. Но в нашей истории никогда не было логики. — Хёнджин повернулся к нему. — Я думаю о завтра. Мы выйдем, и будут те же песни, тот же танец. Но мы будем другими. И я не знаю, хватит ли у меня навыков, чтобы играть старого себя, будучи новым. — Может, не нужно играть? — осторожно предложил Феликс. — Может, просто... быть? Там, на сцене. Без масок. — Это самое страшное, — признался Хёнджин. Но после паузы добавил. — И самое правильное. Он закрыл ноутбук. — Пойдём прогуляемся. На улице. Без целей. Они вышли. Шли без маршрута по ночным улицам, забираясь в такие кварталы, где их вряд ли могли узнать. Говорили мало. О будущем туре. О глупых воспоминаниях. О том, каким невыносимым был Чанбин в их первый год тренировок. И тогда, на пустынной набережной, глядя на отражение огней в черной воде, Хёнджин сказал то, что, видимо, копил долго: — Я не смогу любить тебя так, как в книгах или в дорамах. У меня внутри... выжженное поле. Там может вырасти что-то новое, но это будут не алые пионы. Это будут... колючки. Или трава. Что-то простое и неброское. И для этого нужно время. Много времени. Феликс слушал, и в его груди не бушевал сад, не расцветали цветы. Было тихо. И в этой тишине его ответ родился сам собой, без усилий. — Мне не нужны больше пионы. Мне надоело их нюхать и прятать.  Он посмотрел на кольцо на своём пальце. — Трава хорошая. Колючки... с ними, наверное, сложнее. Но мы, кажется, уже прошли через самое сложное. Хёнджин ничего не ответил. Просто протянул руку. Не для того, чтобы взяться за руки. Просто положил свою ладонь между его лопаток, на спину. Тёплое, тяжелое, живое прикосновение. И в этом прикосновении не было ни страсти старой любви, ни отчаяния общей боли. Была ответственность. И обещание. Обещание присутствия. Не навсегда— они уже научились бояться этого слова. А пока я могу. Феликс закрыл глаза. Ветер с реки был прохладным. Вдали гудели огни города, в котором им предстояло завтра снова выйти на сцену. Не как жертвы проклятия, не как актёры, играющие старую дружбу. А как двое, прошедшие сквозь огонь и пепел и нашедшие в себе мужество не разбежаться в разные стороны, а остаться. Стоять рядом. Дышать одним воздухом. И, шаг за шагом, заново узнавать очертания друг друга в этом новом, странном, тихом мире, который они сами и создали ценою невыносимой боли. Они так и стояли, пока ветер не стал слишком холодным. Потом развернулись и пошли обратно к метро — не как раньше, с пустотой между ними, а почти плечом к плечу. И это было начало. Не яркое, не гарантированное, но — настоящее. Их собственное. Без бархата и пепла. Просто жизнь, которая, наконец, могла начаться.