Друг, всегда

Весь день Фил слегка отчуждённо смотрел в монотонно вещающий телевизор. Он приходил в себя — окончательно возвращаясь в реальность. После всего произошедшего за эти месяцы жизнь казалась слишком спокойной, он отвык от покоя и быта — мазохизм, самокопание и всяческие мучения стали нормой. Где-то на подкорке это смущало, но Фил скрупулёзно игнорировал этот факт. Он взял увесистый советский пульт и переключил канал. Показывали Москву. Фил очень любил смотреть новости, но далеко не для того, чтобы их узнать. Нет, ему не нравилась душная туфта, которую гнали напудренные депутаты: патриотизм, вылизанный до блеска, за которым скрывались взятки и воровство прямо из кармана бедных граждан. Он такое не слушал. Он смотрел на свой любимый город. По телику часто крутили Москву в разных оригинальных и самобытных ракурсах. Взгляд Фила всегда цеплялся за экран, ловя миг — без остатка впитывая пейзажи вечерней Москвы. Звонок раздался неожиданно, вырывая его из ленивой задумчивости. — Кого принесло? — шурша домашними тапками, Фил прошёл в тёмный коридор. Светлая макушка Пчёлкина светилась ярким пятном даже через дверной глазок. — Фил, открывай, по шагам слышу, что ты! — Раскусил, — он криво ухмыльнулся, но дверь все же открыл. Пчёлкин не стал долго мяться на пороге, он вальяжно опёрся о дверной проём, закрывая собой обзор в прохладный подъезд. — Мы идём в бар! Тишина, провисев пару секунд, начала напрягать. Витя, наткнувшись на пристальный прищур карих глаз, затараторил чуть быстрее. — И точка! Ты засиделся. Вон стух уже тут... — Пчёлкин задумчиво почесал локоть пиджака, — и Саню не зови. Мы вдвоём, я и ты. Давненько не общался с кем-то из вас по отдельности, пора возвращать традиции. А то только Космос мне льет свои байки, уши уже вянут... сменить бы пластинку. Фил скрестил руки на груди. Он внимательно посмотрел сверху вниз на незваного «гостя», после чего, слабо кивнув головой, расслабил позицию. — Ну, раз такое дело — грех тебе отказать. Поехали! Предвкушение хорошего вечера разливалось по телу, пульсируя в жилах былым азартом. Они выдвинулись.

***

Бар на окраине города встретил друзей приятной музыкой и разноцветными огнями ламп, отсвечивающими на танцпол; люди танцевали, сбившись в небольшие кучки, лица светились в свете софитов. Уши Фила, отвыкшие от всяческих мелодий, загудели. Пчёла приветливо махнул бармену, а Фил, обходя людей, пошёл тенью за ним. Столик, закрываемый тенями танцующих тел, казался уединенным. — Уютное местечко, — Фил мягко опустился на диван напротив. Официант уже стоял рядом, ожидая заказ. — бутылку «Киндзмараули» и сырную тарелку. Ручка чиркнула по бумаге. — А молодому человеку напротив? Фил задумчиво поднял глаза, — мне «Медвежью кровь», — официант кивнул и удалился, оставляя их наедине. — Убийца медведей? — Пчёла усмехнулся, — не слышал про такое вино. Тень загадочно падала на расслабленные плечи Филатова. — Это Саня показал. Давно ещё.. Пчёлкин взглянул на Фила из-под ресниц. — Сашка как всегда — новатор! — Фил смотрел сквозь Витю, впитывая звуки музыки и горький запах табака. — Давай лучше о тебе, — Пчёлкин поддался вперед, стараясь понизить голос. — Я всё спросить хотел... Ты когда понял, что на Саньке поплыл? А то я, в отличие от Коса, последним обо всем узнаю. Фил замер. Рука с зажигалкой, зажатой между пальцев, тупо зависла в воздухе. Он только что рассматривал свои ладони — ладони боксера, привыкшие к ударам, но не к такому — и теперь поднял прямой взгляд на