He's so nice (and I'm so awkward)

Будет весело. Момо в предвкушении закусывает губу, фотографируя явно недовольного парня с удачного ракурса, и просто физически не может перестать хихикать. В процессе съëмки выяснилось, что Шото вообще нихрена не фотогеничный, когда недовольный, а все эти газетëнки, видимо, просто нагло врут, фотошопя и ретушируя фотографии Тодороки до неузнаваемости. «Или просто ты вредная засранка, Яомомо» — буркнул Шото на подобные комментарии девушки, не собираясь скрывать то, что его честь и гордость задеты до глубины души. Ну или он просто тоже засранец, который не хочет оставаться в долгу. Конечно, они оба знали, что камеры боготворят Шото, и даже если этот мерзавец скорчит самую отвратительно-ублюдскую рожу, камеры его запомнят Божьим посланником. Но суть не в этом. Ах, да. Будет чертовски весело. Момо нагло скидывает каблуки и плюхается на кровать, закидывая ногу на ногу, насколько это возможно в еë лежачем положении, и начинает заполнять анкету, напевая песни себе под нос. Со стороны Тодороки летит уже, наверное, двадцать четвёртый тяжелый вздох. Парень явно смирился с плачевным положением дел, но сдаваться так очевидно не собирается. — Да ладно тебе, горемыка, всë нормально будет, — беспечно кинула девушка, останавливаясь на графе «знак зодиака», — напомни, будь другом, когда у тебя день рождения? — невинно протянула Момо, автоматически заполняя и дату рождения, и знак зодиака. Конечно она помнит такую важную информацию, но лишнего повода постебать парня никогда не было и нужно пользоваться сегодняшним днëм по максимуму. — Ничего не будет нормально. Ты знаешь, какие люди сидят на таких сайтах? Наркоманы, нимфоманы и просто идиоты. Я похож хоть на одну из этих категорий? — Шото развернулся на стуле в сторону кровати, выразительно смотря на подругу. Момо в долгу не осталась и, приподнявшись на локтях, так же выразительно посмотрела на парня. Ещë и бровь подняла, — вот сучка, услышал тебя. Момо захохотала, падая обратно на подушку и заполняя последние графы анкеты. Ей приносило невероятное удовольствие происходящее. Конечно, Тодороки не позволил бы себе такого поведения в обществе, но здесь, за закрытыми дверьми и наедине с лучшей подругой? О, у Момо явно было у кого научиться всяким красивым ругательствам, хоть на публике никто из них знаниями в этой сфере языка не сиял. К сожалению. Вообще, эта идея пришла спонтанно. Просто, понимаете, когда вы уже три года наблюдаете за тем, как ваш друг-гей (на секундочку, не гей, а бисексуал, которого тянет к мужчинам чуть сильнее, окей?) каждую осень грустно и одиноко вздыхает, глядя на миловидных мальчиков и девушек, и при этом не может найти в себе достаточно сил и уверенности, чтобы подойти и познакомиться с ними, становится уже не обидно и грустно, а натурально тошно. Особенно если учесть, что этот самый друг один из тех людей, которые болт клали огромный и толстый на мнение, ну, примерно всех. Начать хотя бы с того, что два года назад Шото рассказал о своей ориентации всей семье, включая отца, так ещë и так непринуждëнно, что сначала никто и не понял, что произошло. Сестра тогда ярко улыбалась и обнимала Шото, приговаривая что-то в духе «Ох, Шочан, как я рада, что ты чувствуешь себя достаточно комфортно, чтобы поделиться этим». Брат закатил глаза, а отец почему-то решил, что его младший сын гей по его вине. Хотя Шото всего-то навсего сказал, что встаëт у него на мужчин чуть чаще, чем на женщин. Не так грубо, но тем не менее суть заключалась именно в этом. И именно это Момо порывается написать в описании уже как пять минут, то стирая, то вписывая обратно. Весело становится уже сейчас. Наконец анкета готова. Момо перечитывает еë и не может сдержать