Ты - мой грех ( 9 глава )

9 глава                                                           Hozier - «Movement» В гостиной, пропахшей страхом, повисла тягучая тишина. Лэйн стояла, сжав кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Её родители, Роуз и Джеймс, сидели на диване, склонившись в странном, неестественном оцепенении. Ян вырубил их в самом начале, как ненужный свет, лишив сознания одним холодным взглядом. Они были здесь, призраками в собственном доме. — Я дам тебе кровь, — голос Лэйн прозвучал тихо, но чётко, разрезая молчание. — Бери мою. Ян, неспешно прохаживавшийся перед диваном, будто рассматривающий экспонаты, остановился и медленно повернулся. На его губах играла не улыбка, а её холодная, остекленевшая тень. — Нет уж, — парировал он с лёгкой насмешкой. — Сама виновата, раз решила играть в неповиновение. Выбирай — мать или отец. Кого мне… освободить первым? Он сделал паузу, давая словам впитаться, а потом усмешка стала шире, язвительнее. — Да какой отец он тебе? Он всё равно, что приёмный ребёнок. Он ведь отчим. Значит, выбор очевиден? — Ян смотрел на неё, и в его рубиновых глазах плясали искорки жестокого веселья. Лэйн не смотрела на родителей. Она впилась взглядом в него, в этого ледяного демона в её гостиной. — Я же сказала тебе, — её голос зазвучал твёрже, — бери меня. Но не их. Никогда — их. Ян медленно начал приближаться к ней. Каждый его шаг был бесшумным, хищным. Он остановился так близко, что она чувствовала исходящий от него холод. — Даже если я выпью тебя… до самой последней капли? — прошептал он, и в этом шёпоте была не только угроза, но и странное, почти научное любопытство. Лэйн на мгновение печально отвела взгляд на бледные, безжизненные лица матери и отчима. Сердце сжалось в комок, но внутри уже не было паники. Только пустота и принятие. — Да, — выдохнула она. — Даже до последней. Ян отступил на шаг, изучая её. На его идеально бесстрастном лице промелькнула тень неподдельного, почти человеческого непонимания. — А если я озверею? Потеряю тот последний остаток себя, что ещё держится? Ты об этом не подумала? — его голос стал резче. Он указал тонким, изящным пальцем в сторону дивана. — Я же могу, в конце концов, добраться и до них. Просто чтобы… дополнить картину. Утолить то, что ты не дала. В его словах не было блефа. Только холодная, ужасающая возможность. И Лэйн поняла: простой жертвой его не остановить. Её кровь сейчас — не валюта. Нужно предложить что-то большее. Не минутную слабость, а капитуляцию всей своей воли. — Хорошо, — сказала она, и её голос внезапно стал ровным, как поверхность мёртвого озера. — Я оденусь. И мы поедем. Куда ты скажешь. Это была не просьба. Это была констатация. Сдача в плен. Ян замер, оценивая. В его взгляде мелькнуло удовлетворение хищника, загнавшего добычу в угол, и что-то ещё… может, досада от того, что охота закончилась так скоро. — Жду у машины. Пять минут, — бросил он сухо и, развернувшись, вышел из дома, оставив дверь приоткрытой. Как только звук его шагов растворился в ночи, колени Лэйн подкосились. Она не упала, а медленно опустилась на пол. Тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу — беззвучные спазмы, от которых тряслось всё тело. Потом, стиснув зубы, она подползла к дивану и дрожащими руками начала развязывать верёвки на запястьях родителей, шепча сквозь слёзы, которые текли по её лицу без остановки: «Простите… простите меня…» ---                  Radiohead - «How to Disappear Completely». А Каин в это время был далеко. Не в пространстве — в другом городе по деловым нуждам, — но в первую очередь в своей тоске. Его дни были выстроены с солдатской чёткостью, чтобы не сойти с ума. Утром и днём он усердно, до седьмого пота, работал в том самом доме. В доме, который когда-то готовил как тайное убежище для своей хулиганки. Каждый вбитый гвоздь, каждый выровненный угол был немым криком в пустоту, попыткой построить хоть что-то реальное в мире, который рухнул. А вечерами он гулял по набережной чужого моря. Чужая вода, чужие огни, но рокот прибоя был тем же. Он смотрел на волны и разговаривал с ними, как с единственным существом, способным понять эту бездну внутри. И, вдохновляясь их вечным движением — то яростным, то умиротворённым, — он писал. Писал стихи на латыни. Языке древнем, мёртвом и вечном, казавшемся ему достойным сосудом для такой любви, такой боли. Он писал их все дни, что был вдали. Строчки складывались в единственное доказательство того, что он ещё жив, что его сердце ещё бьётся — пусть и в такт этой бесконечной тоске. Иногда он звонил Грегу. Говорили о работе, о поставках, о «делах». Но в редкие, выпавшие как будто случайно минуты, разговор сбивался. Они говорили, как простые друзья, о том, что гложет: Грег — о семейных неурядицах, Каин — молча слушал, кивая в такт, не в силах излить ту бурю, что бушевала в нём самом. --- А потом наступило утро. 10:28. Пятница. На телефоне Каина, лежавшем рядом с недопитым чёрным кофе, всплыло уведомление. Одно-единственное слово в строке отправителя заставило его сердце остановиться, а потом заколотиться с такой силой, что в висках застучало. ЛЭЙН. Он почти выронил устройство, торопливо открывая сообщение. Привет, Каин! Это может быть моё последнее сообщение, и мне важно, чтобы ты его прочитал. Эта игра зашла слишком далеко. Я уезжаю. Надолго. Возможно, навсегда… Я долго думала о нашей последней встрече и поняла, насколько ты важен для меня. Я осознала, что пыталась сделать из тебя охранника, но мне нужен именно ты – тот самый, которого я полюбила в начале. Воздух перестал поступать в лёгкие. Мир сузился до светящегося экрана. Вот несколько вещей, которые я хочу сказать: - Я никогда не любила Яна. Он не достоин меня. - Я люблю только тебя – твой гречишный чай, твои руки, наши объятья и поцелуи. - Все это – настоящее счастье, которого мне так не хватает. По щеке, предательски, скатилась первая горячая слеза, оставив солёный след. Он даже не почувствовал её. Прости меня, что ухожу так рано. С любовью, твоя хулиганка. Точка. Конец. Тишина. Он тут же набрал её номер. Глухие длинные гудки уходили в никуда, прежде чем оборваться автоматическим голосом: «Абонент временно недоступен». Он писал. Слово «ГДЕ?», потом «ЛЭЙН, ОТВЕТЬ!», потом просто «ПОЖАЛУЙСТА…». Сообщения уходили в синюю пустоту, отмечаясь одинокими галочками «доставлено». Каин поднялся с кресла. Всё внутри — вся та нежная, поэтичная боль, все латинские строфы о море и вечной тоске — мгновенно испарилась, выжглась. Осталась только одна, простая, чёткая и дикая мысль, наводнившая сознание красным светом: «НАЙТИ. ВЕРНУТЬ. УБИТЬ». Он схватил ключи от машины. Его отъезд, его стихи, его тоскливые прогулки — всё это закончилось в 10:28 утра в пятницу. ---                                «ЯН И ЛЭЙН »                                               Chelsea Wolfe - «Feral Love» Машина мчалась по серой ленте шоссе, пронзая утренний туман. Городские башни, озарённые первым холодным солнцем, остались позади, сменившись сонными пригородами, а потом и вовсе растрепанными полями. Ян молчал, взгляд прикован к дороге. Лэйн сидела рядом, уставившись в боковое окно, где в стекле отражалось её собственное бледное, пустое лицо, сливавшееся с проплывающими мимо соснами. Они ехали долго. Солнце поднялось выше, но свет его был каким-то выхолощенным, не дающим тепла. Сосновый лес сгустился по обочинам, и вскоре между темных, прямых стволов заблестела вода. Мёртвое озеро. Оно лежало в чаше холмов, чёрное, бездонное, словно впитавшее в себя всю ночь и не желавшее отдавать её дню. Его поверхность была абсолютно неподвижна, не отражая ни скупого утреннего солнца, ни облаков. Тишина здесь была не природной, а гнетущей, тяжёлой, как сама эта маслянистая вода. Ян остановил машину на самом берегу, на узкой полоске земли, больше похожей на пепел. Он вышел, распахнул её дверь. Лэйн послушно вышла, её ноги утопали в холодной, сырой гальке. Воздух пах прелью, тиной и чем-то химически-металлическим, как будто озеро было не водой, а отработанным машинным маслом. — Помнишь, я рассказывал о картеле? — голос Яна раздался сзади, тихий и ровный, будто он комментировал погоду. Он подошёл вплотную, его руки легли ей на плечи, холодные даже через ткань. — Не про деньги или власть. А про… процедуры. Наказания. Или вознаграждения. Всё было чётко. Была комната. Красный свет. И