Я без тебя не смогу

Ты мой. И только мои следы имеют право быть на твоей коже.

— Ты опять говорил о нём, — голос звучит жёстче, чем обычно. Не повышенный, но в этой ровности сквозит неподдельное раздражение, которое Ким давно перестал прятать. Стеклянный лифт мягко закрывает свои двери, отражая их обоих в зеркальных стенах: два силуэта, слишком близко стоящие друг к другу, но будто разделённые чем-то невидимым. — О чём ты? — Порче лениво поворачивает голову в его сторону, не сразу, с открытым безразличием. Большим пальцем он нажимает на кнопку их этажа, чуть дольше, чем нужно, словно выигрывая время. — Макао. Ким едва дёргает челюсть. Это движение почти незаметно, выработанная привычка человека, который годами учился не выдавать эмоций. Но Че замечает. Всегда замечает. Уголок его губ непроизвольно ползёт вверх, складываясь в тонкую, насмешливую ухмылку. Он и вправду недавно всего лишь между делом вспомнил о том, что Макао должен гореть в аду после всего, что случилось. — Не понимаю, о чём ты говоришь, — совсем незаинтересованно. Лифт тихо звякает, объявляя этаж. Двери разъезжаются в стороны, выпуская их в длинный, безликий коридор, пахнущий дорогим ковролином и чистящими средствами. Порче выходит первым, не оглядываясь. Ким следует за ним тёмной, нависающей тенью, отставая на полшага. Он сверлит спину Че взглядом, будто стремится выведать то, что скрыто за мыслями. Порче чувствует кожей, что воздух между ними сгущается, натягивается, как струна, готовая лопнуть от одного неосторожного слова. — Что между вами было? — Ничего, — отвечает рвано. — Ты можешь уже успокоиться и не трахать мне мозг? Бесишь, — Че демонстративно закатывает глаза, хоть Ким этого и не сможет увидеть. Но знает, тот чувствует это по ускоренному шагу и нарочитой дерзости в голосе. Мимо проходит миловидная горничная с аккуратно собранными в пучок волосами. Она явно робеет перед обоими постояльцами от напряжения, искрящегося в воздухе между ними. От тёмного взгляда Кима, от окутавшей его злости, что заставляет покалывать кончики пальцев. Ещё сильнее она розовеет всем лицом, когда Че оборачиваясь вполоборота, ловит её взгляд, подмигивает играючи и шлёт воздушный поцелуй. Конечно, на глазах Кима. Кимхан не останавливается. Не окликает, не делает замечаний. Просто на секунду прикрывает глаза и сжимает челюсть так, что под кожей судорожно дёргается мышца. Руки складывает в кулаки до побеления костяшек, наверняка представляя, как эту язвительную ухмылку стирает с лица Порче, не оставляя и следа. — Слышал, вы весело проводили время в бассейне пентхауса. Че ощущает в его голосе угрожающие нотки, он становится объёмнее. Окутывает собой, неровной густой дорожкой затекая в уши, точно кровь. Порче не знает, вызвано это его выходкой или именем, произнесённым раньше. О, Ким всегда разговаривает так, когда ему что-то не нравится. — Это неправда, — Порче толкает массивную дверь в номер, подставив ключ карту, — и было давно, — он оборачивается через плечо, уже внутри, бросая слова лениво: — Я ненавижу его всей душой. Тебе этого недостаточно, чтоб перестать вести себя как псина ревнивая? Ким столбенеет на пороге всего на долю секунды. Этого хватает, чтобы воздух стал неприятно давить грудь. На загривке внезапно вспыхивает жар, словно по нему прошлись током. Он слышит собственное сердцебиение странно глухое, навязчивое. Чувствует, как напрягаются плечи, как пальцы непроизвольно сжимаются. Между ними возникает что-то почти осязаемое. Вибрация, от которой хочется сделать шаг назад и одновременно невозможно от неё убежать. — Значит, было? — не спрашивает даже, а произносит так, словно это неоспоримая истина. Че, кажется, что сейчас он мог бы взорваться. Выпустить бесов, наорать так, что в собственных ушах будет звенеть противно. Внутри всё ходит ходуном, злость скребёт изнутри острыми когтями, смешиваясь с усталостью, от которой сводит плечи. — Меня выматывает этот идиотский разговор. Если хочешь продолжать, можешь поразвлекаться с зеркалом. Я в душ. Че разворачивается показушно, делая шаг в сторону ванной, будто