tederheid

Тёплая тишина ночного Монако пеленой окутывает светлые стены просторной квартиры. Паркет в прихожей еле слышно скрипит, глухой стук каблуков о дерево лёгким эхом поднимается под высокий потолок, лениво возвращая темноту комнат к жизни. Щелчок выключателя, затем второй, и вот уже мягкое, тусклое золото оседает по поверхностям, окончательно принимая хозяев в застывший с полудня воздух. Молчание, прерываемое лишь шорохом одежды и редкими усталыми вздохами, уже давно не кажется напряжённым. Пара сильных рук стягивает увесистое пальто с чужих плеч, осторожно придерживая за ворот и лацканы, ловко пристраивает на вешалке у входной двери. Ответная благодарная улыбка согревает изнутри. Удаляющиеся по коридору мягкие шаги торопят скорее разуться и последовать за собой в глубину уютного спокойствия. Макс, тем не менее, не спешит. Тёмно-коричневые оксфорды отправляются к ровному ряду обуви в гардеробной, ремешок часов, обхватывающий запястье, расправляется от залома, освобождая предплечье от привычной тяжести. Ровно девять шагов по прохладным лакированным доскам, и он замирает в дверном проёме, облокачиваясь плечом на деревянный створ и на мгновение задерживая дыхание, лишь бы не упустить возможность лицезреть чарующий момент абсолютной красоты, разворачивающийся перед ним. Ореол света от настенного бра выделяет стройную фигуру на фоне чернеющего ночным небом окна. Лёгкий пиджак сброшен на подлокотник кресла, Шарль стоит у открытой дверцы шкафа спиной ко входу, вглядываясь в крошечные проблески звёзд и огней набережной, попутно ловко расправляясь с пуговицами. Брюки изящно обнимают узкую талию, свободными, длинными складками обрамляя ноги. Молочно-белая шёлковая рубашка скользкими бликами струится по широким плечам, контрастируя с загорелой кожей. Макс склоняет голову к плечу. – Удивительно… Шарль лишь слегка поворачивает голову на звук, не отрывая взгляда от окна. Пальцы, однако, замирают на нижней пуговице, так и оставляя полы рубашки заправленными за пояс брюк. – О чём ты? – тихо спрашивает он. Макс отталкивается плечом от створа и неторопливо, будто крадучись, шагает вперёд. – Удивительно, как долго мы вместе, а у меня всё ещё эти дебильные бабочки в животе при виде тебя. Он останавливается в сущих миллиметрах позади Шарля, ощущая его тепло, его запах, его бушующую силу, но не прикасаясь. Шарль ведёт носом и всё-таки отрывается от созерцания водной глади и неба, отражающегося в ней. Туманный, расфокусированный взгляд из-под ресниц падает куда-то в район плеча – максимум, возможный в этом положении, но этого хватает, чтобы дать понять – Шарль весь внимание. Воротник сдвигается в сторону, открывая взору Макса едва заметную россыпь родинок у основания шеи. Тени западают в ложбинки между мышцами, очерчивая плавные изгибы, а мягкость кожи Макс может почувствовать, даже не дотрагиваясь. Он знает его всего – на ощупь, на запах, на вкус. Но насмотреться не может. Всегда недостаточно. Всегда слишком. Он шумно вздыхает и склоняет голову. Шарль приподнимает подбородок и поводит плечом, шёлковый рукав соскальзывает, оголяя бицепс, и Максу этого хватает. Крепкая рука уверенно обвивает талию, останавливаясь где-то в районе застёжки брюк, вторая снизу подхватывает съезжающий рукав и тянется дальше по груди, минуя пуговицы, под растёгнутый ворот. Губы прижимаются к своду плеча, целуют трепетно, едва надавливая, щетина царапает нежную кожу, оставляя после себя еле видный розоватый след. Шарль вздрагивает, и Макс губами чувствует мурашки, столпом устремляющиеся вниз. Напряжённые плечи расслабляются, обмякают, опускаются, открывая больше доступа к шее, Шарль в его руках тяжелеет, приникает плотнее, откидывает голову, прижимаясь щекой к его волосам. Ладонь Шарля накрывает его пальцы на собственном животе, заставляя обнимать крепче, кольца холодят щёку, когда он свободной рукой тянется к лицу Макса. Контраст гладкой, скользкой ткани и почти бархатной, тёплой кожи сводит Макса с ума. Первый мокрый след, который он оставляет на шее, заставляет Шарля протяжно выдохнуть и сильнее надавить на его челюсть, веля продолжать. Мокрый след превращается в укус, Шарль тихо стонет, а пальцы Макса быстро находят и сжимают сосок под тканью рубашки. Сам он всё ещё полностью одет, сорочка начинает мокнуть под плотной тканью дорогого