зеркало. Зеркало в полный рост, чтобы видеть всё. Его пальцы слегка сжали её плечи. — Один из главарей любил смотреть. Это было частью ритуала. Его люди… они не просто насиловали. Они это делали с холодной, хирургической точностью. Каждое движение, каждый вздох, каждый стон были частью спектакля. Это была не страсть. Это была демонстрация абсолютной власти над плотью и духом. И в этом… — он наклонился, его губы почти коснулись её уха, — была своя, извращённая, леденящая эстетика. Как танец паука с мухой, которого он уже отравил. Он развернул её к себе. В утреннем свете его лицо казалось высеченным из бледного мрамора, а глаза — двумя бездонными колодцами, поглощавшими весь окружающий мир. — Я любил это? Нет. Я это пережил. Это въелось в кости. И когда я с тобой… в той комнате в HIGH… — он замолчал, его взгляд стал отстранённым, — просыпается не только жажда. Просыпается эта… выученная жестокость. Память о том, как можно разрушать, оставаясь безупречно холодным. Лэйн смотрела на него, не в силах пошевелиться, скованная не только страхом, но и жутким очарованием этого признания. — Зачем ты мне это говоришь? — Потому что это правда, — прошептал он, и впервые в его голосе прозвучала неподдельная, невыносимая усталость. — И потому что это тоже правда: я люблю тебя, Лэйн. Не так, как любят люди. Не так, как твой Каин. Моя любовь — это болезнь. Это голод. Твоя кровь для меня — как самый сильный, самый чистый наркотик. От неё я теряю остатки того, что когда-то было человеком. От неё же я чувствую что-то, что почти похоже на жизнь. На жизнь, а не на бесконечное существование. Он медленно, почти с благоговением, наклонился и прикоснулся губами к её губам. Этот поцелуй был не жадным, не властным. Он был прощальным. Он был… извинением. «Мне жаль», — говорили его холодные губы. «Мне жаль за всё». Потом он отстранился, и в его глазах вспыхнул тот самый алый, нечеловеческий огонь. Голод победил. — Прости, — просто сказал он. Его рука с молниеносной силой обвила её талию, прижала к себе. Вторая рука отвела её голову, обнажив шею. Лэйн не сопротивлялась. Она закрыла глаза. Первый глоток. Острая, режущая боль, мгновенно растворяющаяся в волне тепла, что разлилась от места укуса. Он пил нежно, почти с трепетом, и вкус её крови, казалось, заставил его вздрогнуть. Он был густым, тёплым, с медной сладостью и едва уловимой горчинкой страха. Для него это был нектар, эликсир, возвращающий ощущения, которые давно умерли. Второй глоток. Глубже. Сильнее. Тепло сменилось жаром, поплывшим по венам сладкой, расслабляющей волной. Лэйн пошатнулась, её пальцы вцепились в ткань его плаща. Она услышала его низкий, удовлетворённый стон прямо у своего уха. Вкус теперь был ярче — с нотами чего-то, что было сугубо её, сугубо Лэйн: упрямства, дикой злобы, той самой хрупкой, не сдавшейся человечности, что сводила его с ума. Третий глоток. Жажда взяла верх над нежностью. Он пил уже жадно, глубоко, и слабость накатила на Лэйн подобно приливу. Мир поплыл перед глазами, звуки отдалились, осталось только это — тягучее, влажное ощущение утекающей жизни и холод его тела, прижатого к её теплу. Её кровь была для него опьянением, экстазом, с каждым глотком стиравшим границу между болью и наслаждением. Он пил, и пил, пока её тело не обмякло в его руках, а дыхание стало прерывистым, поверхностным. Сердцебиение в её тонкой шее под его губами стало слабым, неровным. И тут он почувствовал. Ощутил ту тончайшую грань, за которой его глоток станет последним. За которой её свет — этот невыносимо яркий, тёплый, живой свет, что манил его как мотылька, — погаснет навсегда. С рычанием, полным муки и ярости, он оторвался от её шеи. Кровь — её алая, тёплая кровь — окрасила его губы и подбородок. Он тяжело дышал, его глаза пылали в холодном утреннем свете, в них бушевала война между голодом и чем-то другим. Чем-то сломанным и отчаянным. — Нет… — прохрипел он, больше самому себе. Он снова приник к ране, но уже не чтобы пить. Он прижался к ней губами в странном, почти нежном жесте, будто пытаясь запечатать её, вернуть обратно то, что взял. Потом отстранился и медленно, с видом знатока, облизал свои окровавленные губы, смакуя последние капли. Лэйн едва стояла, её сознание плыло где-то на дне ледяного колодца. — Почему… остановился? — её голос был тихим, как шелест сухого листа. — Потому что ты умираешь, — его голос прозвучал хрипло. — А мёртвая кровь… она горькая. Пустая. Как пепел. Он смотрел на неё, на её бледное, почти прозрачное лицо, и в его взгляде не было торжества. Была только бесконечная пустота и осознание поражения. — Я не могу… не могу убить тебя. Но я не могу и отпустить. Потому что тогда я останусь с этой пустотой. Наедине. Он сделал шаг назад, к чёрной воде озера. — Прости, — повторил он. И это уже не было извинением. Это был приговор. И сильным, точным толчком он отправил её хрупкое, обескровленное тело в чёрную, неподвижную гладь Мёртвого озера. Лэйн даже не вскрикнула. Лишь тихий всплеск нарушил гнетущую тишину утра, и тёмная вода сомкнулась над ней, не оставив почти ни следа.                                                    Deftones - «Digital Bath» Ян стоял на берегу, глядя на расходящиеся круги. И в этот момент на опушке леса, раздирая утренний покой рёвом двигателя, вырвался внедорожник. Он врезался на поляну, грузно остановившись, поднимая тучи пыли и гравия. Из машины выпрыгнул Каин. Его лицо было искажено такой первобытной яростью и болью, что, казалось, вот-вот сорвётся с человеческих черт. Он не видел ничего, кроме фигуры Яна на берегу и последних, угасающих кругов на воде. — ЛЭЙН! — его рёв разорвал тишину, отозвавшись эхом в соснах. Ян обернулся. Увидев Каина, он не принял бойцовскую стойку. Он просто… улыбнулся. Улыбнулся той самой усталой, печальной улыбкой, полной понимания и смирения. И прежде чем Каин, преодолев расстояние, успел сделать и трёх шагов, фигура Яна начала терять чёткость. Он не побежал, не скрылся. Он буквально растворился — будто сотканный из утреннего тумана и теней, распался на мириады частиц и исчез в холодном воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах крови и осознание случившегося. Каин не стал его искать. Его мозг, его всё существо было сосредоточено на одном. Он сбросил куртку на бегу и, не раздумывая, нырнул в чёрную, ледяную воду Мёртвого озера. Темнота. Холод, обжигающий как огонь. Густая, вязкая тина. Он нырял глубже, отчаянно вглядываясь в мрак, руки нащупывали дно, коряги, водоросли. Лёгкие горели.  Пространство под водой было иным миром. Исчезли шум, тяжесть, ярость. Осталась только тишина — густая, обволакивающая, пронизанная мерцающим светом, который просачивался сверху, как сквозь толщу веков. Два тела пребывали в странной, почти ритуальной невесомости. Каин, с его светлыми, почти белыми волосами, коротко остриженными, которые теперь в воде стали легкими, серебристыми облачками вокруг головы. Его кожа, обычно загорелая, здесь казалась фарфоровой, проступающей сквозь темную ткань рубашки. Каждая деталь лица — скула, линия челюсти, завиток уха — была подчеркнута текучестью среды, обретая неземную, скульптурную чёткость. Его движения были медленными, целенаправленными, полными отчаянной решимости, но вода смягчала резкость, превращая их в плавный, грациозный поиск. А рядом, уже почти не сопротивляясь течению, словно водоросль, плыла Лэйн. Её длинные тёмные волосы распустились в воде, образовав вокруг головы тёмный ореол, мягкое облако, которое колыхалось в такт скрытым подводным течениям. Они были похожи на дым, на ночное небо, растворившееся в этой синеве. Минималистичная тёмная одежда на обоих (его рубашка, её платье) почти сливалась с глубоким сине-зелёным мраком, но выхватывала, контрастируя с ней, бледность их кожи. Видны были изгибы плеч, хрупкие ключицы, линии горловых впадин — плавные, размытые водной гладью, очертания, лишённые всякой угловатости.                                  