этим движением можно поставить жирную точку в их диалоге. Но уйти дальше прихожей ему не дают. Грубый рывок, и жёсткая мозолистая ладонь хватает несдержанно за шею, пальцы впиваются в оставленные ранее синяки. Голова ударяется о поверхность стены несильно, но так, чтобы в висках вспыхнула тупая, вязкая боль. Воздух застревает где-то посередине вдоха. — Ты чё, ёбнулся в край? — вырывается у Че жалкое, срывающееся. Он пытается придать голосу грубости, но выходит только этот его проклятый певчий надлом, выдающий всё с потрохами. — Отпустил меня живо! Сзади прижимается крупное тело, горячее, давящее, не давая и мысли допустить о побеге. Вжимается с такой силой, что болью сводит всё нутро. Че предпринимает попытку сбросить его руки, этим вызывая лишь стрельнувшую боль в мышцах. Но Порче не страшно. Перестало быть страшно ещё тогда, в Таиланде, когда Порша на его глазах пристрелил Кинн. После моря крови страх выгорает, оставляя лишь пепел. Остаётся только память и злость. Да и они уже притупились. — Трахал тебя мой милый кузен? Скажи мне, — ядовитым змеем шипит в самое ухо, прикусывая мочку с силой. Не случайно, точно зная, где чувствительнее всего. Следом зубы находят и свежий засос на шее, вынуждая Порче сжаться и жалобно пискнуть. Че вздрагивает, но не от боли. От прошибающей разрядом волны гадкого наслаждения. — Может, он был не один? Три, пять, десять, — мечтательно мурлычет Порче, еле раскрывая непослушные губы. Тяжёлое дыхание обжигает кожу краснеющей шеи и щеки. — Знаешь же, сколько лет прошло перед тем, как ты меня похитил? — нарочито медленно и мягко. Ходит по самому острию ножа и все равно не останавливается. Он знает, что делает. Также как и знает, что Ким тоже это знает. Кимхан мог бы убить, не моргнув и глазом. Задушить мучительно нерасторопно, чувствуя, как под пальцами пульс срывается, превращаясь в хаотичную дрожь. Оставить валяться в собственной крови, также бесполезно и тихо, как валялись многие до него. Мог бы засунуть дуло своего глока в рот, раздвинуть губы пальцами, и без зазрений совести, которой у него, впрочем, нет, нажать на спусковой крючок. Как он сделал это с Вегасом. И Кимхан хотел бы это сделать. Чёрт возьми, правда хотел бы раз и навсегда избавиться от этой треклятой проблемы, от навязчивого бельма на глазу, которое не даёт моргнуть спокойно. От имени, от лица, от присутствия, которое давит где-то под рёбрами, впиваясь в лёгкие и мешая дышать. Знает, что именно он собственноручно обрёк себя на это страдание, сам затянул тугую петлю на своей шее. Мысль вспыхивает и тут же гаснет, но осадок остаётся. Ким не пугается собственных фантазий. Он привык к ним. Слишком часто думал о том, как глаза Порче закатываются, а губы жалко раскрываются в последнем вдохе. Оба обезумели за то время, что провели порознь. Но причиной стала не эта тоскливая разлука, которая лишь по началу казалась сопливой, трогательной, по-детски наивной, будто они умели по-другому. Реальность же оказалась куда безжалостнее. Ах, Порче отлично помнит тот день — он, зарёванный и униженный, с горящими щеками и дрожащими пальцами, смотрит вслед удаляющемуся Киму, который безжалостно воткнул нож ему в грудь. Смотрит, пока тот не исчезает в салоне своей машины. Проклинает даже не его. Только лишь себя. И своё тупое, глупое, ненавистное сердце. Помнит и жгучую пощёчину в том клубе, от которой потом огнём горела его же рука, точно наказывая. А потом всё это стало так неважно. Стало неважно, когда его похитили в первый раз, Порче и не помнит, когда это случилось впервые. Эти моменты слились в одно длинное, липкое «прошлое». Наверное, Че скажет, что быть украденным Кимом было актом милосердия, снисхождением со стороны ёбаной жизни, по сравнению с той мясорубкой, в которую он попал в плену у якудз. Воздух свистел, рассекаемый дубинками. Каждый удар вырывал клочья волос и, может, кожи, разбрызгивая их по бетонному полу, уже липкому от старой крови. Его лицо, то самое, над которым когда-то вздыхали окружающие, перестало быть лицом. Пульсирующая масса разорванной плоти, из которой