Эхо на восьмом этаже

Снов осколки — ALEXSEEV Первая неделя после опубликования поста прошла в режиме механического выживания. Он запретил себе плакать — слезы казались ему слабостью, которую он не мог себе позволить, пока Савельев дышал ему в затылок. Но тело предавало его: руки дрожали, когда он насыпал корм котам, а привычный вкус кофе казался пеплом. Жизнь в квартире превратилась в странную смесь военного бункера и студенческой общаги. Позов подошел к роли телохранителя с пугающим энтузиазмом. Каждое утро начиналось с ритуала: Дима подходил к входной двери и, затаив дыхание, прислушивался к шорохам в подъезде, прежде чем выскочить за хлебом. — План «Бутерброд», — шептал он, возвращаясь и защелкивая все три замка. — Шаст, я проверил: на лестничной клетке между третьим и четвертым окурки не наши. Либо сосед начал курить «Парламент», либо у нас хвост. Кухня, где еще недавно Арсений заваривал свой безупречный черный кофе, теперь была заставлена упаковками сублимированной лапши и банками энергетиков. Дима пытался «поддерживать боевой дух», готовя завтраки. Это выглядело эпично: он стоял у плиты в своем неизменном жилете поверх пижамы, переворачивая яичницу хирургическим зажимом (потому что лопатку Антон куда-то задевал). — Ешь, — Дима ставил перед ним тарелку. — Тебе нужны углеводы для генерации ярости. Антон ел, глядя на пустой стул, на котором обычно сидел Арсений. Он ловил себя на том, что подсознательно ждет, когда он сделает замечание о «недопустимости использования медицинского инструментария в кулинарии». Тишина в квартире была прерывистой. Она состояла из гула холодильника, сопения Димы и постоянного, сводящего с ума скрежета — это Лермонтов раз за разом подходил к дивану, где спал Арсений, и копал лапами подушку, пытаясь найти его запах под слоем пыли и диминых вещей. — Он вернется, мелкий, — бормотал Дима, пытаясь отвлечь кота куском колбасы. — Он просто ушел в глубокий ретрит. Как Оби-Ван Кеноби, только в сером пальто. Антон уходил в ванную, закрывался на щеколду и просто стоял, прислонившись лбом к холодному кафелю. Он чувствовал себя так, будто его разобрали по кирпичику, а потом сложили заново, но забыли вставить несколько важных деталей. Ему не хватало даже его холодного «Шастун». Эта фамилия, произнесенная его голосом, была его якорем, а теперь он дрейфовал в открытом море. Работа стала его единственным спасением. Антон оккупировал обеденный стол, превратив его в операционный зал. Карты поймы реки, схемы грунтовых вод и распечатки тендерных документов Савельева лежали слоями, как геологические пласты. Он работал с маниакальной тщательностью. Каждый раз, когда он ставил точку в расчетах, он закрывал глаза и представлял, как Арсений склоняется над его плечом. «Слишком эмоционально, Шастун. Уберите прилагательные, оставьте только цифры. Цифры невозможно оклеветать». — Я знаю, Арсений Сергеевич, — шептал он в пустоту комнаты. — Я убираю. Он начал видеть его правки там, где их не было. Ему казалось, что воздух в комнате до сих пор хранит структуру его мыслей. Он перечитывал свои старые работы, которые он проверял, и только теперь, в этой звенящей пустоте, начал понимать истинный смысл его замечаний. Он не просто учил его архитектуре. Он учил его выживать в городе, который пожирает слабых. Он уже слишком засиделся дома, пора бы сходить в Универ. В конце концов Макаров его ждет.