Sigur Rós - «Untitled #3 (Samskeyti Каин обвил её рукой вокруг талии, притягивая к себе. Это не было грубым захватом. Это было медленным, почти бережным движением, будто он соединял две части, разбитые на поверхности. Их тела образовали единую, гармоничную арку в толще воды, фигуру полного доверия и полной отдачи. Она безвольно склонилась к нему, её черные волосы смешались с серебром его, создавая призрачное, зыбкое единство. Вокруг них, как мириады светящихся песчинок, танцевали пузырьки воздуха. Они вырывались из складок их одежды, из уголков их губ, устремляясь тонкими, искрящимися цепочками к далекой поверхности. Эти пузырьки добавляли сцене хрупкую, трепетную жизнь, ощущение утекающего времени и задержанного дыхания. Весь мир свелся к холодным, гипнотическим оттенкам: к глубокому индиго бездны, к изумрудным всполохам света, к стальному серебру его волос и мерцающему черному бархату её распущенных волос . Композиция была выстроена самой водой: внимание безраздельно принадлежало этим двум фигурам, сплетенным в подводном танце. Их близость говорила не о страсти, а о чем-то более глубоком — о спасении, о возвращении, о последней попытке удержать ускользающую жизнь в этом царстве тишины и вечного холода. Красота момента была трагической и возвышенной, застывшей на грани между двумя мирами.           Bring Me The Horizon - «Can You Feel My Heart» Каждая секунда была вечностью, наполненной ледяным огнём в лёгких и гулким стуком собственного сердца в ушах. Но ярость Каина, та самая, что привела его в эту бездну, растворилась. Её сменила хрустальная, безжалостная ясность. Живи. Это был не призыв, не мольба. Это был приказ, отлитый в его сознании из стали и боли. Приказ вселенной, воде, её остановившемуся сердцу. Он с силой оттолкнулся от скользкого, илистого дна, обвив её плотнее. Пузыри воздуха, словно серебряные слезы, устремились вверх от них обоих, отмечая их путь к свету. Их движение было медленным, будто вода сопротивлялась, не желая отдавать свою добычу. Он плыл, глотая ледяную влагу, которая пыталась просочиться сквозь стиснутые зубы, его взгляд был прикован к той зыбкой, дрожащей границе вверху, где заканчивался этот сине-зелёный ад и начиналось небо. Он вырвался на поверхность с хриплым, надсадным вздохом, втягивая в обожжённые лёгкие воздух, который показался густым и сладким, как нектар. Одной рукой он мощно работал, рассекая воду, удерживая на плаву, другой — прижимал к себе её безвольное тело. Берег. Всего несколько метров, но они казались вечностью. Он боролся с тяжестью её промокшей одежды, с собственной измотанностью, с предательской вязкой тиной, хватавшей за ноги. Наконец, его колени нащупали твёрдую почву, гальку. Он выполз, почти падая, и осторожно, как самое драгоценное, что у него когда-либо было, положил её на холодный, сырой песок. — Лэйн. Лэйн, слышишь меня? Его голос звучал хрипло, срывался. Он двумя ладонями прижался к её щекам. Кожа была ледяной, влажной. Ни дыхания. Ни пульса на шее, только липкая, уже темнеющая кровь под его пальцами. Паника, чёрная и бездонная, на мгновение накрыла с головой. Но он встряхнулся, сжал зубы. Нет. Не сейчас. Не после всего. Он запрокинул её голову, зажал нос, своими губами, ещё холодными от озёрной воды, накрыл её синеватые губы и выдохнул. Её грудь слабо приподнялась. Он оторвался, наблюдая, как она опадает. Снова. И снова. Ритмично, отчаянно, в такт бешеному стуку своего собственного сердца. — Дыши, чёрт возьми, дыши! — он рычал между вдохами, уже не обращаясь к ней, а ко всему миру, к небу, к этому проклятому озеру. Потом его кулаки обрушились на центр её грудины — неистово, но с выверенной силой, которую он когда-то изучал, но никогда не думал применить на ней. Раз. Два. Три. Тело её вздрагивало под ударами, безжизненное и покорное. И снова искусственное дыхание. Его губы на её губах. Его жизнь, вливаемая в её угасающую форму. Время потеряло смысл. Существовал только этот цикл: выдох, компрессии, пауза, отчаянный поиск признака жизни на её лице. В его голове проносились обрывки: её смех на кухне, злость в её глазах, её сообщение… «Я люблю только тебя». — Ты не можешь, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, делая очередной вдох. — Ты не смеешь. Ты сказала… Ты обещала… И тогда — слабый, едва уловимый звук. Не стон. Скорее хриплый, влажный всхлип. Из её горла вырвалась струйка озерной воды, смешанной с чем-то тёмным. Каин замер, не смея дышать. Её веки дрогнули. Слипшиеся от воды ресницы подрагивали. И из груди вырвался новый звук — настоящий, мучительный, прерывистый вдох, за которым последовал судорожный, хриплый кашель. Она жива. Он рухнул рядом с ней на колени, чувствуя, как по его собственному лицу катятся горячие струи — смесь озёрной воды, пота и слёз, которых он не мог сдержать. Его руки, только что такие твёрдые и решительные, затряслись. Он осторожно, опасаясь сломать, приподнял её, повернул на бок, чтобы она не захлебнулась, продолжая откашливаться. — Легко… легко, дыши, вот так, — его голос теперь был сплошной, сдавленной нежностью. Он снял с себя мокрую куртку и накинул ей на плечи, пытаясь уберечь от ледяного утреннего ветра. Её глаза, мутные и невидящие, наконец сфокусировались. Они встретились с его взглядом, полным такой первобытной боли, страха и облегчения, что ей, наверное, стало страшно. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. — Молчи, — быстро сказал он, и в его приказе не было жесткости, только забота, граничащая с исступлением. — Не говори. Всё. Всё уже позади. Я здесь. Он прижал её голову к своей груди, чувствуя, как её слабое, неровное дыхание обжигает его кожу сквозь мокрую ткань. Его рука обхватила её затылок, пальцы вплелись в её влажные, спутанные волосы. Над Мёртвым озером занималось холодное, безразличное утро. Но на берегу, среди пепла и камней, билось два сердца. Одно — едва теплящееся, вырванное из бездны. Другое — готовое разорваться от переполнявшей его силы, которая больше не знала, куда ей деваться, кроме как в это безумное, всепоглощающее обещание защитить, согреть, вернуть. Он поднял её на руки, лёгкую, как пушинку, и понёс к машине, к теплу, к безопасности, к борьбе, которая только начиналась. Но теперь он нёс не бездыханное тело. Он нёс свою жизнь. Обратно. Каин не посадил её на пассажирское сиденье. Он уложил Лэйн на заднее сиденье внедорожника, застеленное случайно оказавшимся там старым одеялом. Её тело всё ещё била мелкая дрожь, и губы сохраняли синеватый оттенок. Он нащупал в бардачке термос с остатками почти холодного кофе, не кофе, а темной, горькой жидкости, но он заставил её сделать несколько глотков. Она давилась, но глотала, её взгляд постепенно прояснялся, цепляясь за его лицо как за единственную точку опоры в рушащемся мире. Он снял с неё промокшее до нитки платье, завернул в одеяло и свой сухой свитер, который нашёл в багажнике. Его движения были быстрыми, точными, лишёнными стыда или смущения — это была необходимая процедура, как перевязка раны. Потом завёл двигатель, выкрутил печку на максимум, и салон постепенно начал наполняться густым, спасительным теплом. Он сам сидел за рулём в мокрой одежде, но не чувствовал холода. Всё его существо было сосредоточено на хриплом дыхании с заднего сиденья. Он вёл машину по лесной дороге, не зная точно куда, просто увозя её подальше от этого проклятого места, от воды, от воспоминания о том, как её тело погружалось в чёрную гладь.                                                        Leprous - «The Flood» Через час они были в мотеле на окраине маленького городка. Каин снял комнату, нёс её на руках через полупустую парковку, завернутую в одеяло, как ребёнка. Клерк за стойкой брезгливо покосился на мокрые пятна на полу, но увидев лицо Каина — каменное, с глазами, в которых читалась готовая вспыхнуть ярость, — поспешно отдал ключ. Комната была убогой, пропахшей сигаретами и дезодорантом, но в ней было тепло и сухо. Он уложил её на жёсткую кровать, закутал плотнее. Потом сел на край, его спина была напряжена, как трос, а руки, лежащие на коленях, всё ещё слегка дрожали от выброса адреналина. Лэйн лежала с открытыми глазами, глядя в потолок с трещинами. Шок отступал, и на его место приходило осознание. Стыд. Ужас. Боль. Слёзы медленно, беззвучно, потекли из уголков её глаз, растворяясь в волосах на висках. — Не плачь, — сказал он тихо, и его голос прозвучал грубо от усталости и сдерживаемых эмоций. — Всё кончено. — Ничего не кончено, — прошептала она, и голос её был хриплым, разбитым. — Он… он в меня вцепился. Он внутри. Его голод, его… любовь. Это не смыть. — Смоем, — отрезал Каин. В его словах не было сомнений. — Всё смоем. Она повернула голову, её мокрые от слёз глаза встретились с его горящим взглядом. — Зачем? Зачем ты это сделал? Нырнул за мной? Я… я же ушла. Я