торчали осколки разбитого стекла. Уроды не скупились на использование простых кулаков, в дело шло всё: от молотков до ножей разного размера. Тупой стук по коленным чашечкам, хруст, а потом холод лезвия, входящего не для смерти, а для тщательного, хирургического вскрытия, для принесения мучительной боли на границе со смертью. Запах палёной плоти и его собственного крика, когда раскалённое шило касалось тела. Сломанные, вывернутые под неестественными углами пальцы казались детской шалостью на фоне того, как его рёбра, одно за другим трескались. Порче не просто молил о смерти. Он выл ей навстречу, захлёбываясь кровью, стекавшей из разорванных губ. Он предлагал богам и демонам свою душу в обмен на чёрную, окончательную пустоту. Но они были глухи. Его тело упрямо боролось, заставляя прочувствовать каждый ожог, каждый осколок боли. Смерть была привилегией. Его успели спасти быстро, но этого времени хватило, чтобы на нём не осталось живого место. Боль въелась под кожу, стала фоном, привычным шумом, от которого уже не хотелось бежать. А потом это случилось ещё раз и ещё. Че перестал спрашивать, почему их жертвой раз за разом становится именно он. Следом случился Порш. — Что, Кинн? — он выплюнул на начищенный ботинок Кинна сгусток крови и слюны. — Не хватает духу? Руки запачкать боишься? — голос источал ту самую дерзость, которая всегда выводила Кинна из себя. Запах пыли, оружия и парфюма, которым злоупотреблял Порш, смешивался в удушливую ядрёную смесь. Порче, пригвожденный к полу парой крепких рук, не мог пошевелиться. Он мог только смотреть. Его мир сузился до пространства между расплывчатыми фигурами: братом и человеком, который когда-то называл себя семьёй. Порш стоял на коленях. Его идеальный пиджак был порван в клочья, свисал лохмотьями. Одна скула пылала багровым кровоподтеком, но в глазах мерцал всё тот же яркий огонь вызова, упрямый, безрассудный. Кинн не ответил. — Порш, — вырвалось у Порче хриплым шепотом, которого никто не услышал. Кинн поднял пистолет, не спеша. Дуло коснулось влажного от пота и крови лба Порша, прямо между бровей. Тот замер. Насмешка в его глазах дрогнула всего на мгновение, но Порче это заметил. Она уступила место животному, оголенному осознанию. Брат увидел в глазах Кинна то, что не видел никогда за все годы брака: совершенную, бездонную пустоту. Звук выстрела в замкнутом пространстве не был громким. Получился глухим, будто сам не хотел быть услышанным. Тело Порша дернулось раз, коротко, как от удара током, и завалилось на бок. На кафеле за его головой расцвела небольшая, аккуратная алая лужа. Но Кинн не опустил руку. Он выстрелил ещё раз. В грудь. Ещё. В живот. С каждым новым выстрелом Порче вздрагивал всем телом, как будто пули входили в него, а не в уже бездыханное тело брата. Тишина после последнего выстрела была оглушительной. В ней стоял только едкий запах пороха, перебивающий духи, которые совсем недавно казались неуместно сладкими. Кинн наконец опустил руку. Он медленно, с щелчком, снял пустой магазин, вставил новый и убрал пистолет в кобуру. Только потом он повернулся и посмотрел на Порче. Его глаза были все теми же. Тёмными, непроницаемыми, чистыми от любой эмоции. В них не было ни торжества, ни сожаления, ни даже удовлетворения от выполненной работы. — Уберите это, — голос Кинна прозвучал ровно, будто он отдавал будничное распоряжение. — И отвезите Порче к Вегасу. Руки, державшие его, ослабли. Мир снова начал расширяться, но возвращаться в него не хотелось. После этого дня в Порче навсегда что-то умерло. Вегас не стал для него тираном, хотя местами был слишком на него похож. Не ограничивал в походах в клубы каждый день, хоть до утра, отпускал без лишних вопросов — знал, что сбежать не получится. Не орал за постоянный запах алкоголя в его комнате, не читал нотации, не изображал заботу. Просто существовал рядом, надоедливо напоминая, что Порче обречён. Че смирился. Это казалось проще, чем бороться. Осталось лишь вконец прохерить свою жизнь и сдохнуть от передоза в каком-нибудь притоне. Он не строил планов, не загадывал