С днём Святого Валентина

Холодно. Квартира кажется пустой, чужой. Такой же, как полгода назад, когда он впервые в ней оказался — уж слишком чистый пол, идеально сложенный плед на углу дивана, кровать застелена так, словно каждый день сюда приходит горничная и проходится по покрывалу утюгом. Но нет. Олежа провёл здесь два дня, не выглядывая на улицу даже за продуктами, чтобы не пропустить момент, когда входная дверь наконец-то откроется. Но она так и не открылась. Тревожно. Он смотрит на свой телефон, держит его в руках, не выпуская ни на мгновение, словно именно в ту самую секунду, как только он отложит его в сторону, мобильный зазвонит, и на другом конце провода послышится родной голос. Да, безэмоциональный, как может показаться на первый взгляд, но именно в этом голосе, именно в этом ровном тоне таилось то самое тепло, которого так не хватало Олеже уже двое суток. Сам-то он уже звонил. Три, пять, десять раз, и перестал это делать только после того, как сбился со счета. Не имеет это смысла. Антон не отвечает на звонки. Более того, его телефон вне зоны доступа. Разрядился, наверное. Или разбился. Олегсей ходит по квартире, но так и не смеет ничего взять, словно ему запрещено. Словно до этого он спрашивал хоть раз разрешение. Но сейчас это вдруг кажется важным. Два дня назад, двенадцатого февраля, очередная речь Дипломатора закончилась плохо. Олежа там был — в толпе, между людей. Он кричал все те лозунги, которые сам же придумал, тем самым подзывая других людей скандировать громкие фразы вместе с ним. Дипломатор не смотрел на него, слишком опасаясь, что этот беглый, секундный взгляд кто-то заметит и что-то поймёт. Смотреть в открытую мог только Олежа. Это не вызвало бы подозрений. Тогда тоже было холодно. Мороз застревал в горле вместе с криком, щипал за щёки и кусал за пальцы даже сквозь перчатки. Но людей от этого на площади меньше не становилось. Наоборот, словно видя в Дипломаторе некий луч света, случайные прохожие подключались к ним. Олежа их понимал. В груди теплилась надежда. Разливаясь вместе с адреналином, по венам бежали и азарт, и долгожданная справедливость. Это пьянило не только прохожих, но и Дипломатора. И Олежу. В дверной щели начинает стучать ключ, будто его обладатель не может совладать с трясущимися руками, и он всё время соскальзывает с замочной скважины. Ключ поворачивается в тот момент, когда Олежа быстро пересекает всю квартиру, тут же оказываясь в коридоре. Он включает свет, только теперь вспомнив, что на улице стемнело более трёх часов назад. До этого самого момента факт полумрака его ничуть не смущал. Но сейчас всё иначе. Сейчас… В открытую им дверь вваливается Антон. Не Дипломатор. Дипломатор не стал прятаться и бежать от вмешавшейся полиции в акцию протеста, что прошла два дня назад. Дипломатор тогда лишь повернулся лицом к парню, что тут же достал телефон и начал снимать всё происходящее. А снимать и впрямь было что: первый из омоновцев пошел на дерзость и задержал одного из самых активных протестующих, посмевший вместе с матом высказать всё, что думает о «правоохранительных органах» и попытался врезать приближающемуся к нему блюстителю порядка. А Дипломатор продолжил подливать масло в огонь своей нескончаемой речью. Той частью речи, которая, блять, до этого не существовала. Дипломатор начал призывать людей открыть глаза на неоправданно жестокую реакцию на мирную сходку. Дипломатор стал вторым, кого оглушили шокером, а потом, повалив на землю, словно он оказывал сопротивление, сковали в наручники и упаковали в бронированную машину. Дипломатора увезли с площади. А в квартиру только что вошёл Антон. Слабо шатающийся, с размазанной по всему лицу помадой, с засохшей кровью на рассеченной бровью, с синяком на всю скулу, с усталостью во взгляде и порванным