Пчёлкина. — Значит, в лоб? — голос Фила стал чуть хриплым, словно от долгого молчания. — Раскачки не будет? — Он продолжил крутить пластик зажигалки между пальцев, словно это был единственный якорь в надвигающейся буре. — Я, конечно, ожидал, о чём будет разговор… Но я, видимо, забыл, что ты не церемонишься. Бьёшь сразу в морду. Витя слегка опешил. Он не ожидал такого ответного удара. — Чё молчишь? Язык откусил себе? — Фил улыбнулся одними глазами, в которых блестела сталь. — Расслабься, вон уже, скукожился весь! — Валера хлопком ударил по плечу пиджака. — Я не в обиде. Понимал, куда иду и с кем. Официант бесшумно поставил две бутылки на стол. Появился тонкий аромат вина. — Я понимаю тебя. Тебе интересно. Как другу, в первую очередь. Витя наконец выдохнул ком, вставший в горле. — Да я бы сразу спросил, только не до того было… Каверин, все дела. А потом ты пропал. Так и не спросил тогда… — Ну, слушай, — Фил медленно отвернулся, словно переключаясь на другой мир, в другую реальность. Он глубоко вдохнул, будто набирая воздух перед прыжком в бездну. — Началось это ещё с детства… — Он смотрел куда-то в сторону, фокусируясь на своём рассказе, но в глазах мелькали картины прошлого. — Саша… он всегда был стержнем. Для всех нас. Он мне сразу понравился. Как друг. Как брат. Как семья… Я на него не смотрел иначе. Он был опорой, я всегда знал, что рядом он — всё по плечу. Фил водил взглядом по узору плитки на стене, пытаясь найти там ответы. — Не знаю, в какой момент это точно произошло. Может, лет в семнадцать… когда мы были на Воробьёвых горах. Он клятву давал… — Голос Фила дрогнул. — Я тогда смотрел на него и… и понял. Понял, почему его глаза мне всегда казались искрящимися, а улыбка — живительной. Понял, что это не просто дружба. Я… я хотел быть рядом. Хотел его слушать, хотел исполнять… А тогда, мальчишкой, я думал, что это просто крепкая дружба. Он снова посмотрел на Пчёлкина, в его взгляде читалось смятение и боль. — Так и начались мои сомнения. — Я какой-то не такой. Что-то во мне не так. Это… странно. Витя уже не слышал музыку. Она плыла мимо, заглушаемая словами Филатова. — И... что ты делал дальше? Ты же не мог из себя просто выбить это... эти.. — Чувства. — Голос не дрогнул. Он наполнился сталью. — Пытался. Выбить в том числе. Колотил грушу днями напролёт, чтобы забыть и больше не видеть. Не чувствовать ничего, — он горько усмехнулся, посмотрев на Витю. — Лучше не чувствовать, чем испытывать, но то, что кажется неправильным, что рушит принципы и устои — так проще. Так не нужно думать о том, что правильно, а что нет... Как думаешь... помогло? Пчёлкину становилось все тяжелее и тяжелее поддерживать разговор. — Судя по тому, что я вижу сейчас — нет. — Да, не помогло... — Фил вёл ладонью по дубовому столу, — удивишься, я даже с мужчинами пробовал спать. Реакция не заставила себя ждать, Пчёлкин выкатил глаза. — Да, да, — Фил, увидев вытянутое лицо напротив, ухмыльнулся, — я хотел понять, кто я вообще? Поняв, что не из этих, я — перестал. С мужчинами было мерзко спать. Спросишь про женщин? — Фил посмотрел на растерянного Витю. — С ними тоже спал. Все работало. Только вот удовольствия ноль. Вот и получается, что без Саши не могу... Но и с Сашей тоже. — Он сделал первый глоток «Медвежьей крови», горло обожгло терпким вкусом винограда. — Понял я — положение у меня хреновое. И... смирился. Просто жил и любил. Не говоря никому. — Позвонки филатовской шеи хрустнули. — Понимаешь, Витёк, человек тварь такая — ко всему