сроков. Просто жил. С постоянным желанием умереть. Но ему не позволили. Появился Ким. Без предупреждений и драматических, разрывающих душу речей. Просто возник, как всегда там, где его не ждали и где он был нужнее всего, Че только потом стыдливо признался себе в этом. Бесцеремонно взял не сопротивляющегося Порче за руку. Крепко, уверенно, сразу дав понять, что возражения не принимаются. Провёл мимо бездыханного тела Вегаса. Че почти не взглянул на него из-за усталости, но точно знал, тот выглядит паршиво. Смерть никого не украшает, особенно тех, кто и при жизни был сломан. И Ким вывел его через главный ход. Не оглядываясь, не давая времени передумать, Порче и не был на это способен в тот момент. «Хуже не будет». Хуже и вправду не стало. Разве что тяжелее. Совсем чуть-чуть. И, неожиданно, свободнее. Когда они уехали из страны, когда оставили позади болезненное прошлое, позволив перестать себе вариться в его липком пекле. Порче никогда не задавал вопросов, Ким тоже. Молчание было их негласным договором. Случилось — значит, так было нужно. Однажды Ким всё же рассказал. Рассказал, что самолично пристрелил тех, кто посмел прикоснуться к его Порче и навредить ему. А потом и тех, кто не прикасался. Просто потому, что в какой-то момент этого стало мало. Потому что хотелось омыть пальцы в чужой крови. Сболтнул между делом, словно это не имело никакого значения. Чтобы не заострять внимание, но Че запомнил. А потом спонтанный, но страстный секс на парковке. Без слов, без мыслей, как способ убедиться, что они всё ещё живы после пережитого. Дальше побег от «друзей» Кимхана, закончившийся ссорой: громкой, грязной, с брошенными в лицо обвинениями. А затем и бурное примирение, не менее отчаянное, чем сама ссора. Никаких признаний. Никаких обещаний. Им это было не нужно. За них всё сказала сама жизнь. — Что ты несёшь? — рычит Ким, пока хватка на шее становится сильнее, лишая кислорода. Щека неприятно царапается о неровную поверхность стены, наверняка оставляя следы. — Зачем это делаешь со мной? — Разве не тебе было интересно, что со мной делал Макао? — хитрая улыбка трогает его губы. В глазах Порче, несмотря на боль, пляшет дерзкий, отравляющий огонёк. — Блядливая сука, — вырывается у Кима прерывисто. Этих двух слов хватает, чтобы Че звонко, почти истерично рассмеялся. Звук получается нервным, обрывающимся на полувздохе. Но смех замирает в горле, превращаясь в короткий выдох, когда его толкают в комнату. Не церемонясь, со всей безжалостностью. Швыряют на пушистый ковёр цвета старой крови с такой силой, что колени бьются о пол. Резкая лава боли тут же расходится по ногам. Точно будут синяки, новые фиолетовые отпечатки на коже. А на его теле их не счесть. И все, оставленные одним лишь Кимом поверх старых шрамов. Порче соврал бы самому себе, если бы сказал, что не рассматривает каждую отметину. Прежде чем Че смог бы отползти или подняться, спину придавливает чужой ботинок. Тяжёлый, с жёсткой подошвой. Он вжимает его в пол, выбивая из лёгких последний воздух. Одно неаккуратное движение, и тело от боли сводит. Порче хрипит, пытаясь вдохнуть под этим весом. Над ним раздаётся задумчивый, полный сарказма голос: — Десять… И как твоя дырка после этого всё ещё такая узкая? — слова, полные притворным изумлением. Че сжимает кулаки, пытаясь не стонать, дыхание сбивается, сердце бешено колотится. Но он не поддаётся полностью. Ярость в чужих словах, на которую Порче отвечает своей излюбленной отравой. Он поворачивает голову, насколько позволяет его положение, и выплёвывает зло, захлёбываясь словами: — Главное, чтоб тебе нравилось трахать такую потаскуху, уёбок. Провокация срабатывает. Лакированный ботинок перетекает с его спины на щёку, но Порче всё ещё не может пошевелиться, точно его парализовало. Теперь обувь давит на скулу, вдавливая кожу и мышцы в кость, неловко смещая челюсть. И Че коротко, сдавленно стонет. Совсем невольно. Не крик, а скорее выдох той агонии, в котором, к его собственному отвращению, проскальзывает что-то ещё. Призрак желания, вспыхнувший от этого грубого, абсолютного