написала… — Я прочитал, — перебил он. — И я тебе не поверил. Ни одному слову. Потому что знаю тебя. Ты не убегаешь. Тебя забирают. Или ты жертвуешь собой. И то, и другое — глупость. В его словах не было осуждения. Была констатация факта, и от этого её сердце сжалось ещё больнее. — Каин… я… — она искала слова, но находила только пустоту и вину. Он вдруг провёл рукой по своему лицу, смахивая невидимую влагу. Его плечи опустились под тяжестью не физической, а душевной усталости. — Ты знаешь, что я хочу сказать тебе сейчас? — спросил он, не глядя на неё, а уставившись в грязный ковёр. — Хочу сказать что-то правильное. Что-то братское. Успокоить. Обещать защиту. Но… — он резко поднял на неё взгляд, и в его синих глазах бушевала настоящая буря, — но я устал от этой лжи. От этой игры. От попыток втиснуть то, что я чувствую, в узкие рамки «братской заботы». Он замолчал, собираясь с мыслями, с силами выговорить то, что копилось, наверное, годами. — Ты моя сестра, — начал он, и каждое слово падало как тяжелая гиря. — По крови, по бумагам, по всей этой ерунде, которую придумали взрослые. Но между нами… Лэйн, между нами больше. Гораздо больше, чем братская любовь. Это что-то… чудовищное по силе. Оно сильнее страха, сильнее ярости, сильнее долга. Сильнее всех моих остальных чувств, вместе взятых. Оно — моя ось. Моя путеводная звезда и моя бездна одновременно. Он наклонился ближе, и его лицо было серьёзным, почти суровым. — И если любить тебя так, как я люблю — без оглядки, без права, до безумия, готовый убить или умереть… — его голос сорвался, но он заставил себя закончить, выдохнув последнюю фразу так тихо, что это было почти неслышно, но от этого лишь страшнее и неотвратимее, — если это грех… то ты — мой грех. Мой единственный и главный. И я его принимаю. Со всеми последствиями. В комнате повисла тишина, густая, как туман после его слов. Лэйн не дышала. Эти слова не были сладкой исповедью. Они были приговором. Признанием в чём-то таком глубоком и запретном, что не имело названия. Это была не романтика. Это была правда, голая и пугающая, как клинок у горла. Она увидела в его глазах не страсть юноши, а решимость воина, поставившего на кон всю свою жизнь, всю свою душу. И поняла, что для него «грех» — не метафора. Это — осознанный выбор идти против любых правил, любых законов, божеских и человеческих, ради неё. Она протянула к нему руку, всё ещё слабую, бледную. Он взял её в свои — большие, шершавые, тёплые — и сжал так крепко, будто боялся, что её унесёт ветром. Больше слов не было. Они и не были нужны. Всё было сказано. Теперь начиналось что-то новое. Что-то, что уже нельзя было назвать «братской заботой» или «игрой с вампиром». Это была война. За неё. И они были в ней вместе. Со всем грузом своей странной, грешной, всепоглощающей связи. Тишина в комнате мотеля была уже не тяжёлой, а мягкой, как пуховик, в который они оба провалились. Слова Каина висели в воздухе, не раскалёнными углями, а тёплыми камнями в холодном ручье — обжигающими, но дающими тепло. Лэйн всё ещё держала его руку. Её пальцы, ледяные и тонкие, медленно согревались в его большой, шершавой ладони. Она не отпускала. Она смотрела на их переплетённые пальцы, как на что-то невероятное, хрупкое и прочное одновременно. — Грех, — прошептала она наконец, не поднимая глаз. Слово вышло не обвинением, а тихим эхом, которое она примеряла на себя. — Страшное слово. — Да, — согласился он так же тихо. — Но не страшнее, чем потерять тебя. Ничто не страшнее. Он осторожно, будто боясь спугнуть, приподнял её руку и прижал к своей щеке. Его кожа была тёплой, на щеке ощущалась лёгкая, колючая щетина. Она почувствовала, как он закрывает глаза, и его длинные, влажные от озёрной воды ресницы коснулись её костяшек. Это был жест такой беззащитной нежности, что у неё в горле снова встал ком. — Мне страшно, Каин, — призналась она, и голос её задрожал. — Не из-за него. Из-за… этого. Из-за нас. Что мы делаем? Он открыл глаза. В них не было бури. Была спокойная, глубокая уверенность, как у человека, нашедшего наконец север в кромешной тьме. — Мы выживаем, — сказал он просто. — А теперь… мы ещё и живём. По-настоящему. Без масок. Он отпустил её руку, но лишь для того, чтобы мягко откинуть с её лица прядь влажных волос. Его пальцы медленно провели по её виску, смахнули остатки слёз. — И знаешь что? — уголки его губ дрогнули в чём-то, что было далёким подобием улыбки. — Я не жалею. Ни о чём. Даже о том, что сейчас сижу в вонючем мотеле весь мокрый. Потому что ты здесь. Ты дышишь. Он наклонился ещё чуть ближе, и его лоб мягко упёрся в её лоб. Они лежали так, нос к носу, делясь одним воздухом, одним пространством. Его дыхание было ровным, тёплым, успокаивающим. — Мы справимся, — прошептал он прямо ей в губы. — Справимся со всем. С Яном. С его проклятиями. С этим… грехом. Потому что у нас нет другого выхода. Только вперёд. Только вместе. Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и в его взгляде была не только решимость, но и та самая, долгожданная, неуклюжая нежность. — А сейчас твоя задача — согреться и заснуть. Моя задача — следить, чтобы ты дышала. И… — он сделал паузу, и эта усталая, почти что мальчишеская улыбка коснулась его губ на мгновение, — возможно, заказать самую отвратительную пиццу в этом городе, когда ты проснёшься. С ананасами. Чтобы ты опять сказала, что я не разбираюсь в еде. Лёгкая, едва уловимая улыбка тронула и её губы. Это было крошечное, хрупкое чудо посреди всего кошмара. — С ананасами? Это уже не грех, Каин, это преступление, — прошептала она, и в её голосе впервые за этот бесконечный день прозвучали слабые, живые нотки. — Вот видишь, — он провёл большим пальцем по её щеке, — мы уже идём по пути исправления. Начинаем с малого — с борьбы с гастрономическим варварством. Он устроился рядом с ней на узкой кровати, не раздеваясь, просто лёг поверх одеяла, обняв её поверх всех этих слоёв ткани и одеял. Его тело было твёрдым, надёжным якорем. Он положил ладонь ей на грудь, чувствуя под пальцами ровный, пусть и слабый, ритм её сердца. — Спи, — сказал он, и это был уже не приказ, а просьба. — Я здесь. Я никуда не отпущу. Даже во сне. Лэйн закрыла глаза. Запах озёрной тины и страха понемногу вытеснялся другим — запахом его мокрой рубашки, его кожи, этого дешёвого мыла из мотеля и чего-то ещё, что было просто Каин. Это был запах безопасности. Запах дома, которого у неё никогда не было, но который она всегда носила в сердце. Она прижалась к нему слабеющим телом, и последнее, что она почувствовала перед тем, как тёмные воды истощения сомкнулись над её сознанием, — это лёгкий поцелуй в макушку и его тихий шёпот: «Спокойной ночи, мой грех. Прости, что вышло так страшно. Завтра будет лучше. Обещаю».                                                                        М83 - «Wait» Сон накрыл Лэйн мягкой, тёплой волной, унося прочь холод озера, запах страха и тяжесть признаний. И она оказалась там, где, казалось, никогда и не была, но всегда хотела быть. Она бежала. Подол её белой рубашки, огромной, явно мужской, хлопал по бёдрам, как парус. Ткань была мягкой, выстиранной до тонкости, и пропускала сквозь себя солнце. Рубашка доходила ей почти до колен, оставляя на виду стройные, загорелые ноги. Она была босиком, и трава щекотала подошвы. Ветер играл её каштановыми волосами, растрёпанными и сияющими, как жидкий мёд в этом золотом свете. Она улыбалась. Широко, беззаботно, по-детски, обнажая ровные зубы, а в уголках её зелёных глаз собрались лучики смеха. Она обернулась, и солнце сделало её профиль сияющим, почти нереальным. Поле раскинулось до самого горизона, усеянное ромашками, васильками и какими-то мелкими жёлтыми цветочками. Солнце не просто светило — оно согревало. Тепло проникало под кожу, грело кости, растворяло в воздухе любое воспоминание о холоде. И за ней бежал Каин. Не тот, что был в мотеле — усталый, израненный, со взглядом, полным бури. Этот Каин был юным, легким. На нём была такая же простая белая рубашка, расстёгнутая на пару пуговиц, и светлые льняные шорты. Его светлые волосы взъерошились на бегу, а лицо было освещено такой открытой, безудержной радостью, что сердце Лэйн сжалось от восторга даже во сне. — Попалась! — его голос прозвучал звонко, без привычной хрипотцы. Он настиг её, его длинные пальцы обхватили её запястье. Движение было не грубым, а стремительным