пальто. — Привет, — вздыхает он, и это вдруг становится для Олежи катализатором. Он срывается с места, впервые за эти два дня опускает окаменевшие от напряжения плечи и подходит ближе. Поднимает руки, словно желая притянуть этого придурка к себе, но вовремя останавливается. Сгорбленный Антон это нечто новенькое, оттого и бросается в глаза это так резко, заставляя Олегсея замереть. Всегда, будто с привязанной палкой между лопаток, Антон сутулится, еле заметно морщась при каждом движении. Олегсей ничего не говорит. Тяжело вздыхает, словно пытаясь выпустить всю тихую злобу через плотно сжатые зубы. Он крепко берет Антона под руку и тянет в сторону ванной. Уже в ней Антон выпутывается из хватки Олежи, и пока тот вытаскивает аптечку, начинает стягивать с себя одежду. Порванное пальто струится по рукам Антона и оседает на полу клубом грязи и пыли. Следом идёт свитер, отправившийся за пальто на пол. Жёлтая буква Д кажется чем-то вроде издевательства, насмешки. Чем-то вроде «Ну вот Дипломатор и скинул последнюю маску». Олежа, сильнее сведя брови, думает о том, что нет никакой маски — кто в здравом уме назовёт Антона тем великим героем в плаще, управляющим толпой одними лишь словами? Смешно. Дипломатор был не человек. Он был тем самым чувством справедливости у каждого в голове и сердце. И у Олежи в особенности. — Идиот ты, — шипит Олежа, кидая на Антона многозначительные взгляды, пока выискивает в аптечке что-нибудь ценнее гематогена и магния. Антон не сопротивляется, принимая оскорбления с молчанием. — Это ведь надо было додуматься… — всё причитает Олегсей, уже даже не смотря на того, на кого этот гнев направлен. — У нас же всегда один чёткий протокол на случай полиции. И ты это знаешь. Ты же, чтоб тебя, сам толдычишь об этом не переставая. Появляется полиция и всё, сматываемся. Так нет же. Олежа захлопывает аптечку с большей силой, чем требовалось. Поворачивается лицом к Антону. — Каждый, сука, раз одно и то же. Олежа взял подбородок Антона, удерживая его на месте и немного приподнимая голову к свету лампы. Предварительно намочив ватный диск в воде, с лёгким нажатием, но с предельной аккуратностью Олежа принялся оттирать помаду, которая успела растечься до самых щёк. Антон не двигается. Закрывает веки. И еле ощутимо поддается под прикосновения пальцев Олежи к его лицу. — Нет, ну я так больше не могу, — не замолкает Олежа. Первый ватный диск тут же окрашивается в грязно-красный цвет, стоит им провести буквально несколько раз по коже. — У тебя одна задача. Одна долбанная задача — читать текст, который я тебе написал, но нет. Обязательно нужно… Импровизировать. Он откидывает использованные диски в раковину. Резким движением он берет ещё несколько, в этот раз окуная их не под струю теплой воды, а щедро выливая на них перекись водорода. — О, конечно, что ты думаешь о импровизации? Ах, точно. «Это нецелесообразно и нельзя просчитать их последствия». — Олежа прижимает мокрый от перекиси диск к немного опухшей брови, на что Антон сдавленно шипит но даже не предпринимает попыток отвести голову. Олежа на мгновение останавливается. А потом продолжает своё действие. — Лицемер. Господи, какой же ты лицемер, Антон. Тебе самому не противно? Это уже переходит все границы! Обработав бровь, Олежа заклеивает её. Выходит немного криво, из-за чего клейкая часть пластыря всё-таки касается самой ранки, но его это едва ли волнует. Врать самому себе выходит плохо. Волнует, всё-таки. Еле ощутимое сожаление подкатывает к горлу, вынуждая Олежу осторожно подцепить край, ещё не успевший прилипнуть к коже вплотную, и чуть переместить его. А после, всё также сосредоточено, разгладить маленькую складку большим пальцем. Чуткое движение. Со страхом причинить боль. Олегсей делает шаг назад. Смотрит на Антона