доминирования. В глазах, невидящих от давления и боли, всё ещё тлеет тот самый вызов, но теперь в нём читается и предвкушение. Такое невозможно тёмное, неизбежное, к которому они оба, в глубине души, так отчаянно стремятся. — Я заставлю тебя забыть, — понижает голос до шёпота, но Порче слышит так, словно произносит Ким в самое ухо. Обещание вбивается острыми гвоздями в голову, раскалывая её на части. — Оттрахаю так, что думать не сможешь. И вспоминать, — томно, от сдерживаемой ярости и чего-то голодного, ненасытного. — Что? — выдыхает Порче, еле собирая буквы в слова. Сознание плывёт, затуманенное адреналином и этой проклятой, знакомой слабостью в коленях. — Забыть. Чужие. Прикосновения. Не мои. — чеканит Ким. У Порче мозг окончательно отключается, когда его грубо ставят на колени. Руки Кима, сильные и безжалостные, выворачивают суставы, принуждая к покорной позе, не разрешая уйти. Тело ноет, он уверен, на лице уже полыхает багровый, отчётливый след от обуви. Мыслей связных нет. Только чужая знакомая до осточертения жестокость, и… предательское пламя собственного желания, разгорающееся внизу живота. — Отпусти, — звучит ничтожное. Знает, что сбежать ему никто не позволит. — Ты так мило пытаешься делать вид, что тебе это противно. Строишь из себя целку, а самого… — умолкает, чтобы наклониться к лицу и обдать губы жарким дыханием. — Самого трясёт. Мелкая, предательская дрожь, которую не скрыть даже в полумраке комнаты. Она идёт из глубины, сотрясает рёбра, выдаёт каждый вдох. Кончики пальцев ледяные, а под кожей бегут мурашки. Тело не слушается, прикованное не только хваткой на шее, но и этой унизительной, всепроникающей рябью, которую он не в силах контролировать. Ширинка расстёгивается одним уверенным, небрежным движением. Треск молнии рвёт тишину. Его взгляд против воли прикован к освобожденной, возбужденной плоти, во рту собирается вязкая слюна. Че чувствует на себе тяжелый, оценивающий Кима. Собственнический, одержимый. Это заставляет кровь бежать быстрее, ударяя в виски горячим стуком. Он дёргает опухшей губой в притворном омерзении, пытаясь сохранить маску презрения, но молчит. Молчит, пока жёсткие, мозолистые пальцы не впиваются ему в челюсть, смыкаясь с обеих сторон, и с непререкаемой силой не заставляют открыть рот. — Зубы убрал, — сверлит глазами, его тёмные зрачки расширены, в них горит вулкан настоящего обладания. Порче подчиняется слепо, даже как-то машинально, бездумно. Глупая, мстительная мысль об откушенной плоти прокатывается где-то на задворках сознания, но тут же тонет в омуте покорности, той самой, что стала для него и тюрьмой, и наркотиком. В рот берёт неспешно, пытаясь сохранять иллюзию контроля, но это длится недолго. Спутанные, мокрые от пота волосы хватает кулак и насаживает до упора одним властным, жестоким движением. Головка с нажимом упирается в глотку. Горло судорожно сжимается, и Че давится, кашляет, тело изгибается в мучительном спазме. Он сжимает веки, сдерживая рвотный позыв и горячие слёзы, которые уже подступают, предательски обжигая края глаз. Всё его существо наполняет только эта удушающая полнота унижения. — У него тоже так заглатывал, или предпочёл только дырку подставлять? — раздаётся голос, пропитанный ядом ревности. Той самой потребностью сжечь в своём пламени каждую секунду прошлого. Его отпускают внезапно. Так, что Порче чуть не падает вперёд, отхаркиваясь, глотает воздух обожжённым горлом. Че с поплывшим взглядом и мутными от возбуждения глазами выдаёт не ту саморазрушительную наглость, она здесь оборачивается странной, извращённой правдой в его сиплом голосе. — Сбавишь пыл, если скажу, что твой вкуснее? — неожиданно слетает с губ, удивляя не только Кима, чьё тело замирает в напряжении, но и самого Порче. Полная, гробовая тишина, в которой слышно только тяжёлое дыхание обоих. Потом рука поднимается. Ким нежно гладит розовую разгорячённую щёку, обманчиво одаривая лаской. А следом шлепок. Не сильный, но звонкий, отчётливый. Унизительный. Заставляет закусить дрожащую губу и член в тесных джинсах предательски дёрнуться. «Будь