шерстяного костюма, брюки перестают казаться такими же удобными, какими были весь предшествующий вечер. Улучшению ситуации не способствует и Шарль, полностью отдающий ему самого себя прямо сейчас. Макс двигает ладонью ниже, пальцы на удивление быстро расстёгивают пуговицу, тянут за собачку молнии, Шарль подаётся бёдрами вперёд и дёргает Макса за волосы, отстраняя от собственной шеи, заставляя посмотреть в глаза, и, о Боже… Осоловелый, мутный взгляд, несколько слипшихся ресниц, румяные пятна на скуле, которой он прижимался к Максу, пересохшие губы, язык, быстро пробегающийся между ними, слегка взмокшая чёлка – всё это слишком. Максу давно пора привыкнуть. Максу пора перестать удивляться тому, как кто-то может быть настолько красив, настолько очарователен, настолько обожаем им самим. Поцелуй возвращает его в реальность – такой знакомый, ласковый, благодарный, совсем немного просящий. Это давно перестало быть необузданной страстью, волной чистой похоти и желанием поскорее предаться удовольствию. Когда-то они были детьми: молодыми, горячими, бурлящими энергией и потребностью доказать своё лидерство, превосходство друг над другом, сражающимися за каждый клочок территории, каждый шанс показать себя и получить в ответ не менее убедительный аргумент. Но потом спеси поубавилось, адреналиновый вулкан в крови перестал бурлить так сильно, сбивая всё на своём пути, и превратился скорее в мерно горящее пламя, дарящее тепло, свет и стабильность. А на смену безумию, рвущемуся наружу сквозь слова, резкие действия и спонтанные проявления эмоций, пришла тихая, щемящая нежность, заставляющая ноги слабеть, а руки чесаться от потребности касаться, держать, оберегать. Лица смягчились, ухмылки стали симметричнее и искреннее, глаза, вместо острых, твёрдых, непрогибаемых тел, стали видеть бледную, беззащитную, светло мерцающую красоту. И можно подумать, что искра ушла, что они просто наскучили друг другу и дело лишь в привязанности. Макс и сам так думал иногда, просто гипотетически. А потом видел вот такого Шарля, как сейчас: уставшего и немного отстранённого, но всё ещё выглядящего как чёртов ангел, которому, разве что, за грехопадение крылья обрубили и оставили приобщаться к людской жизни, даром что в придачу столкнули с таким демоном, как Макс, для контраста и всемирного равновесия. И все сомнения тут же из головы пропадали, сразу хотелось себя оттаскать за волосы или приложить чем-нибудь покрепче, чтобы даже мыслей подобных больше не возникало. Он, правда, даже боялся представить, что будет, если их когда-нибудь не станет. Шарль оторвался от его губ, чтобы развернуться и легко толкнуть Макса в стоящее аккурат в паре шагов кресло. Оставленный пиджак предательски мнётся после полёта на пол, руки ложатся на подлокотники, ноги призывно раздвигаются. Сорочка неприятно липнет к спине и бокам, собственный пиджак безумно тесный и сковывающий движения, поэтому Макс быстро стягивает его за рукава и отправляет вслед за сородичем, всё ещё не отрывая взгляда от мужчины перед собой. Теперь Шарль возвышается над ним, расхристанный, в распахнутой рубашке, всё ещё заправленной за ослабевший пояс брюк, белая ткань белья, виднеющаяся из расстёгнутой ширинки, очевидно натянута. Из-под светлого шёлка остро торчат соски, след на шее наливается багровым, губы покрасневшие и лишённые своего цветового контура, чёлка совсем небрежно прилипла ко лбу и лезет в глаза. И Шарль, вероятно, совершает ошибку, непроизвольно запуская пальцы в волосы и зачёсывая их назад, лишь бы не мешались. У Макса сводит живот. Макс смотрит на него, как на божество. Перед Максом – античная статуя, плод гармонии горячей плоти и точёного камня, укрытая струящейся материей, защищающей сокровище от чужих глаз и грязных касаний. Доступный и открытый лишь для Макса, для его прикосновений, его взглядов, его слов, его поцелуев. Он здесь – уставший и такой привычный, вдруг превращается в того двадцатипятилетнего парнишку с только начинающими виться локонами, торчащими вверх и в стороны, с широко распахнутыми, как у щенка, изумрудными глазами, с юношеским заострённым лицом. А потом Шарль снова ерошит волосы, возвращая всё на свои места, и Макс будто отмирает. Он подаётся вперёд, отрываясь от спинки кресла, и снова замирает в паре сантиметров, сжимая подлокотники и прикрывая