смех, перекатываясь на кровати с одного бока на другой и держась за живот. В еë сторону прилетает двадцать пятый тяжëлый вздох. Наконец она успокаивается и слезает с кровати, зарываясь ногами, обтянутыми в тонкие чëрные колготки, в мягкий ковëр. — Иди сюда, полюбуйся, какой ты Казанова, — девушка протягивает телефон экраном вперëд, но Шото только на секунду отрывается от книги, окидывает взглядом подругу и неопределëнно качает головой. — Выкладывай, мне всë равно. — Засранец, выложу же. Ещë и интимные фотки твои приложу, файлом. — У меня нет интимок, засранка. — Думаешь, я имела в виду твою галерею? — Пошла вон из моей комнаты. Момо цокает языком, звонко и громко, и падает обратно на кровать, но уже не прямо по середине, а сбоку, болтая ногами в воздухе, периодически снова зарывая их в мягкий ковëр. Надо будет сделать себе в комнату такой же, уж больно он приятный на ощупь и тëплый. Закусив губу, девушка нажимает на кнопку отправить, даже не сдерживая смешинки у себя в глазах. *** Становилось уже не то, что кринжово. Становилось натурально грустно. Урарака всего лишь месяц назад помогла ему создать анкету для знакомств на каком-то популярном сайте, но Изуку уже успел разочароваться. Проблемы начались в вечер того же дня, когда анкета была опубликована. Сначала ему написал в личку Каччан, буквально умирая от смеха и передразнивая почти всë, что было упомянуто в анкете. Докопался даже до знака зодиака, сучëныш. Но стоило Изуку задать вполне логичный вопрос («Каччан, откуда ты вообще нашëл эту анкету?». Изуку считает этот вопрос вполне логичным и закономерным), как его трижды послали нахуй в разных вариациях и заблокировали. Зато в ту же секунду написал Киришима, всячески подбадривая парня и сыпля обилием странных смайликов. На следующий день Изуку на телефон пришло уведомление, и он с горящими глазами открыл чат, готовясь к долгой переписке и подзывая Урараку к себе, чтобы она тоже могла прочитать и, в случае чего, помочь с ответом. Первая заподозрила неладное Очако, когда собеседник по ту сторону экрана сказал, что только что вышел из душа после тренировки в спорт зале, и, конечно, она сказала об этом другу. — Да ладно тебе, Очако-чан, он просто рассказывает о том, что он делает и чем занимается. Разве не круто, что он любит спорт? Сейчас спрошу, какие именно он упражнения выполнял. — Да, круто, но ты посмотри на это, — девушка ткнула наманикюренным пальцем на кучу скобочек сразу после сообщения про душ, — ну нет, Изучан, это не к добру, поверь. Урарака могла бы обрадоваться тому, что она права, если бы буквально через секунду собеседник не отправил видео на семь секунд, а Изуку не был бы настолько наивным, чтобы сразу же его открыть и посмотреть. Травмированы были оба. До такой степени, что Изуку, растерявшись, написал «Классный член, так как ты тренируешься?», а Очако выхватила телефон и заблокировала парня, на всякий случай ещë и удалив переписку у обоих. Больше Урарака в телефон к парню не смотрела. Урок выучен и запомнен, кажется, на всю жизнь. Стоит признать, член у того парня реально был классный. Не то, что у последующих типов. Это превратилось в какую-то игру, и теперь Очако и Мидория делали ставки, через сколько минут собеседник решит блеснуть своей гордостью. У некоторых гордость хромала, но это не самое важное. Иногда Изуку казалось, что всë идëт хорошо — он мог общаться с очередным парнем целый день, а иногда даже два, но стоило Изуку сказать, что он не хочет так резко начинать отношения и предпочитает узнать человека поближе, или, о господи, что он не хочет скидывать фотки своего голого тела, как, вариант а: ему кидали свою гордость в надежде переубедить, после чего моментально летели в блок (спасибо