оно всё проклято», — проносится в голове бессильно. Ким задерживает ладонь на его щеке, чувствуя под кожей жар от удара и тот ненавистный, проглядывающийся стыд, который так легко читается в глазах Порче. Пальцы вжимаются в кожу, оставляя белые отпечатки на алом пятне, а затем скользят к уголку распухших, влажных губ. — Ты думаешь, лесть смягчит меня? — его голос дурманит, в глубине зрачков пробегает хищная искра. — Ошибаешься. Кимхан снова проводит большим пальцем по влажной внутренней поверхности губы Порче, это движение граничит с пыткой. Нажимает на чувствительную кожу, растягивая ее, заставляя Че вздрогнуть. Не столько от неожиданности, сколько от пронзительного ощущения позора. Запахи смешиваются в тягучий дурманящий коктейль: терпкий кожи, пота, металлический привкус крови на губах. Боль в коленях становится фоновым гулом, а вот пульсация внизу живота нарастает навязчивая, неумолимая. Почти животная. Ким резко дёргает его за волосы, направляя обратно к себе, но теперь движется иначе. Медленно, почти нежно, давая Че время почувствовать каждую прожилку, каждый нерв, каждую пульсирующую линию, запомнить чувство этого вторжения. Порче рефлекторно закрывает глаза, но мгновенная тяга за волосы заставляет их снова распахнуться. — Смотри, — приказывает Ким, и его голос теперь заполняет всё пространство. Раздаётся эхом внутри. — Так принимать ты можешь только меня. Че видит своё отражение в тёмных, бездонных глазах Кима. Видит искажённый образ со слезами на щеках. Видит как его пальцы судорожно впиваются в ткань собственных бёдер, так сильно, что ногти белеют, оставляя мятые заломы. Тёмное влажное пятно, проступившее на джинсах у самого паха замечает Ким. Позорный, неопровержимый свидетель его желания, которое так старался отрицать. Уголок рта Кима дёргается в едва уловимой, безжалостной усмешке. — Я деру твою глотку, а ты течёшь, как сука. Отвратительно, не думаешь? — он делает паузу, позволяя словам осесть в горящих лёгких туманным смрадом. — Ты омерзительный. Грязный, такой испорченный, — на одном дыхании. — И никто, кроме меня, не увидит тебя таким. Никто не вызовет в тебе это чувство, кроме меня. И с этими словами он начинает двигаться, не дав Че высказать недовольство, выплюнуть хоть каплю яда, горчащего на языке невысказанным. Движение до беспамятства неумолимое, стирающее последние островки связных мыслей. От Че остаётся лишь податливое тело, оказавшееся во власти грубых рук, сдавленный стон в горле и всепоглощающий огонь, где боль и наслаждение сплелись в один тугой, неразрывный узел. Насаживает так глубоко, что перед глазами белые пятна всплывают, нежное, уже воспалённое горло режет, а щёки горят слезами, которые катятся ручьем, совсем не сдерживаемым. Они смешиваются со слюной, стекая по подбородку. Че сжимает его бёдра, чтобы удержаться в этом безумии, впиваясь пальцами, потому что дышать уже не получается. И вдруг Ким оттаскивает его, почти вырывая. Раздаётся громкий, влажный хлюп, непристойный и откровенный. У Порче глаза красные, взгляд мутный. Губы, блестящие и опухшие, перепачканы в собственной слюне и прозрачной смазке. Он судорожно глотает воздух, не успевая сделать нормального, глубокого вдоха, как над ним нетерпеливо слышится: — Рот открой. Не соображает, плывёт нещадно. Сознание — вязкий туман, в котором тонут все мысли, кроме ощущений: жжение в горле, солёный вкус слёз, тяжёлая дрожь в коленях, давление в собственных штанах. И поэтому Киму приходится применять силу. На язык ложится большой палец, надавливает, открывая рот непозволительно широко. Кимхану хватает пары размашистых движений, чтобы белёсая жидкость капнула на губы, щёки и язык Порче. — Глотай всё. Порче стреляет убийственным, полным немой ярости взглядом в насмешливые глаза напротив. В них читается то самое торжество, от которого хочется сдохнуть. Но тело, преданное разумом, подчиняется снова. Горло сжимается в болезненном спазме, он сглатывает густую, сладковатую жидкость, смешанную со своей же слюной. А потом, когда чужие пальцы скользят по его щекам, собирая остатки, он