долгим, хмурым взглядом, не пытаясь встретиться с ним глазами, а лишь оценивания общее состояние второго. Антон и сам этого не горит желанием отсвечивать: опускает голову, поджимает губы, слабо барабанит кончиками пальцев по краю ванны. На его рёбрах, с левой стороны, наливается синяк. Вот и причина сутулости. Разбитая скула также не способствует внешнему виду. — Олеж, я… — начинает Антон и голос его заранее извиняющийся. — Два дня! — не даёт ему и возможности Олегсей. — Два дня тебя мурыжили хрен знает где! И из-за чего?! Из-за твоей тупости! А я что?! Я должен просто сидеть здесь или у себя в общаге и изнывать от тревоги?! Да ты хоть понимаешь, что я чувствую?! Антон резко вздергивает подбородок вверх. Зрительный контакт почти что невыносим. Но никто не стремится его разорвать, хотя и ясно: ни одному из них не нравится чувствовать эти метающиеся между ними стрелы. Антон не спешит опять опустить голову, как натренированный сторожевой пёс, точно знающий, что если он сейчас это не сделает то получит по носу. А Олегсей не собирается делать поблажек и закатывать глаза как последний акт своего негодования перед тем как наконец-то «остыть». Да пусть идёт этот Звёздочкин нахуй, раз ему настолько плевать. Не на это Олежа подписывался. Не это ему обещали. Где-то под ложечкой начинает неприятно сжиматься, смотря на это уверенное, не отступающее ни перед чем выражение лица Дипло-… Антона. Да ни чёрта Олеже не обещали. От этого, наверно, обиднее всего. Сам Олегсей не считает за «обещание» те первые платы за «редактирование текста», когда они только познакомились и когда Олегсей ещё не просёк происходящее. Ага. «Редактирование». Будто там было что исправлять, а не приходилось сносить всё подчистую и, мысленно матерясь, переписывать. Антон же ещё тогда требовал полный отчёт почему именно был изменён тот или иной абзац. До каждой изменённой запятой докапывался. Словно сам не понимал. И ведь правда не понимал. Антон встаёт. Разводит плечи, но не до конца, всё ещё не предпринимая попыток стать ровно, заранее зная что ничего у него не выйдет. Прямо сейчас этот ушиб на его рёбрах вообще единственное, что видит Олежа, хотя на него и приходится лишь периферийное зрение. На аптечке заботливо лежит заранее вытянутый бальзам от синяков. Олегсей молчит, хоть его всё и подстёгивает сказать Антону о той мази, махнуть рукой в сторону злосчастной аптечки, указать на неё, — словно это не Звездочкин хозяин каждой вещи в этом доме, — а потом уйти. В гостиную, а может и из квартиры вовсе. Антон, всё также не пряча глаза, лезет рукой в карман своих брюк. Что-то находит. Что-то достает. И всё также, не смотря ни на этот предмет в своих руках, ни на свои действия, он протягивает его Олеже. Олегсей хмурится, берёт прежде, чем успевает отметить что это такое. Его взгляд падает вниз. Валентинка. Маленькое, дешёвое сердечко красного цвета, с большой подписью «С днём всех влюбленных», которое едва ли на нём вмещается. Обычно, валентинки можно было встретить только во всяких пижонских магазинах для ручных изделий, в отделе между бисером и цветными лентами. Но там они все довольно большие, с блёстками и каким-то пожеланиями. А ещё неоправданно дорогие, словно сама их суть отличается от любой другой открытки. Такие мелкие или сам бери и делай или… Олежа переворачивает её. На обратной стороне есть отметка, пустая линия для подписи но самой подписи нет. А в углу, более тонким шрифтом напечатано название того цветочного магазина неподалеку от дома Антона. В голове Олегсея происходит короткое замыкание. Вот он, Антон, которого два дня держали в какой-нибудь вшивой допросной, пока он наконец-то не выбил своей наглостью и заявочками о «Да вы знаете, кто мой отец?!» звонок старшему Звёздочкину. Антон, побитый, с ушибленными рёбрами