Урараке, которая научила Изуку не стесняться и не ненавидеть себя за использование такой спасительной функции — первые несколько дней Мидория, до этого никогда в жизни не пользовавшийся услугой спасительного блока, очень стеснялся, терялся и не знал что делать), б: Изуку самого моментально кидали в блок. И Мидория уже смирился. Он начал подозревать, что на таких сайтах сидят исключительно идиоты, наркоманы и извращенцы. Когда это услышала Урарака, она понимающе покачала головой и извинилась, а когда это услышал Каччан, то лишь расхохотался, ударил его по спине и задал вполне логичный, закономерный вопрос. — Задрот, если тебе так противно, чë ты не удалишь эту анкетëнку? Может, ты и сам извращенец и скрытно кайфуешь. И Изуку не нашëлся с ответом. Нет, конечно, удовольствия ему чужие непрошенные прелести доставляют мало. Посидев ещë около минут десяти, явно выпав из реальности, Изуку вдруг невпопад ответил, — Я чуда жду. Болтавшие тогда Каччан, Урарака, Киришима и Каминари посмотрели на него, как на идиота, не сразу поняв о чëм он. Бакуго отвесил ему подзатыльник (весомо и весомый), Урарака потрепала по голове, а Киришима и Каминари похлопали его по плечу и спине, пытаясь поддержать. Чуда, тем не менее, не случилось ни в тот вечер, ни в следующий, ни через пять дней, и Мидория успел забыть об этой заведомо провальной идее. *** Стоит признать, Шото впечатлëн. Его изумляет наглость, бесстыжесть и похоть людей, которые ему писали. Они все были, как один, все вели себя плюс-минус одинаково. Были редкие экземпляры, привлекавшие его внимание, но диалоги с ними заканчивались быстро. Ну и отлично. Тодороки устало откидывается на спинку кресла, потирая глаза и разминая затëкшую шею. Домашние задания на третьем курсе становились всë сложнее и сложнее, чему он, с какой-то стороны, был рад — меньше времени на всякую ересь. И всë равно взгляд то и дело цеплялся за телефон. Признаться честно, зелëный никогда особо не привлекал Тодороки. Он предпочитал красно-белый, как и его волосы, или беспроигрышный чëрный, но зелëный никогда не был ему к лицу. Чего не сказать о пареньке, анкету которого Шото просматривает третий день подряд. Информацию в ней он запомнил уже наизусть: и то, что парень учится в обычном колледже, и то, что он любит кормить уток в пруду по воскресеньям, и то, что он всегда готов обсудить Всемогущего. Что ж. Пора бы и ему побыть хоть немного оригинальным. 18:32, Шото Т: Хей. 18:32, Шото Т: Какой, по твоему мнению, самый запоминающийся и эпичный бой Всемогущего? *** — О боже. Изуку испуганно смотрит на экран, на котором отображается всплывающее уведомление из уже ненавистного приложения. Урарака, к сожалению, ушла буквально десять минут назад, и сейчас не было никого, кто мог бы утешить в случае, если это будет очередное разочарование. Мысленно взвесив все «за» и «против», Изуку всë же потянулся к телефону, с опаской вчитываясь в сообщения. — О боже, — снова повторил Изуку, вчитываясь в сообщения ещë раз. Не дай бог после этого парень скинет фотографию в трусах со Всемогущим, из которых выглядывает «гордость». Было, проходили. И нет, Изуку тогда совсем не сдерживал себя от вопроса «Чëрт возьми, где ты достал эту прелесть? Просто скажи, где ты купил эти трусы?». Совершенно точно это не про него. 18:45, Изуку М: Привет, привет! 