послушно облизывает и их. — На кровать. Быстрее. — Ненавижу, — шипит себе под нос слова, лишённые силы. В ответ он слышит короткий, низкий смешок. «Знаю. И мне плевать», — подсказывает сознание голосом Кима. На ватных, трясущихся ногах он кое-как добирается до огромной постели. Взор, затуманенный слезами, замечает, что Ким уже избавился от одежды. Она бесполезным тряпками разлетелась по полу. В полумраке комнаты силуэт Кимхана кажется ещё более массивным и угрожающим. И тогда Порче, с последним всплеском жалкой гордости, начинает раздевать себя сам. Тяжёлыми, не слушающимися пальцами он расстёгивает пуговицы, стаскивает испачканные джинсы. Чтоб ублюдку досталось меньше. — Покажи, где он тебя трогал, — устраиваясь между разведённых ног, произносит Ким. — Да не трогал он меня! — выдыхает Порче, отворачивая лицо в сторону. Протест слабый, вымученный, потому что он знает, правда в этой игре значения не имеет. Имеет значение только навязчивая идея в голове Кима. — Не лги мне, — отрезает Ким, и его пальцы начинают своё движение. — Здесь? — касается внутренней стороны бедра, где особенно чувствительно. Зубы смыкаются на нежной коже, кое-где покрытой рядом жёлтыми синяками его же пальцев. — Или здесь? — принимается за твёрдый от холода и возбуждения стоящий сосок. Но губы не кусают, а прижимаются к нему поцелуем странно-нежным, почти ласковым, что пугает куда больше грубости. Этот контраст сбивает с толку, заставляет сердце ёкнуть. — Я ещё раз говорю, что… — начинает Порче, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли. Но Ким не слушает. — Может, он трогал тебя прямо тут? — интимнее. Холодные пальцы опускаются ниже и оглаживают пульсирующее колечко мышц. Лёгкое, изучающее прикосновение, которое заставляет всё тело Порче дёрнуться. Толкаются, встречая сопротивление, но не останавливаются. — Чего ты ждёшь от меня? Чтобы я рассказал тебе, в каких позах меня брал другой человек? Чтобы рассказал, как я стонал от чужого члена в своей заднице? — находит в себе силы ответить. Хочет ранить той самой картиной, которую Кимхан нарисовал в своей голове. Пальцы перестают двигаться. Ким медленно подносит их к своему лицу, смотря прямо в глаза Порче. Облизывает, смакуя вкус кожи. — Хочу узнать, как выбить из тебя эту дрянь, — говорит Кимхан наконец. Че откидывается на подушку, прикрыв глаза. Шёлк холодный на его горячей коже, внутри знакомый, изматывающий раздрай. Осточертело всё это точно так же, как и возбуждает до искр перед глазами. Без ненависти не может быть желания. Особенно дугой складывает, когда длинные пальцы Кимхана проникают внутрь. Сразу два, без прелюдий, без подготовки, принося боль на грани с постыдным наслаждением. Глаза закатываются, рот открывается в немом стоне, Порче пытается свести ноги, но Ким вновь придавливает их к кровати. Грубо, так, как любят они. Единственное, что они заслужили в этой жизни. Единственное, на что способны друг с другом. Пальцы разводятся ножницами, растягивая, прокручиваются, нащупывая самые чувствительные точки, выдавливая из Порче оглушительные стоны, которые он не в силах сдержать. Член истекает смазкой, но Кимхан игнорирует это, кусает между бёдер, целует и лижет лобок, точно назло обходя желающее внимание места. Порче начинает натурально потряхивать от невозможности разрядки, когда внутри бушует ураган ощущений. — На живот ляг, — командует Кимхан. Че злобно зыркает, вынуждая Кима самостоятельно перевернуть его. На задницу тут же прилетает шлепок. Болезненный. Наказывает. — Ноги раздвинь сильнее, ты же умеешь, ну же. — Нравится трахать пользованную дырку, Ким? Тебе разве не противно? — знает, что врёт гнусно, но отказать себе в этом удовольствии не может. В этом и раскрывается их общая порочность. Во взаимном уничтожении, изведении и пытках чувств. Чего только стоит животный рык за спиной, пальцы, больно впивающиеся в бёдра, обещают новые отметины, и крупный член, с размаху входящий до упора одним болезненным толчком, выбивая из лёгких весь воздух и любое подобие мысли. Над ним, сквозь собственное тяжелое дыхание, Порче