и точным. Он легко, почти в танце, развернул её к себе. Их тела столкнулись, и она уперлась ладонями в его грудь, ощущая под тонкой тканью тёплое, твёрдое биение его сердца. Они замерли. Между их лицами осталось крошечное, духозахватывающее расстояние. Не больше толщины лепестка. Она чувствовала на своих губах его тёплое, чуть прерывистое дыхание, смешанное с запахом летней травы и чистого хлопка. Видела каждую золотистую ресницу, каждую веснушку, рассыпанную у его глаз. Лэйн улыбнулась, и эта улыбка была уже другой — не детской, а смущённой, понимающей, полной ожидания. — Какой же ты хулиган… — прошептала она, и её голос прозвучал как шелест травы. Он наклонился ещё на миллиметр ближе, и его губы, растянутые в улыбке, почти коснулись её. — Каждому хулигану — своя хулиганка, — ответил он тихо, и в его синих глазах плескалось море нежности и озорства. Лэйн засмеялась. Звонкий, чистый, беззаботный смех, который вырвался из самой глубины её души, того места, где не было ни боли, ни страха. И в этот миг, на пике этого смеха, он закрыл это ничтожное расстояние. Они забылись в поцелуе, мягко упав в цветы, и мир сузился до смеха, переплетённых губ и запаха лета. Но когда он оторвался, чтобы перевести дух, лёжа рядом с ней в цветах, она повернула к нему голову. Улыбка медленно сходила с её лица, уступая место чему-то глубокому, щемяще-нежному и бесконечно грустному. По её щеке, нагретой солнцем и его поцелуями, скатилась одна-единственная, кристально чистая слеза. — Как же мне тебя не хватало, Каин… — прошептала она во сне, и в её голосе была вся тоска тех лет, которые они прожили рядом, но не вместе. --- Слова, тихие и разбитые, прозвучали в реальной, тёмной комнате мотеля. Лэйн лежала на боку, её лицо было повёрнуто к Каину, а щека влажной от слезы, которая прокатилась и здесь, наяву, повторив путь своей сонной сестры. Каин не спал. Он сидел, прислонившись к изголовью кровати, и смотрел на неё. Не тот светлый юноша из её сна, а настоящий. Тот, чьё лицо было отмечено усталостью и затаённой болью, чьи глаза в полумраке были не синими озёрами, а тёмными, почти чёрными впадинами. Он слышал её тихий шёпот. «Как же мне тебя не хватало…» Эти слова вонзились в него острее любого ножа. Потому что они были правдой. Правдой, которую они оба так долго замалчивали, прятали под маской братской опеки, под злостью, под игрой с опасностью. Он наблюдал, как её лицо в полусне искажается лёгкой гримасой печали, как пальцы слабо шевелятся, будто пытаясь удержать ускользающий образ. Он видел эту уязвимость, эту детскую тоску. И в этот момент он ненавидел всё: себя — за то, что не смог защитить её раньше; Яна — за то, что он сделал; мир — за то, что в нём вообще существуют такие вещи, как мёртвые озёра, вампиры и необходимость выбирать между долгом и тем, что сильнее любого долга. Он медленно протянул руку. Не чтобы разбудить, а чтобы… подтвердить. Его шершавые пальцы осторожно коснулись той же щеки, по которой только что скатилась слеза. Он смахнул влагу, а потом оставил ладонь на её щеке, чувствуя под кожей слабое, живое тепло. — Я здесь, — прошептал он в тишину комнаты, его голос был хриплым от невысказанного. — Больше никуда не уйду. И тебе больше не придётся по мне скучать. Обещаю. Он знал, что она не слышит. Но он обещал это не ей. Он давал клятву себе. И вселенной. И тому сонному мальчику в поле, который мог целовать её, не думая о грехе, о крови, о смерти. Этот мальчик навсегда остался там, в цветах. Здесь, в этой вонючей комнате, был только он — взрослый, израненный, готовый на всё мужчина. И его девушка, его сестра, его грех. Его — точка отсчёта в мире, который окончательно потерял всякий смысл без неё. Утро пробивалось сквозь грязные занавески в номере мотеля, окрашивая комнату в блёклые, пыльные тона. Каин дремал, сидя на стуле, склонив голову на грудь, но его сон был чутким, как у сторожевого пса. Первый же тихий вздох с кровати заставил его открыть глаза. Лэйн лежала на спине, смотря в потолок. Цвет вернулся к её щекам, но под глазами залегли синеватые тени, а взгляд был пристальным и отстранённым, будто она всё ещё пыталась совместить два мира — вчерашний кошмар и тот солнечный сон. — Как ты? — его голос прозвучал низко и хрипло от недосыпа. Она медленно перевела на него взгляд, моргнула. — Жива, — ответила она просто. Потом её губы дрогнули в попытке улыбнуться, но получилось что-то жалкое и печальное. — Спасибо, что… вытащил. В прямом и переносном смысле. Он встал, подошёл к кровати, присел на край. Его рука сама потянулась ко лбу — проверить температуру. Кожа была нормальной, чуть прохладной. — Голова не кружится? Слабость? — Есть, но терпимо, — она приподнялась на локтях, и одеяло сползло с её плеч. — Ты… ты не спал? — Дремал, — отмахнулся он. — Главное — ты. Мы сейчас… что будем делать? Она опустила глаза, играя краем одеяла. — Нужно домой. Проверить… родителей. Он сказал, что оставит их. Но он… — она не договорила, но Каин понял. Ян мог солгать. Мог навредить им из мести или просто по прихоти. — Соберёмся, — коротко кивнул Каин. — И поедем. Вместе. ---                          Ólafur Arnalds ft. Arnór Dan - «So Close» Дорога к их дому, обычно такая знакомая, в тот день казалась чужой и враждебной. Каин вёл машину, а Лэйн молча смотрела в окно, её пальцы судорожно сжимали и разжимали края его свитера, который она так и не сняла. Они подъехали к дому. Снаружи всё выглядело как всегда — тихо, спокойно. Слишком спокойно. Каин остановил машину, вышел первым, огляделся. Ничего подозрительного. Он кивнул Лэйн, и они вместе подошли к двери. Она дрожащей рукой вставила ключ в замок. Тишина внутри была абсолютной, гулкой, давящей. Не слышно было ни шагов, ни голосов, ни даже привычного тиканья часов в гостиной. Воздух был спёртым, несвежим. — Мама? Джеймс? — голос Лэйн прозвучал громко и неуверенно в этой тишине. Ответа не было. Они прошли в гостиную. И замерли. Роуз и Джеймс сидели на тех же стульях, к которым Ян привязал их накануне. Верёвки всё ещё охватывали их запястья и щиколотки. Они не пытались вырваться. Они… спали. Головы их были склонены. Роуз, вся в слезах, которые давно высохли, положила голову на плечо Джеймса. А он, даже во сне, в этом неестественном положении, будто старался наклониться к ней, подставить плечо повыше. На их лицах не было ни ужаса, ни паники — только глубокая, беспробудная усталость и бледность. Они выглядели не как жертвы насилия, а как две измученные, наконец уснувшие птицы в гнезде, которое вот-вот упадёт с дерева. Лэйн вскрикнула — коротко, беззвучно, и рука сама потянулась ко рту. Слёзы, которые она сдерживала всё утро, хлынули потоком. Она не рыдала, а стояла, глядя на них, и слёзы просто текли по её лицу, беззвучно, отчаянно. — Живы, — пробормотал Каин, первый опомнившись. Он резко шагнул вперёд, вытащил карманный нож и начал быстро, почти яростно, перерезать верёвки. — Они просто спят. Это… это его работа. Он их усыпил. Лэйн, словно на автомате, кивнула и подбежала к матери. Её пальцы дрожали, развязывая узлы, которые уже впились в кожу. Потом к Джеймсу. Каин помогал ей, его движения были точными и быстрыми. Когда последняя верёвка упала на пол, Джеймс слегка пошатнулся, но не проснулся. Роуз просто мягко сползла с его плеча, и Каин успел подхватить её, чтобы она не упала с кресла. Они перенесли их на диван, уложили, укрыли пледом. Лэйн села на пол между диваном и креслом, не в силах оторвать от них взгляд, просто держа за руки то одного, то другого. Каин принёс воды, смочил им губы, проверил пульс — ровный, медленный, но стабильный. — Что с ними? — прошептала Лэйн, глядя на Каина полными страха глазами. — Шок, — тихо ответил он. — И… его влияние. Он как будто ввёл их в спячку. Они должны очнуться. Дай им время. И они ждали. Минуты складывались в час. Каин молча ходил по дому, проверяя окна, двери, возвращался в гостиную, клал руку на плечо Лэйн. Она не двигалась, словно высеченная из камня, если бы не тихие, прерывистые всхлипы. Первым зашевелился Джеймс. Он глубоко вздохнул, сморщился, будто от боли, и медленно открыл глаза. Взгляд его был мутным, невидящим, потом сфокусировался на потолке, на Лэйн… — Лэйн? — его голос был хриплым, едва слышным. — Что… что случилось? Почему я… И тут память, видимо, вернулась. Он резко попытался сесть, но слабость снова приковала его к дивану. Его глаза метнулись