приспосабливается. Пчёлкин смотрел вперёд. Перед ним предстал не тот Филатов, которого он знал. Да, душевный. Да, сильный. Но услышать от него эту историю и от Космоса — абсолютно разное. Его россказни, как музыка в плохой обработке: вроде мелодия та, но фальшивит каждая нота. Фил уже успел расслабиться. Он расплылся в кресле, держа в руке тонкий стеклянный бокал с вином. — Знаешь... а с нашей с Космосом стороны это выглядело не так. Кос, может, тот период и застал, а вот я этого уже не помню. Я помню то, что было с начала года... — Витя бросил неоднозначный взгляд на Фила, — помню, как все началось для меня. В глазах Фила неожиданно вспыхнул азарт, почти детский. Он уселся поудобнее. — Как ты любишь говорить? Съезд сопливых романтиков мы тут устроили! Ну, и ладно... Это нужно было когда-нибудь перетереть с глазу на глаз, — Фил ностальгически улыбнулся и придвинулся ближе к краю стола. — Вещай! Мне даже интересно, как «это все» со стороны выглядело... Пчёлкин откинулся на бархатную спинку дивана, заведя руки за голову. Волосы спадали назад, мерно покачиваясь в воздухе, пропитанном крепким алкоголем; ноги под столом скрещены и вытянуты так, что носки лакированных туфель торчат кверху. Витя глубоко вздохнул, хмыкнув чему-то своему: — Я на самом деле чувствовал себя хреново, особенно первое время... — Он уставился в потолок, как будто пытался прочитать «правильные слова» в такой ситуации. — В голове вся эта эпопея не укладывалась... Чувствовал себя дураком, потому что не замечал этого раньше! Было неприятно осознавать, что Космосила, чёрт возьми, оказался проницательнее меня... — Губы дрогнули в подобии улыбки, — он увидел... а я нет. Он смог хоть как-то помочь тебе, а я нет. — Зубы до боли закусили верхнюю губу. Он натужно выдохнул. — В общем, началось все с боулинга, когда ты завалился туда. Я стоял, думал, рожу на месте. Выпал из реальности, просто смотрел на это... И Вот Космос уже тащит меня за шкирняк. Мы стоим на серых ступеньках, снег валит хлопьями, зима... — Фил посмотрел на Пчёлкина с издёвкой в глазах, — да, я не поэт! Хватит таращиться на меня так... Я тут пытаюсь что-то из себя выжать... — Все-все, не психуй, я просто редко тебя вижу таким, — Фил поднял руки в знак капитуляции, — выглядит забавно, — он не смог сдержать улыбки. — Продолжай, продолжай. Я слушаю. — Я стою, думая о том, как бы ты Сашу в порошок не перетёр. И Кос выдаёт то, от чего я чуть не наебнулся со ступенек. — «Пчёл, видел, как Фил на Саню смотрит? Взгляды эти, совсем не дружеские. Бабские взгляды, долгие такие». — Я, естественно, ему отвечаю, мол: «Кос, ты совсем снаркоманился?! О каких взглядах ты мелешь?! Фил всегда по бабам был». — А сам стою, как памятник Ленина, и усердно делаю вид, что вообще не поверил... — Пчёла взглянул на свои пальцы, как на прямое доказательство собственных слов. — Тут Кос дёргает меня за запястье, подгоняет, чтобы проверить, живы вы там или нет. А мы стоим в проходе, когда ты поднимаешь Саньку... и блять! Ты так на него посмотрел... Это нужно было со стороны видеть, чтобы понять... Так только влюблённые смотрят... — Витя отхлебнул «Киндзмараули», сильно зажмурив веки, будто бы солнце слепило в глаза, — а Кос... а он смотрит на меня, как будто бы я ему дом проиграл. А я... я просто стоял и переваривал то, что увидел, пока Космос откровенно подъёбывал меня своими шутками про: «Витя, ну, ты что, сам же говорил, я снаркоманился? Кажется мне!», «Пойдём, пойдём, хватит тут глаза пучить». — Мне тогда и сказать