18:45, Изуку М: Ты тоже фанат Всемогущего? Это очень круто! Вообще, самое любимое его появление — одно из первых в Японии, когда он спасал людей из горящего здания. Я его пересматривал сотни раз, когда мне было пять лет, и рыдал, хахаха. А из боëв, скорее всего, его первый бой с AFO. А вообще, любое появление Всемогущего запоминающееся. Тяжело выбрать что-то одно. А что ты думаешь? О Боже. Изуку отправил это сообщение, особо ни о чëм не думая. Слишком много сказал, он слишком много сказал. Зачем упомянул про то, что рыдал? Вдруг он теперь подумает, что он странный и прекратит общение? Он же и вовсе от темы начал уходить, разве нет? Изуку со страхом в глазах перечитал короткую переписку, однако внезапная волна спокойствия и равнодушия захлестнула его быстрее, чем он даже понял, что произошло. Какая разница, что подумает этот парень? Наверняка он такой же, просто оттягивает момент разоблачения. Фокусники хреновы. Таких парней Модрич научился остерегаться и побаиваться — вроде адекватный, добрый, спокойный, но уже спустя час оказывается, что это обычный хуй бумажный, ничего из себя не представляющий. Мидория начал жевать губу, постукивая пальцами по коленкам. Кровать жалобно скрипела под его спиной после каждого его движения, но пересаживаться на стул не было никакого желания — всë же подушка за спиной уже нагрета и он ей ни за что не изменит с каким-то глупым, неудобным креслом. Нужно проверить этого парня на адекватность как можно скорее и невзрачнее. Спасибо кучке неотëсанных придурков, с которыми общался до этого Изуку, Урараке и Каччану. Каччан давал неожиданно дельные советы (по крайней мере, так думает Изуку), и ими нужно воспользоваться как можно скорее. Не дождавшись ответа собеседника, Изуку отправил новое сообщение. 18:47, Изуку М: А чем ты сейчас занимаешься? Просто, но со вкусом. Это первый этап проверки, на нëм отсеиваются большинство. «Скучаю», «Думаю о тебе» и прочая нудная пошлятина — сразу блок. Неоднозначные сообщения, которые могут использоваться как в быту, так и в постели — сомнительно, но окей. Адекватный, будничный ответ — сигнал продолжать проверку дальше. 18:49, Шото Т: Да, можно сказать и так. Я очень уважаю и люблю Всемогущего. И бой, который ты упомянул, действительно хорош, жаль, что мало кадров и видео, за этим действительно интересно наблюдать. Но мне так же нравятся и его менее эпичные бои, он всегда приковывает к себе внимание. Может, звучит странно, но вот, что я думаю. 18:50, Шото Т: Ничем особенным, спасибо, что спросил. Только что закончил с делами, отдыхаю. А ты чем занят? Ладно, он хорош. Либо действительно прокачанный и продвинутый фокусник, либо (пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста) хороший и адекватный парень. Итак, время второго круга проверки. 18:51, Изуку М: Ойойойой, полностью с тобой согласен! Он правда очень, очень крутой. 18:51, Изуку М: Да ничем особенным, просто в душ собираюсь. О, да. Беспроигрышная фишка. На этом моменте тоже многие отсеиваются. Некоторые либо откровенно пошлят, либо флиртуют, либо намекают (видят Боги и Всемогущий, у Изуку уже триггер на эти несчастные скобочки). Теперь надо просто ждать. 18:51, Шото Т: Рад, что мы думаем одинаково. 18:52, Шото Т: А, я понял! Мне тоже стоит, но слишком лень. Не отвлекаю тебя? Мы можем списаться, когда ты выйдешь из душа. Если ты хочешь. Бинго. Второй круг пройден. Изуку довольно откидывается на подушку и откидывает телефон экраном вниз. Пока что всë складывается адекватно. Боже, в какой момент адекватность стала так цениться? Разве это не база в общении? Нехотя взяв телефон в руки, Мидория открыл чат и быстро написал ответ, снова откидывая его куда-то в бок. В душ действительно нужно было сходить, но сил после тренировки совершенно не осталось. Заставив себя встать с кровати, Изуку медленно поплëлся в ванную (не стоит упоминать, что после душа Мидория крепко уснул, совершенно забыв про переписку). *** Это проблема. Мысль, однако, в голове надолго не задерживается, и Шото озвучивает еë, странно перекатывая слова, словно смиряясь с новой реальностью, привыкая к ней, примеряя еë на себя. Момо даже