и порванным пальто, в минус девять, бредёт по осветленной фонарями улице, держится за бок, морщится, пытается руками оттереть чёртову помаду но та не поддается. И вот он останавливается. В каких-то жалких паре метров от подъезда своего дома, не будучи уверенный где и что с Олежей, не имеющий при себе телефон и вряд ли с деньгами, и… И смотрит на небольшой цветочный магазин, сеть которого расползлась по всей России. Олежа не успевает понять, когда начал улыбаться, но из его груди вдруг рвётся сдавленный смешок. А после и полноценный смех. От неожиданности он рефлекторно зажимает рот рукой, — той, которая не занята валентинкой, — но это ничем не помогает, и вот он уже не может остановиться. Господи. Господи, какой же абсурд. Олежа хохочет, его плечи дрожат, дыхание сперлось где-то далеко в лёгких, а в уголках глаз скапливаются слёзы. То ли из-за радости, то ли из-за истерики, к краю которой он подобрался так близко, что сейчас не уверен, что всё ещё не зашёл за эту черту. — Антон, ты… — Олежа смотрит на него, пытается взять себя в руки и успокоиться. А Антон стоит. Придвинулся чуть ближе, склонил голову на бок, а на лице сияет слабая улыбка. — Лицемер? — уточняет Антон, и его близость вдруг кажется недостаточной. Олегсей фыркает. Полуистеричный смех затихает, оставляя за собой только странное веселье. Не должен Олежа сейчас чувствовать себя настолько неоправданно счастливым. Это глупо. Он должен откусить Антону голову, но в эту же минуту все эти внутренние «должен» отходят в сторону. Остаются только они вдвоём. И красная валентинка. Олежа сокращает последнее расстояние между ними. Его рука опять ложится на щеку Антона, мягко притягивая к себе. Поцелуй нежный. Антон наклоняется, находит ладонью бедро Олегсея и несильно сжимает, словно ища, за что бы ещё ухватиться, чтобы удостовериться, что он здесь. Спокойно. Колотящееся в беспокойстве сердце Олегсея наконец-то выбирает более размеренный ритм. Антон тихо вздыхает в его приоткрытые губы с необъяснимым облегчением. Где-то под их ногами путается и так испытанная днями в отделении полиции одежда Дипломата. И хер с ней. Олегсей отступает первым. На губах остаётся привкус мятной жвачки, которой Антон пытался компенсировать двухдневное нечищение зубов, и чего-то очень трепетного. Мгновение молчания. — Иди в душ, — размереннее, без пассивной агрессии говорит Олежа. Он собирается оставить Антона наедине и пойти поставить чайник. Теперь Олежа немного жалеет, что не сходил в магазин, и сейчас в холодильнике вряд ли найдется что-то нормальное, но эта мысль опадает где-то глубоко внутри него осадком, который его не так уж и сильно беспокоит. Уже в дверях, Антон снова обращается к нему. — Я люблю тебя. Олежа замирает. Они ещё не говорили такие слова друг другу. Это было и не нужно, всё и так было ясно, но… Нет. Оказывается, это правда важно. Он переводит взгляд на валентинку, которую Олежа держит аккуратно, боясь ту погнуть, словно сделай он это, и это станет чем-то ужасным. Преступление на уровне убийства. Улыбка, — мягкая, небольшая, — появляется на его лице и в его глазах и вряд ли сойдет в ближайшее время. Тепло. В квартире словно все батареи стали работать на полную, все щели в оконных рамках перестали пропускать мороз, кафель под ногами утратил своё свойство оставаться ледяным. — С днём святого Валентина, Тош, — тише говорит Олежа, кидая взгляд себе за спину. И, перед тем как выйти, закрыв за собой дверь, добавляет: — Я тебя тоже. Вскоре, из ванной комнаты начинает доносится шум воды. Из кипящего чайника на всю кухню разносится пар. Телефон Олежи вибрирует от нового сообщения Оли. Валентинка занимает своё почётное место на зелёном блокноте, куда вскоре будет вклеена где-то между учебным конспектом и недописанной частью речи Дипломатора.