к Роуз, и, увидев её спящей рядом, но целой, в его взгляде мелькнуло дикое облегчение. Потом очнулась Роуз. Она не стала спрашивать. Она просто увидела Лэйн, увидела её заплаканное лицо, и из её глаз снова потекли слёзы. Она протянула к дочери слабые руки. — Дочка… моя девочка… ты… ты жива… Лэйн бросилась к ней в объятия, зарылась лицом в её плечо, и наконец её тихие рыдания вырвались наружу — тяжёлые, надрывные, полные всей накопленной вины, страха и бессилия. Джеймс обнял их обеих, его крепкие, теперь дрожащие руки охватили его девочек. Каин стоял в дверях, наблюдая за этой сценой. В его груди бушевали противоречивые чувства: острая жалость, гнев и какое-то странное, щемящее облегчение. Они были живы. Ян, чудовище, оказался… пунктуален. Он сдержал своё молчаливое слово Лэйн, обменяв её уход на их безопасность. В этом была своя, извращённая честь. Он тихо вышел на веранду, давая семье побыть наедине. Воздух был свеж и чист. Он достал сигарету — первую за много часов — и прикурил, глядя на пустую улицу. Битва за Лэйн не закончилась. Она только перешла в другую фазу. Теперь Ян знал, что Каин заберёт её из самой бездны. И Каин знал, что Ян отпустил её… но не отпустил по-настоящему. Где-то там, в тени, он ждал. А здесь, в этом доме, была хрупкая передышка. И его девушка, его грех, которая сейчас плакала в объятиях матери, нуждалась в этой передышке больше всего на свете. Он затянулся, выпуская дым в утреннее небо. Его решение было принято. Он останется. Будет охранять этот хрупкий мир. Потому что это было теперь его главной, единственной и самой грешной миссией.                                  Cigarettes After Sex - «Apocalypse» Лэйн, успокоив родителей, наконец позволила себе немного расслабиться. В доме воцарилась тихая, уставшая атмосфера. Роуз и Джеймс, выпив успокоительного и бульона, отправились в свою спальню, чтобы наконец уснуть настоящим, а не наведённым сном. Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая комнаты в золотистые сумерки, Лэйн поднялась в свою. Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, на мгновение закрыв глаза. Затем, медленно, как автомат, начала раздеваться. Свитер Каина упал на пол, потом — остатки той одежды, что была на ней. Она стояла перед зеркалом в шкафу, глядя на своё отражение. Её тело казалось ей чужим — бледным, с синяками на предплечьях от хватки Яна, с двумя алыми, уже затянувшимися тонкой плёнкой точками на шее. Она надела простое белое хлопковое белье: лиф без косточек и трусики-шортики. Кожа под тканью казалась хрупкой, почти прозрачной. Потом она натянула на себя старую, мягкую футболку с выцветшим принтом какой-то группы и широкие серые трикотажные штаны на завязках, которые сидели низко на бёдрах. Именно в этот момент, когда она поправляла пояс, её взгляд скользнул к распахнутой двери на балкон. И она увидела его. Каин стоял, прислонившись к перилам, спиной к комнате. В его опущенной руке тлела сигарета. Фиолетово-оранжевое закатное небо было ему фоном, а лёгкий ветерок шевелил его светлые волосы. Он не обернулся, но его поза, полная сосредоточенной неподвижности, говорила о том, что он всё слышал. Видел. Лэйн замерла. Сердце почему-то заколотилось не от страха, а от чего-то другого — острого, колючего. — И давно ты? — её голос прозвучал тихо, но чётко в вечерней тишине. — Подглядывал за мной? Он медленно обернулся. Его лицо было в тени, но она увидела в его глазах не смущение, а ту же самую усталую, всевидящую ясность. — Не подглядывал, — спокойно ответил он. — Стоял здесь. А ты вошла. Границы балкона стёрлись. Прости, если спугнул. Он сделал последнюю затяжку и потушил окурок в пепельнице на перилах. Лэйн не двигалась с места. — Дай, — сказала она неожиданно для себя. Он поднял бровь. — Что? — Сигарету. Дай одну. Он помедлил, затем достал пачку из кармана, выбил одну и протянул ей. Она подошла ближе, к самому порогу балкона, взяла сигарету. Его пальцы на мгновение коснулись её, и она почувствовала, как по её руке пробежал разряд. Он прикурил ей зажигалкой. Пламя осветило её лицо, её серьёзные глаза. Она затянулась, резко, неумело, и закашлялась. Горький, терпкий дым заполнил рот. — Зачем? — спросил он, наблюдая за ней. — Хочу понять, что ты тут находишь, — ответила она хрипло, делая ещё одну, уже более осторожную затяжку. Дым клубился между ними, смешиваясь с запахом вечера и её чистого, только что надетого хлопка. — Ничего не нахожу, — сказал он просто. — Просто стою. Думаю. О том, что теперь делать. О том, как тебя защитить от всего, включая тебя саму. Она снова затянулась, и на этот раз не закашлялась. Губы её стали влажными от дыма. Она посмотрела прямо на него. — От себя ты меня не защитишь, Каин. Я сама не знаю, кто я теперь. Он сделал шаг вперёд, сократив и без того небольшое расстояние. Его взгляд упал на её губы, на сигарету в её руках. — Я знаю, кто ты. Ты — Лэйн. Моя Лэйн. И всё. И тогда он сделал это. Медленно, дав ей время отстраниться, он наклонился и вынул сигарету из её пальцев своими губами, аккуратно зажав фильтр. Но не отстранился. Его взгляд приковал её. А потом его губы, ещё хранящие вкус табака, нашли её губы. Это был голодный поцелуй. Не в смысле страсти, а в смысле отчаяния. Это была жажда подтверждения, что она здесь, живая, тёплая, его. Он не был грубым. Он был… тотальным. Его губы двигались уверенно, властно, но с какой-то сокрушительной нежностью, которая разбивала все её защиты. Он пил её дыхание, смешанное с дымом, и сам отдавал своё — тёплое, с горьковатым привкусом. Его язык коснулся её губ, прося, но не требуя входа, просто утверждая факт близости. Она замерла, а потом ответила — неуверенно, с опаской, но ответила. Её губы размякли, приоткрылись. Она чувствовала, как дым кружится у них во рту, как его рука нашла её талию сквозь мягкую ткань футболки и притянула её ближе. В этом поцелуе не было солнечного поля из её сна. Здесь была вечерняя прохлада, горький пепел и щемящая, грешная правда. Она первая оторвалась, потому что надо было дышать. Сигарета, которую он держал в руке, почти догорела. Она взяла её из его пальцев и, не отрывая от него взгляда, потушила о перила балкона. Дым рассеялся. Между ними повисла новая, звонкая тишина. Её губы горели. Сердце колотилось где-то в горле. — Каин, — прошептала она. — Да? — его голос был низким, хриплым от поцелуя. Она сделала глубокий вдох, собираясь с духом, глядя куда-то мимо него, в багровеющее небо. — Прежде чем нам быть вместе… по-настоящему. Я хочу насладиться смертью Яна. Она произнесла это тихо, но с ледяной, хрустальной чёткостью. Не со злостью истерички, а с холодной, обдуманной решимостью охотника, наметившего цель. Каин замер. В его глазах что-то вспыхнуло — не возражение, не ужас. Скорее… понимание. И мрачное, полное согласия уважение. Он медленно кивнул. — Это не наслаждение, Лэйн. Это месть. Она отравляет. — Я знаю, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Но я хочу отравиться ею сама. Чтобы выпить эту чашу до дна. Чтобы он исчез не просто так, а потому что я этого захотела. Потому что мы этого захотели. И только после этого… — её голос дрогнул, — только после этого во мне будет место для чего-то чистого. Для чего-то нашего. Он долго смотрел на неё, а потом снова притянул к себе, но на этот раз просто обнял, крепко, по-братски и не по-братски одновременно, пряча её лицо у себя на плече. — Хорошо, — прошептал он ей в волосы. — Хорошо, хулиганка. Будем наслаждаться. Вместе. А потом… потом посмотрим, что останется от нас после этого наслаждения. Они стояли так, обнявшись, пока последние лучи солнца не угасли, и балкон не погрузился в синие сумерки. Начиналась не просто война. Начинался совместный, тёмный пир мести. И только после него они могли надеяться отыскать в пепле крупицы своего будущего.                                                                 