против было нечего. Слов просто не находилось... Так он и потащил меня обратно, в машину... А я всю дорогу думал о том, как такое вообще возможно? Фил внимательно слушал, как и обещал. Он сидел ровно, будто бы вовсе не отдыхал или расслаблялся; он внимал каждому слову, словно не он чувствовал хруст Сашиного хребта у себя под ладонями — ладонями боксёра. Машины для убийств, сминающей тело близкого друга в труху. — Я вас тогда даже не заметил. Не до того мне было. Стыдно до сих пор перед Сашей за то, что даже подумать «такое» мог! — он хлопнул ладонью по дубовому столу. — Ладно, тебе, Фил! Толку уже стыдиться. Он уже и забыть успел, пока ты тут стесняешься... — Алкоголь действовал на Пчелкина наилучшим образом. Он распластался на диване, раскрепощаясь не только душой, но и телом. — Это было только начало. Дальше интересней. — Фил вопросительно выгнул бровь, — не ожидал, думал, это все? Фигушки... придётся тебе слушать до конца, мне есть что сказать... И я скажу... Вино легонько плескалось в бокале, переливаясь на свету тёмно-бордовым цветом. Музыка, выкрученная на максимум уже не била по ушам. А люди, танцевавшие весь вечер, начали утихать, расплываясь силуэтами по залу. — В общем, думаю, ты кое-чего не знаешь… — Пчёла замолчал. Его взгляд расфокусировался, зацепившись за блик на пустом бокале. — Мы с Сашей остались в машине тогда. Одни. И он… он заговорил. Голос Вити стал фоном, далёким шумом, пока реальность бара не начала медленно растворяться, уступая место той ледяной ночи. Музыка сменилась гулом работающего на холостых мотора, а тёплый свет ламп — мертвенно-бледным сиянием приборной панели «Мерседеса».

***

В салоне пахло смесью дорогого парфюма, холодного пота и тяжелым, железным запахом свежей крови. Саша сидел на пассажирском сиденье, тяжело откинувшись назад. Его пальцы, сбитые в кашу после встречи с лицом Каверина, мелко дрожали, оставляя красные пятна на серой коже обивки. Он молчал, и этот морозный воздух между ними, казалось, можно было резать ножом. — Космос лез ко мне полчаса назад, — вдруг хрипло выговорил Саша, не открывая глаз. — Поговорить хотел. Сверлил меня своим взглядом, всё выпытывал… А я не смог, Вить. Просто не смог из себя ни слова выдавить, пока он был рядом. А сейчас — край. Сейчас меня просто рвёт. Саша резко выдохнул, и пар окутал его лицо белым саваном. Он повернулся к Пчёле, и в его глазах Витя увидел не ярость, а какое-то пугающее, дикое замешательство. — Я ведь не слепой, Пчёл. Я вижу, как Валерка на меня смотрит. Вижу эти его взгляды, когда он думает, что я не замечаю. Я… я догадываюсь, что он в меня влюблён. Точно знаю. Белов сжал кулаки, и из свежих ран на костяшках снова засочилась кровь. Он зашипел от боли, но не расслабил рук. — И знаешь, что самое паршивое? Я не понимаю, что чувствую сам. Меня это злит, Вить. Просто до усрачки бесит эта ситуация, эта неопределенность! Но мне не противно. Слышишь? Мне не хочется оттолкнуть его или ударить ещё раз. Наоборот… я хочу в этом участвовать. Я хочу быть в этом всём с ним, даже если мы оба сгорим к чертям. Я хочу быть рядом, и от этого желания мне ещё страшнее. Саша горько усмехнулся, глядя на свои окровавленные руки. — Космос в курсе. Он всё понял раньше меня, зубоскалит теперь, подкалывает… А я не справляюсь, Пчёл. Чувствую, что иду ко дну. Я, блядь, задыхаюсь, когда он просто в комнату входит. В груди всё сдавливает так, что дышать нечем. Я смотрю на него — и тону. И самое страшное, что я не хочу, чтобы меня спасали.