глаза. Делает вдох, ещё один, и ещё несколько, покачиваясь где-то на грани, позволяя себе задействовать все возможные рецепторы, чувствовать их связь в воздухе оседающей на коже потребностью. Он колеблется несколько секунд, прежде чем положить ладони на стройные бёдра, притягивая ближе, прямо между раздвинутых ног. Макс утыкается лбом в чужой живот, чувствуя как напрягаются мышцы пресса – вероятно, из-за щекочущих уязвимое место волос. Он выдергивает полы рубашки из брюк, расстёгивая последнюю пуговицу, и скользит руками по голой талии, щекой прижимаясь к мягкому боку, снова вызывая толпу мурашек. Шарль запускает пальцы в его волосы, легко поглаживая и оттягивая, перебирая пряди. Время останавливается, и Макс ловит себя на мысли, что абсолютно не способен сейчас дать Шарлю что-то большее, кроме как держать его в своих руках, словно хрупкую, драгоценную скульптуру, грозящую разбиться в любую секунду от малейшего неосторожного движения. Но истинное желание Шарля упирается ему в грудь, а его собственное давит на ширинку брюк, и Макс снова мученически вздыхает. – Прости, – шепчет он чуть слышно, слова застревают в складках шёлка, и Макс повторяет немного громче, – прости, я просто… Шарль сверху движется, и Макс немного отстраняется, только чтобы увидеть, как тот опускается перед ним на колени и кладёт ладони на его бёдра, слегка разводя и сжимая пальцы, приземляя. Шарль смотрит теперь снизу вверх, своими огромными глазами, обрамлёнными тёмной бахромой ресниц, и Макс снова боится дышать, руки замирают в воздухе, не решаясь прикоснуться. Шарль ведёт по бёдрам вверх, доходя до сгиба, разводит ладони в стороны, наклоняясь ближе, и, закрывая глаза, слепо-доверчиво тычется носом в щёку Макса. Щетина, наверняка, снова колется, но Шарль не подаёт вида – проводит кончиком по скуле, к уху, под челюсть, дышит тепло и так расслабляюще, что Макс может лишь опустить ладонь на чужой затылок, удерживая и поддерживая, и пройтись против роста волос, вслушиваясь в откликающийся сдержанный стон. Он ёрзает в кресле, спускаясь ниже, придвигаясь ближе, теснее, чтобы снова обнять широкие плечи, всё ещё небрежно укрытые тонкой тканью, и прижаться грудью к груди, смешивая сердечные ритмы воедино, вдыхая ставший родным запах волос, слабые ноты парфюма и пряный аромат кожи. Шарль отстраняется и опускается на пятки, складывая руки на колени. Стрелки на брюках отчаянно, почти с треском натягиваются, но никого это сейчас не останавливает, потому что Шарль снова поднимает взгляд. Покорный и вымотанный, он пристраивает подбородок на колене Макса и ластится щекой к бедру. Макс перестаёт понимать, сколько раз он уже был на грани расщепления на атомы, но вот это… Шарль прямо сейчас может попросить его сделать что угодно, и Макс подчинится сию же секунду. Конечно, сразу после того, как сумеет собрать и слепить обратно кусочки своего плавящегося и растекающегося мозга. И после того, как найдёт способ хоть на мгновение оторвать взгляд от Шарля, разорвать последний тактильный контакт, где они соприкасаются пусть даже самыми крошечными участками кожи. Ладно, Макс, наверное, погорячился с обещаниями, потому что всего этого он не переживёт. Он плавно сдвигает ноги, скрещивая их за спиной Шарля, заключая его в своеобразные объятия, защищая его уязвимость, доверие и спокойствие от всего мира. Пальцы проводят по виску, отодвигая влажный локон, Макс нагибается и целует чуть ниже, ощущает трепет ресниц, собирает губами прилипшую к коже изнурённость и утыкается лбом в лоб, закрывая глаза. Он надеется, что Шарль, возможно, умеет читать мысли, а потому услышит и поймёт всё, что изнутри бьётся о черепную коробку без возможности обличиться в связную речь. Нежность узлом стягивает грудь и колет где-то в животе, и Максу хочется передать её мужчине, так легковерно распластанному у него в ногах, каждый день снова и снова вручающему Максу самого себя, без сомнений и опасений, который год. Мягкое золото окутывает силуэты, а сумрак полноценно овладевает ночным городом за окном. Две фигуры недвижимо врастают друг в друга, разрушая вязкую тишину лишь тихим шёпотом и мерным, подрагивающим дыханием. Минуту, пять, полчаса или час… Время и правда замедляется в крошечной вселенной квартиры с высокими потолками, гладкими паркетными досками и разделёнными друг с другом жизнями.