Инклюзия

— Мне страшно, страшно до ужаса! — Прокричал Дерви, дыхание сбилось в короткие, резкие вздохи. Ни слов он не слышал, ни того, что происходило вокруг. Разум остался в том немом ужасе, который отражался в его взгляде уже точно пару тройку лет. Что могло спровоцировать очередной триггер хрупкой нервной системы, открыв дверь в пропасть изломанной годами страданий психики? Было уже неважно. Власть была уже в руках чужого, совсем незнакомого чудовища. Одна секунда, вторая. ЩЕЛЧОК. Это у него в голове, или... Звук пощечины эхом отозвался с гулким всхлипом в собственных ушах. Боль на щеке, что теперь горела. Мир снова сузился до лица брюнета, взгляд которого был не менее безумным. Слова, словно сквозь толщу воды доходили до него более оглушающе, подавляя страх и загоняя его в ту клетку, из которой он только что выбрался. — Соберись, ебаный баран! Или захотелось откинуться на автомагистрали, жалкая тварь? — вышло шипящим звуком, звуча так нехарактерно для Хица. Может он совсем не знал своего друга, но такого тона он не слышал у него никогда. Тишина после удара была не тишиной — это был вакуум. Глухая, вязкая пустота, в которой исчезали звуки, смыслы и даже собственное дыхание. Всё существовало как будто через слой стекла: и лицо Хица, и свет фар где-то сбоку, и собственные руки, дрожащие, чужие, не его. Зрачки Дерви расширились, мир раздвинулся, но не наружу — внутрь. Вглубь. В ту черноту, где не было ни времени, ни форм, ни причин. Только ощущение падения, бесконечного, бездонного, словно пол под ногами был иллюзией всегда, просто сейчас кто-то напомнил об этом. Щека пульсировала, но боль была вторична. Настоящее жжение жило глубже; под кожей, под мышцами, под самим сознанием. Там, где страх не имел названия, но имел вес. Тяжёлый, липкий, как смола. Он стекал по нервам, заполняя грудную клетку, делая вдохи короткими, рваными, механическими — не человеческими, а рефлекторными, животными. Голос Хица больше не звучал как голос. Это был шум. Давление. Вибрация, которая ломала структуру мыслей, превращая их в обрывки: беги стой опасно поздно ты уже здесь Мир снова сузился, но теперь не до лица — до точки. До одного-единственного ощущения: что границы между «я» и «не я» больше не существует. Всё смешалось. Его страх — не его. Его дыхание — не его. Его тело — не его. Он будто стал чем-то, что просто реагирует, без личности, без памяти, без истории. И в этом распаде вдруг возникла пауза. Микроскопическая. Трещина не в его разуме, а в мире. Хиц замолчал. Но это было страшнее крика. В его взгляде больше не было ярости — только странное, холодное, почти клиническое спокойствие. Как у врача перед разрезом. Как у палача перед жестом. Он не отступил. Не приблизился. Просто стоял. И в этой неподвижности было больше угрозы, чем в любом насилии. Фары машины, проезжающей мимо, на секунду осветили их обоих — рваным, неестественным светом. В этом свете Дерви увидел себя отражённым в глазах Хица — и не узнал. Там не было человека. Там было что-то пустое. Полое. Как оболочка, из которой вынули смысл. На секунду ему показалось, что перед ним не Хиц. Или Хиц, но из другого воспоминания. Или вовсе не человек. — Ты ведь помнишь, — прошипел тот тише, почти ласково, и от этого стало хуже. — Ты всегда всё помнишь. Даже то, чего не было. Скрежет внутри. Не звук — скорее, смещение. Будто реальность сделала шаг в сторону, оставив его в месте, которое не предназначалось для живых. И в тот же момент он понял что-то. Страшно не то, что с ним происходит. страшно то, что он больше не понимает, где это происходит — в реальности или в себе. Потому что граница исчезла. Потому что триггер был не событием. Не словами. Не болью. А воспоминанием, у которого не было формы, но было присутствие. Как будто это был не срыв — а возвращение в его настоящее состояние. И всё, что было «нормальным», оказалось лишь долгой, самообманчивой паузой.

Заткнись.