***

Витя замолчал в реальности бара, возвращаясь взглядом к Филу. Он видел, как замер его друг, как побелели его пальцы, сжимающие ножку бокала. — Вот так он мне тогда выдал, Валер. Сидел и буквально задыхался. Я его таким ни до, ни после не видел. — Значит, ещё тогда это было взаимно… — Валера горько усмехнулся, и его пальцы, до этого до белизны сжимавшие бокал, наконец расслабились. — Ну, мы и Санту-Барбару устроили… Но это уже не важно. Сейчас всё хорошо, и это главное. — Ты чертовски прав, Валер, — Пчёлкин негромко чокнул краем своего бокала о филатовский. Звон тонкого стекла прозвучал в затихающем баре как точка в старом споре. — Ну, а дальше ты сам помнишь. Ваши ссоры, эти вечные гляделки… Космос мне тогда каждую неделю мозги вытряхивал. Он за вами, как детектив, следил. Каждую интонацию ловил, каждый жест. И знаешь, что… его это не просто забавляло. Его это вводило в настоящий ступор. Витя сделал глоток и посмотрел на Фила долгим, серьёзным взглядом. — Хуже всего стало на его даче. Помнишь ту ночь у Холмогоровых? Когда вы наконец… ну, когда вы помирились по-настоящему. Вот тогда Коса и накрыло. Пока это было твоей личной бедой, Валер, он ещё как-то держался. Ну, драма у друга, бывает, перетерпим. Но когда он понял, что это реальность… что это ВЫ, вдвоём… он просто посыпался. Пчёла поставил бокал на стол и потер лицо руками, словно смывая остатки того тяжелого воспоминания. — Я помню, как застукал его на кухне в ту ночь. Он сидел, вцепившись в стакан, и его буквально трясло. Он орал, захлебываясь словами, про то, что «пацаны так не делают», что это конец «Бригаде». Называл вас голубями, плевался ядом… Но за этим злобным стёбом я видел настоящий страх. Космос ведь всегда верил в какие-то свои идеалы, в то, что мы — скала. А тут эта скала вдруг дала трещину, которую он не мог замазать своими шуточками. Для него это было предательство самой идеи братства. Ему было проще видеть тебя страдающим и одиноким, чем признать, что между лидерами «Бригады» может быть такая химия. Он рассыпался по-настоящему, Валер. В ту ночь он понял, что как раньше — уже никогда не будет. — Я понимаю, — негромко отозвался Фил, глядя в пустой бокал. — Космос всегда таким был. Если мир не крутится вокруг него или не влезает в его рамки — значит, мир неисправен. Его надо либо сломать, либо залить чем-то покрепче. — В точку, — Пчёлкин горько хмыкнул, качнув бокалом. — Пока я уже вовсю за вас радовался… ну, как радовался? Просто понимал, что это жизнь, и что вы наконец-то не мучаете друг друга. А Кос… Кос продолжал биться в истерике. Он не мог принять, что больше не «номер один» для Сани. Это его и сожрало, Валер. По-настоящему. Витя подался вперёд, понизив голос до заговорщицкого шепота, от которого у Фила по спине пробежал холодок. — Ты ведь до сих пор не догоняешь, почему он тогда начал втирать тебе про этот сраный «план дрессировки»? Откуда он взял всю эту чушь про то, что Белов тебя просто «использует» и «натаскивает», как породистого пса? Фил вскинул голову, его взгляд мгновенно заледенел. — Космос сказал, что это его личные наблюдения. Что Саня сам где-то прокололся… — Хрен там! — Пчёла почти выплюнул это слово. — Это Макс ему в уши нассал. Этот гаденыш технично подловил Коса, когда тот был в полном неадеквате от порошка и собственной обиды. Макс понял: Космос ищет любой повод, чтобы разрушить ваш союз с Саней. И он подкинул ему эту идею про «дрессировку». Мол, Саня просто играет в любовь, чтобы сделать из тебя идеального телохранителя, который за него пулю зубами поймает. Пчёлкин замолчал, глядя на то, как у Фила на скулах заходили желваки. — И Космос поверил. Поверил с радостью, Валер! Потому что эта ложь была для него спасательным кругом. Ему было легче поверить, что Саня — расчетливая и холодная тварь, чем признать реальность. Реальность, в которой вы по-настоящему любите друг друга, была для него невыносима. Он выбрал наркоту и эту гнилую сказку, лишь бы не видеть, что старая «Бригада» изменилась навсегда. Фил долго молчал, переваривая правду о Космосе и Максе. Он потирал запястья, словно на них до сих пор оставались следы от верёвок. — Знаешь, а ведь Макс… — Валера поднял глаза на Витю. — Он ведь Каверину не по своей воле служил. Насильно он там был, Пчёл. Я видел, как он ломался. Как у него руки ходили, когда он меня к стулу привязывал… Он ведь в глаза мне смотреть не мог. Не хотел он всё это делать, я кожей чувствовал его страх. Просто попал под каток Каверина, а вылезти не смог. Пчёлкин замер с бокалом у самых губ. Его взгляд стал острым, как бритва. — Раскаялся, сучёныш, — Витя почти выплюнул это слово, но в его голосе не было прежней ярости, скорее — горькое признание факта. — Примчался к нам, как только жареным запахло. Рубаху на груди рвал, клялся, что в поисках будет помогать до последнего вздоха. Мы ему тогда не особо верили, но деваться было некуда. Витя поставил бокал на стол с глухим стуком. — И ведь не соврал, гнида. Это он нас к промзоне привёл. Прямо пальцем ткнул, где тебя держать могут. Если бы не этот его «приступ совести», мы бы тебя, Валер, ещё долго по подвалам вызванивали. А может, и не успели бы… Кос тебя, конечно, нашёл и не там вовсе... Но он метку хорошую дал. — Пчёла замолчал, и в этой тишине отчетливо послышался звон столовых приборов за соседним столиком. — Выкупил он свой грех перед тобой. Или хотя бы попытался. — …А потом мы тебя нашли, — Пчёла замолчал, крутя в пальцах пустую ножку бокала. — Но Сашка всё то время, что мы тебя искали… он выглядел ужасно. Ты уже успел заметить, да? — Да… — выдохнул Фил, и в этом коротком слове было всё: и боль от собственной памяти, и осознание того, какую цену Саша заплатил за эти недели тишины. Пчёлкин медленно поднял глаза. Сейчас в них не было ни капли алкогольного тумана — только пугающая, ледяная ясность. Он подался вперёд, и его голос зазвучал низко, пробирая до самого хребта. — Знаешь, Валер… Мы ведь все эти годы думали, что мы — скала. Четверо пацанов с одного двора, бетон, который не разбить. Мы строили свою империю, считали бабки, стреляли, делили мир на своих и чужих. А оказалось, что наш бетон — это тонкое стекло. И оно треснуло не от пуль Каверина или интриг ментов. Оно треснуло изнутри. Потому что мы живые, Валер. Потому что мы, блядь, чувствуем. Витя обвёл рукой пустеющий зал бара, словно указывая на всю их жизнь. — Посмотри на нас. Космос сгорел в своём эгоизме и порошке, потому что не вывез правды. Макс продал душу, чтобы просто выжить, и захлебнулся в собственном раскаянии. А Саша… Великий и грозный Белов, который держит за горло весь город, чуть не подох не от пули, а от того, что из его мира вырвали тебя. Я видел его в ту ночь в промзоне. Он не тебя искал, он свою душу искал, которую у него вырезали без наркоза. И вот что я тебе скажу, брат: плевать на понятия, плевать на то, что скажет улица или что там Кос себе напридумывал. В этом гнилом мире, где нас каждый день пытаются сожрать, у нас осталось только одно настоящее — вот это ваше «неправильное», «странное», до боли взаимное. Это единственное, ради чего стоит этот воздух вдыхать. Мы все заплатили по счёту, Валер. Кос — рассудком, ты — кожей, а Саня — сердцем. И назад пути нет. Мы больше не «четверо с одного двора». Мы выжившие после крушения. И дай Бог нам сил просто остаться людьми в этом месиве. Пчёлкин замолчал, и в этой тишине музыка бара показалась чем-то далёким и неважным. Он медленно поднял бокал, салютуя Филу, и допил остатки «Киндзмараули» как горькое лекарство. Глава была окончена.