слышит голос, полный беспощадного презрения. — У тебя слишком грязный рот, Порче. Даёт привыкнуть только пару мгновений к этой давящей наполненности. Губы сгрызаются в кровь в попытках показать равнодушие, не выдать и писка. Но Порче чувствует, как его распирает изнутри, как от боли всё пульсирует, отчего он сжимается сильнее, скорее неосознанно, не давая Киму двигаться. От этого, Ким сдавленно стонет в шею, ощущая бешеное давление. — Расслабься, — шипит Ким на ухо, губы касаются раковины. — Хуже сделаю. Че сжимает пальцами шёлк подушки так сильно, и ткань рвётся. Силится расслабить напряжённые мышцы, заставить их подчиниться, хоть всё его нутро кричит, вопит, требует не давать этому ублюдку ни капли желаемого. Но тело предаёт его. Оно помнит этот ритм, эту боль, этого человека. Не может сопротивляться. Совсем. — Вот так, хороший, — сквозь зубы выдыхает Ким и начинает двигать бёдрами размашисто. Вгоняет по основание, заполняя до предела, а затем полностью вытаскивает, оставляя холодное ощущение пустоты. Ещё раз и ещё, до громкого шлепка оголённой, краснеющей кожи. Из Порче вырывается нечеловеческий вой. Тело превращается в огромный комок нервов, ноги сводит судорогой, и они совсем его не держат, разъезжаются. Рука Че тянется к ноющему члену, но Ким перехватывает её, беря и вторую, заводит за спину, и Порче срывается на плач. — Нельзя. Ты же знаешь, — утешающе. Свободная рука гладит его тело, взмокшую спину, бока, и эти прикосновения нежные, ненароком нажимают на свежие синяки, на места укусов, смешивая ласку с болью. Целует спину, пересчитывает позвонки. Че бесстыдно его имя выстанывает, подмахивая бёдрами, уже не пытается сопротивляться. Ловит кожей чужие поцелуи, засосы и укусы и кричит от крышесносного удовольствия. Не может сдержаться. С Кимом по-другому и нельзя. В этом безумии их единственная возможная правда. И когда волна нарастает, становясь невыносимой, из его груди вырывается сломанная, вымученная мольба, в которой нет просьбы остановиться. Жажда конца, попытка вымолить разрешения отпустить себя. — Пожалуйста, Ким… Кимхан не останавливается, не пытается помочь закончить агонию. Наоборот, когда рывки становятся глубже, а стоны Порче громче, он добавляет к уже занятому пространству два больших пальца, растягивает сильнее. Так, как любит Порче. Чтоб от боли выворачивало наизнанку. Вколачивается, вдалбливая в матрас и ловя захлёбывающиеся рыдания, что были самой лучшей музыкой для его ушей, для самой искаженной его души. — Я без тебя не могу, — звучит на грани слышимости голос Кима, похожий сейчас на исповедь. Шепот, вырванный из самой глубины, даже не признание в любви, а в зависимости. Та самая чёрная дыра, что затянула их обоих. Кипящее сознание Порче вспыхивает. Его тело сжимается в финальном, мучительном спазме. Он кончает первый, без рук. Позорно пачкает чистые простыни под собой, и следом стонет ещё сильнее, когда чувствует внутри ответную, горячую пульсацию и то, как Ким наполняет. Воздуха лёгким не хватает, а совсем он заканчивается, когда за спиной раздаётся сбивчивое, задушенное, точно вырванное изнутри. — Ты даже такой… красивый до ужаса, — пауза затягивается, полная чего-то, что не смеет назвать себя нежностью. — Использованный, с синякам и со шрамами, со слезами на глазах. Всё равно… всё равно красивый, — откровение. Слова ложатся тяжело. Не утешают — пригвождают к месту. Порче чувствует чужое дыхание слишком близко, чувствует, как дрожит Ким, хотя тот изо всех сил делает вид, что спокоен. Он не отвечает. Слова здесь не нужны и неуместны. Порче медленно поворачивает голову, ловя чужие потрескавшиеся губы своими слишком осторожно. Поцелуй выходит слабым, сбивчивым, неуверенным, словно он боится спугнуть то немногое, что между ними ещё осталось. Он сминает, цепляется, будто проверяет: реальный ли тот, кто его ломает раз за разом всё сильнее. Не исчезнет ли, как все. Зализывает вкус крови, выдавливает из себя подобие улыбки. Ким только дышит в ответ глубоко, словно тоже держится из последних сил. И Че чувствует, что без Кима он тоже не сможет.