A Minute To Breathe  Следующая неделя была похожа на погружение в другой мир, сжатую и безумно интенсивную реальность, где каждый день был отмерян не часами, а этапами плана. Дом Лэйн, обычно тихий и наполненный лишь её внутренними бурями, теперь гудел низким, сосредоточенным гулом. Воздух в гостиной, превращенной в штаб, стал густым от запаха крепкого кофе, древесной стружки от карандашей, пыли с древних книг, которые Анна достала Бог знает откуда, и тихого жужжания ноутбуков. Анна появилась на пороге на следующий же день, её лицо было бледным холстом, на котором решимость вывела новые, жёсткие линии. Слёз и упрёков не было. Было дело. Она привезла с собой арсенал: два защищённых ноутбука, стопку «чистых» телефонов-однодневок, блокноты с шифрами, понятными только ей, и холодную, безжалостную ясность ума. Её цинизм, всегда служивший ей щитом, теперь отточили до состояния хирургического скальпеля. Она копала в цифровую грязь, находила обрывки: расписание вывоза мусора из HIGH, счета за электричество на его загородные логова, тени в финансовых отчётах компаний-призраков, связанных с именем Колдмэн. Грег прибыл вечером, огромный и непроницаемый, как скала. Он мало говорил, но каждое его слово весило тонну. Он был человеком действия, тактиком, чьи руки привыкли не к клавиатуре, а к другому, более грубому инструментарию. Он осмотрел дом молча, указав толстым пальцем на слабые замки, на слишком прозрачные занавески, на непросматриваемый угол сада. Он привёз чемодан с оборудованием, выглядевшим пугающе профессионально: направленные микрофоны, миниатюрные камеры с ночным видением, сканеры частот. Их собрания проходили за большим кухонным столом, который скоро исчез под ворохом бумаг. Анна выводила на проектор схемы, сплетая паутину из привычек Яна. Грег раскладывал топографические карты, его грубый палец водил по переулкам, крышам, канализационным туннелям, ища точки контроля и отступления. Каин был статичным центром этого урагана. Он слушал, задавал короткие, точные вопросы, его мозг работал как компьютер, взвешивая риск и пользу, отсеивая эмоции. Лэйн сидела рядом с ним, её тело всё ещё было слабым, но глаза, зелёные и прозрачные, горели новым, леденящим пламенем. Она впитывала всё, как губка, переставая быть жертвой и становясь архитектором возмездия. И среди этой мрачной, кропотливой работы по планированию убийства возникали странные, тихие просветы — моменты, напоминавшие, что они всё ещё люди, а не просто инструменты мести. Грег и Анна существовали в своём собственном, молчаливом симбиозе. Однажды Анна, просидев за экраном восемнадцать часов подряд, схватилась за виски, её лицо исказила маска настоящей, физической боли. Грег, наблюдавший за ней краем глаза, молча встал, вышел на кухню. Через минуту он вернулся и поставил перед ней стакан ледяной воды и две таблетки обезболивающего. Ни слова. Просто поставил. Анна посмотрела на таблетки, потом на его невозмутимое лицо, и в её глазах, обычно таких насмешливых, мелькнуло недоумение, а потом — тень благодарности. Позже, когда она в сотый раз прокручивала запись с уличной камеры, пытаясь уловить паттерн, Грег подошёл сзади и осторожно снял с её головы наушники. Перерыв, — произнёс он своим низким, глухим голосом. Ты уже дышишь дымом от экрана. И почти что силой, но с неожиданной бережностью, вывел её на заднее крыльцо. Они стояли там, плечом к плечу, в прохладной ночной темноте, не говоря ни слова, и эта тишина между ними была не неловкой, а на удивление прочной и полной понимания. Между Каином и Лэйн за эту неделю возникла новая, немыслимая ранее близость. Она была лишена страсти, но полна тихой, абсолютной привязанности. Он следил за ней как тень, но не давящей, а защищающей. Он приносил ей гречишный чай ровно в десять вечера, клал рядом с её тарелкой самые кусочки фруктов, будил её, когда она засыпала над картами, чтобы она пошла спать по-настоящему. Однажды, во время особенно жаркого спора о методах слежки — Анна предлагала рискованную цифровую провокацию, Грег упрямо стоял на своём, требуя физического контроля, — Лэйн нервно закрутила прядь волос вокруг пальца. Под столом, скрытое от всех, крупная, тёплая ладонь Каина нашла её холодную, дрожащую руку, обхватила её целиком и крепко сжал. Он не смотрел на неё, его внимание было приковано к Грегу, но его большой палец медленно, ритмично водил по её внутренней стороне запястья, успокаивая бешеный, тревожный пульс. Она разжала пальцы, впустила его руку в свою, переплела их, и так они сидели до конца совещания, их тайный, крепкий союз став невидимой осью, вокруг которой вращался весь их мрачный план. План, подготовка и вечер ловушки План выкристаллизовывался постепенно, как смертоносный узор на морозном стекле. Они не просто хотели убить. Они хотели разобрать его. По частям. Сначала — его уверенность. Потом — его силу. И только в конце — его существование. Ключевым стало понимание, добытое Анной из самых тёмных уголков её отцовских архивов. Вампиры, особенно древние и сильные, как Ян, не просто питаются кровью. Они питаются энергией, эмоцией, жизнью в её чистом, концентрированном виде. Но есть обратная сторона: их связь с жертвой — палка о двух концах. Сильные, неконтролируемые эмоции жертвы, особенно в момент наивысшей близости (будь то укус или иная форма контакта), могут вызвать у вампира что-то вроде короткого замыкания, временной потери контроля и сверхчувствительности. Именно на это они и решили сыграть.                                                                 Реквием по мечте                 Подготовка была тотальной: · Легенда: Анна создала не аукцион, а селекцию. Легенда гласила, что могущественный, анонимный коллекционер ищет «носителя» для опасного эксперимента по продлению жизни. Разумеется, с добровольного согласия. Намёки были тоньше паутины: «чистота крови, не тронутой современными токсинами», «особая витальность, граничащая с дикостью». Слух был запущен так, чтобы он неизбежно достиг круга Яна, но выглядел как нечто от него независимое. · Локация: Особняк был не просто выбран — он был подготовлен. Грег и Каин неделю работали там по ночам. В стены были вмонтированы не камеры, а сенсоры, считывающие изменение давления, температуры, электромагнитные всплески. Пол был застелен особым ковровым покрытием, под которым скрывалась сеть из тончайших серебряных нитей — не для поражения, а для создания фонового «шума», раздражающего вампирские чувства. Вся система вентиляции была закольцована на резервуар с концентрированным экстрактом чеснока и серебряной пыли — кнопка в руке Анны могла наполнить зал этим аэрозолем, смертельным в замкнутом пространстве. · Лэйн: Её подготовка была самой сложной. Это была не игра в жертву. Это была игра в идеальную приманку. Анна наняла тренера по актёрскому мастерству (конечно, под другим предлогом). Лэйн училась контролировать каждый мускул лица, каждый блеск в глазах. Она училась дышать так, чтобы учащался пульс ровно тогда, когда нужно, училась вызывать румянец на щеках простым напряжением определённых мышц. Её диета, её сон, её медитации — всё было подчинено одной цели: в нужный момент быть не просто красивой, а сияющей. Сияющей такой чистой, неистовой жизненной силой, что у вампира, смотрящего на неё, должно было перехватить несуществующее дыхание. · Грим и костюм: В день «аукциона» над ней работали визажист и стилист, также посвящённые лишь в малую часть правды. Они сделали её не гламурной, а естественно-ослепительной. Кожа сияла здоровьем, глаза подчёркнуты так, чтобы казаться ещё больше, ещё прозрачнее. На ней было платье цвета сгущённых сумерек, простого кроя, но сшитое из ткани, которая при движении переливалась, словно живая кожа. На шее — тот самый серебряный кулон с камерой. Но главное — на её ключицы, запястья и щиколотки нанесли специальный, невидимый гель. При определённом освещении (которое давали скрытые УФ-лампы) он начинал мягко светиться, очерчивая её силуэт нимбом холодного света, подчёркивая уязвимые для укуса места. Вечер. Когда Ян вошёл в зал, его тонкие ноздри чуть дрогнули. Всё было… слишком правильно. Слишком по его вкусу. Томная музыка, приглушённый свет, пахло старыми книгами, дорогим коньяком и едва уловимой, волнующей тревогой. Его рубиновый взгляд скользнул по гостям — подставным лицам, безупречно сыгранным Анной, — и остановился на ней. На Лэйн. Она стояла у камина, слегка отвернувшись, будто рассматривая картину. И в этот момент, будто почувствовав его взгляд, она медленно обернулась. И он увидел.                                                    