***

Фил вернулся домой поздно. Замок тихо щелкнул, и он вошел в освещенную гостиную. На диване, укутанный в плед, сидел Саша. На столике перед ним — два бокала с вином и открытая бутылка. Саша улыбнулся, увидев Фила, и эта улыбка была такой теплой и искренней, какой Фил не видел, наверное, с самого начала. — Ты где пропадал? — спросил Саша, поднимаясь ему навстречу. Его тон был без упрека, скорее с легким любопытством. — Я уж думал, ты решил там до утра остаться. Фил молча подошел ближе. Он смотрел на Сашу, на эту спокойную, любящую улыбку, и внутри всё сжималось. Он видел, как Саша старается не холодеть, как держит эту новую, хрупкую близость. — Витька… Пчёлкин, — Фил не знал, как начать, поэтому просто выдал имя, которое висело в воздухе между ними. — Он мне кое-что рассказал. Про ту ночь. Про машину. Саша замер на секунду. Его глаза, обычно такие пронзительные, сейчас были полны легкого недоумения, но не холодности. — Пчёлкин? — Он сделал глоток вина, словно обдумывая слова. — Ну… понятно. Он ведь всегда всё видит. — Я думал, я один тону, Сань, — сказал Фил, его голос дрогнул. — Думал, что я один мучаюсь, когда смотрю на тебя, а ты… а ты как будто и не видишь. Но оказывается, ты тоже… Он запнулся, не находя слов. Саша подошел ближе, очень осторожно. — Я не знал, что делать, Валер, — тихо ответил он, и в его голосе промелькнула та самая трагичность, которую Фил так узнал в рассказах Пчёлы. — Ты помнишь, что я тебе говорил про сны? Про то, что когда ты рядом — я задыхаюсь? Это было не просто так. Я видел, как ты смотришь на меня, и понимал, что это не просто дружба. Я боялся. Боялся, что если я хоть раз покажу, что чувствую к тебе — всё полетит к чертям. Все, что мы строили. Меня. Тебя. Я не знал, как с этим жить, Валер. Поэтому молчал. Саша помолчал, переводя взгляд с лица Фила на его руки, которые, казалось, всё ещё помнили боль веревок. — То, что я тогда в машине говорил… про сны, про то, что задыхаюсь… — Саша чуть сжал губы. — Это было правдой. Я тогда просто не понимал, как это всё уложить в голове. Я думал, это какой-то план, какая-то стратегия… А это оказалось… ты. Фил мягко коснулся щеки Саши. — Я рад, что я тогда уже… что я уже нравился тебе, хоть и не знал этого, — сказал он, и в его голосе появилась новая, спокойная нота. — Это важно. Саша кивнул, словно принимая эти слова как истину, которую ему так долго не давали произнести. Он посмотрел на Фила, и в его взгляде читалось что-то большее, чем просто любовь. Это было понимание. И какое-то новое, глубокое доверие. — Это было важно, — тихо подтвердил Саша, проводя пальцами по той самой линии живота Фила, где ещё недавно были видны отеки. — Всё это было важно. Но теперь… — Он снова посмотрел в окно, но в этот раз в его глазах не было прежней пустоты. — Теперь всё по-другому. Он отложил бокал и посмотрел прямо на Фила. — Завтра едем к Каверину. Мы готовы.