Woodkid - «Run Boy Run» Это была не та сломленная, обескровленная девушка с Мёртвого озера. Это было существо из его самых сокровенных, запретных фантазий. Она цвела. Сияла изнутри таким мощным, таким вкусным потоком жизни, что у него инстинктивно обнажились клыки, лишь на мгновение, прежде чем он снова взял себя в руки. Её кожа светилась персиковым румянцем, глаза, огромные и яркие, казалось, впитали в себя весь свет в комнате. Она была пугающе, невыносимо красивой. И здоровой. Полной сил, которые так и просились, чтобы их выпили. Их взгляды встретились. Лэйн слегка ахнула, будто от неожиданности, и по её щекам, шее, даже ключицам разлился тот самый, настоящий румянец смущения. Она потупила взгляд, но потом снова подняла его на него. И в её зрачках, в этой зелёной глубине, он прочитал не страх. Он прочитал нечто, от чего его ледяное сердце, казалось, сделало один тяжелый, забытый удар. В её взгляде читалось ожидание. Нетерпеливое, жадное, почти приглашающее. «Ну же,» — говорили её глаза. «Я здесь. Я для тебя. Я твоя. Возьми меня. Укуси. Поцелуй. Сделай со мной всё самое ужасное и самое прекрасное, на что ты способен. Я не убегу. Я жду.» Это был гипноз. Чистейший, незамутнённый вызов, смешанный с обещанием такого наслаждения, перед которым меркли все его прошлые «трапезы». Он видел, как её грудь учащённо вздымается под тканью платья, как пульсирует жилка на её шее, прямо под тем местом, где он оставлял свои метки. Она была его самой совершенной, самой желанной мечтой, стоящей прямо перед ним. Он сделал шаг вперёд. А потом ещё один. Его магия, его аура, сгустились вокруг, пытаясь окутать её, взять под контроль, как он всегда делал. И она поддалась. Её веки дрогнули, взгляд стал томным, слегка затуманенным. Она была приворожена. Идеально. Он уже был в двух шагах от неё, его рука тянулась, чтобы коснуться её щеки, его губы чувствовали уже мнимую сладость её крови, когда Анна в фургоне нажала кнопку. Свет погас, сменившись на ядовито-фиолетовое ультрафиолетовое сияние. Стены вспыхнули кошмарным лабиринтом. Воздух завибрировал от серебряного «шума». Его мир, его уверенность, его контроль — всё это треснуло в одно мгновение. А Лэйн, всё ещё стоявшая перед ним, в этом инфернальном свете, вдруг улыбнулась. И в этой улыбке не было ни смущения, ни томления. Была ледяная, безжалостная ярость и торжество охотника, видящего, как зверь наконец ступает в капкан. Только тогда он понял. Это была не мечта. Это был кошмар, который она для него специально сшила. И он уже был в самой его гуще. В гуле ультрафиолетового ада, под сводами, испещрёнными светящимися рунами, Ян замер. Это была не просто ловушка. Это была карикатура на его собственную эстетику, вывернутая наизнанку и направленная против него. Ярость в его глазах погасла, уступив место холодному, почти клиническому анализу. Он оценивал углы, дистанции, искажающее восприятие свечение. — Браво, — его голос прозвучал в оглушительной тишине зала, ровный и чистый, как всегда, но в нём теперь звенела сталь. — Прекрасная мизансцена. Ты режиссировала, Лэйн? Или твой верный пёс? Он не смотрел на Каина, который материализовался из тени у дальней колонны. Он смотрел только на неё. Лэйн стояла неподвижно. Светящийся нимб вокруг её тела в УФ-лучах делал её похожей на призрака. Её лицо было спокойным. — Я лишь поставила декорации, — ответила она тихо. — Сценарий написал ты сам. Каждой своей ложью. Каждым укусом. Ян сделал шаг вперёд, игнорируя сковывающий дискомфорт. Он был всё ещё невероятно быстр, всё ещё смертельно опасен. — И какой же финал у этой пьесы? — он улыбнулся, и это было самое страшное — улыбка полного, леденящего понимания. — Финал, который ты заслужил, — сказала Лэйн. И из складки платья она извлекла шип. Длинный, выточенный из тёмного, отполированного дерева, с каплей жидкого серебра на острие и тончайшей инкрустацией вдоль всей длины. Произведение искусства. Смертельное и прекрасное. — Обсидиан, рябина, семь ключей, — пояснила она, поворачивая его в руках. — Говорят, этого хватит, чтобы усыпить самого древнего из вас. Не убить. Уснуть. Навсегда. Ян перестал улыбаться. Он смотрел на шип с изумлённым восхищением. — Изысканно, — прошептал он. — Ты узнала мою слабость. Не к серебру. К… красоте распада. — Ты научил меня ценить эстетику, — кивнула Лэйн. Она приблизилась. Теперь их разделял всего шаг. — И я хочу, чтобы твой конец был прекрасен. В… принятии. Она подняла шип, острие направлено на его грудь. — Ты говорил, что любишь меня, — её голос дрогнул. — Если это была хоть капля правды… подари мне эту красоту. Как последний, самый изящный поцелуй. Ян стоял, не двигаясь. Он смотрел то на шип, то в её глаза. Время остановилось. — Ты требуешь капитуляции, — наконец сказал он. Его голос был усталым. — Самой полной. — Я прошу искупления, — поправила его Лэйн. — Я предлагаю выход. Красивый выход. Он улыбнулся. Печальной, невероятно человеческой улыбкой. —Когда ты успела стать сильной.?Сильнее моей жажды, моей тоски, моего проклятия.                     Max Richter - «On the Nature of Daylight» Он сделал последний, крошечный шаг навстречу. Острие коснулось ткани его костюма. — Любил ли я тебя? — он задумался, глядя куда-то поверх её головы. — Да. Как только может любить пустота — страстным, уничтожающим голодом по свету. И это… самая красивая часть этой истории. Он перевёл взгляд на неё. — Но перед тем, как ты сделаешь это… позволь мне одно. Последнее. Не укус. Не владение. Просто… прощание. Он не ждал разрешения. Он просто медленно, давая ей время отпрянуть, наклонился. Его руки не касались её, оставаясь по бокам. Но его губы приблизились к её губам. Лэйн замерла. Сердце бешено колотилось, но она не отстранилась. Прощальный поцелуй не был похож ни на один из предыдущих. В нём не было ледяной власти, не было яростной страсти, не было даже той показной нежности, что была у озера. Этот поцелуй был… лёгким. Как прикосновение осенней паутины к коже. Его губы, всегда такие холодные, сейчас казались просто прохладными. Они едва коснулись её, задержались на мгновение — без движения, без давления. Это было не взятие, а отдача. Отдача последнего, что у него оставалось от человечности — памяти о том, как это, быть близким, не причиняя боли. Он вдыхал её запах в последний раз, и в этом вдыхании была вся его вечная тоска по жизни, которую он мог только потреблять, но никогда не разделить. Он отстранился раньше, чем она успела среагировать. В его рубиновых глазах, так близко, она увидела не пустоту, а бесконечную, вселенскую грусть. — Спасибо, — прошептал он так тихо, что это было почти движением губ. — За то, что в конце… ты позволила мне почувствовать что-то, почти похожее на мир. Затем он распахнул руки в стороны, в жесте полного доверия и surrender. Он подставил грудь. — Теперь делай, Лэйн. Сделай это красиво. Слёзы, наконец, хлынули из её глаз, застилая всё. Но её руки, обхватившие шип, не дрогнули. Она вдохнула, собрала в кулак всю свою боль, всю ярость, всю странную благодарность и эту новую, щемящую жалость. — Спи хорошо, Ян, — выдохнула она сквозь слёзы. — И пусть твои сны будут полны солнечного света. И она вонзила шип. Движение было плавным, почти нежным. Тёмное дерево вошло глубоко. Капля серебра коснулась его сущности. Тело Яна вздрогнуло не от боли, а от тихого шока угасания. Он не закричал. Он выдохнул — долгий, чистый звук. Его глаза потемнели, но смотрели на неё. С пониманием. С благодарностью. Он медленно, грациозно, опустился на колени. Лэйн, всё ещё держа шип, опустилась вместе с ним, пока он не оказался перед ней. — Вот и… спектакль… окончен, — прошептал он чужим, далёким голосом. Его взгляд потерял фокус. — Какая… красивая… кульминация… И какой… нежный… финальный аккорд… Его тело начало терять форму, рассыпаясь на миллионы сверкающих в УФ-свете пылинок, похожих на хрустальную пыль. Шип с глухим стуком упал на пол. Облачко серебристого пепла секунду вилось в воздухе на том месте, где только что был он, а потом рассеялось. Лэйн сидела на коленях, глядя на пустоту. На её губах всё ещё горело призрачное ощущение того последнего, лёгкого, прощального прикосновения. Оно было слаще и горше любой боли, которую он ей причинил. Каин подошёл, опустился рядом, не говоря ни слова, просто обнял её за плечи. Она повернулась к нему, спрятала лицо в его шее, и всё, что осталось от её силы, вылилось в беззвучные, сотрясающие рыдания. Рыдания по нему. По себе. По той красивой, страшной, невозможной симфонии, что только что отзвучала в тишине. На полу лежал лишь одинокий, чёрный, прекрасный шип. Последняя нота в песне вампира. Им самим сочинённой и им самим же, с её помощью, достойно завершённой.