бровью не ведëт, продолжая пялиться в телефон. Девушка сегодня в сером вязаном свитере, обнажающем плечи и выгодно облегающим еë талию, и в обтягивающих джинсах. Она привычно развалилась на его кровати прямо поверх одеяла и листала ленту, отвратительно широко зевая и даже не выглядя пристыженно. — Что случилось, бубс? Опять какую-то херню написали? — Нет, наоборот. Он слишком хороший, слишком милый. И голос у него приятный. И спорить с ним круто. Он ещë и про всю свою жизнь рассказал, и про друзей чуть ли не эссе расписал, и с мамой своей заочно познакомил. — Так это же здорово, — сквозь зевок пробормотала Момо перекатываясь на бок и уставившись на Тодороки, — я так понимаю, он тебе нравится? Устрой свидание, не знаю. Позови погулять. Тодороки даже не делает ей замечания по поводу этих зевков — он и сам выжат, как лимон. А ещë он весь потный, голодный и, да, уставший. Тренировки Юэй не щадят никого. — Я хочу, но разве это не слишком рано? Мы только недавно начали обмениваться голосовыми. Ну, как. Он мне записывает своë бормотание на разные темы на десять минут, пока занимается своими делами. Я их записываю только тогда, когда мне уже слишком лень что-то писать. — Фу, какие вы сахарные, аж тошно, — девушка скривилась, поворачиваясь обратно на спину и впиваясь в потолок глазами, снова зевая. — Кто бы говорил, вы с Джиро трижды отвратительнее, — протянул через зевок Шото. Вот гадюка, заразила. — Но-но-но, попрошу, молодой человек, — резко вскинулась Момо, впиваясь взглядом в парня и опираясь на локоть, — Джиро прекрасная, милая, добрая, собранная, целеустремлëнная, она такая... — Хорошо, ты мерзко-сопливая и сахарная, а не вы с Джиро, довольна? — Тодороки уже даже не закатывает глаза. Джиро для Яойрозу — и больная, и самая любимая тема. Больная не для Момо, конечно, а для любого, кто хоть каким-то образом заденет или принизит этот самый субъект темы. — Ой, да пошëл ты, непо-бейби. — Чья бы корова мычала. — Я серьëзно, пригласи его погулять. Что в этом такого? Вы же из одного города? — девушка дождалась, когда Тодороки кивнëт, — тогда вообще не вижу причин оттягивать это дело. Будь мужиком, в конце концов. — Фу. Из твоих уст это звучит, как оскорбление, — буркнул Шото, всë же открывая переписку. Хвала Всемогущему, Момо осталась валяться пылесборником на кровати и не подскочила, чтобы, как обычно, подглядывать за перепиской. Видимо, она действительно устала и ей абсолютно нет дела до любовных пиздостраданий двух голубков. Ну ладно, одного. Возможно, не голубка. Да какая вобще разница? 16:12, Шото Т: Изучан, привет. Не занят? Ответ пришëл не сразу, но и не позднее обычного. Изуку в целом, по ощущениям, вообще в телефон не смотрит, и парень сам в этом не раз признавался. Но, тем не менее, сообщения Шото не остаются без ответа дольше десяти минут. 16:14, Изуку М: Тодороки!! Привет, нет, а что? Что-то случилось? Что там Момо сказала? Быть мужиком? Сейчас единственное желание Шото — отдать ей телефон, чтобы она пригласила Изуку погулять вместо него, но так будет даже хуже. Он просто не отмоется от этого позора, и Яойрозу будет напоминать ему об этом до конца его дней. Или еë дней. Смотря кто кого первым прикончит. 16:16, Шото Т: я хотел предложить тебе видео-чат сегодня вечером. То есть, чуть позже, так как уже вечер, верно? Сейчас же вечер, да? Или вечер начинается с 18:00? Не суть. Просто давай созвонимся по видео. О господи. Застрелите его. Отправьте на Луну. Или на солнце. А что, это идея — надо будет попросить Урараку активировать причуду и отправить его далеко и надолго. Хотя бы яиц хватило на предложение видео-чата, и на том спасибо, чë. *** — Урарака! — крик, кажется, слышен всему городу, — Урарака, я тебя умоляю, помоги мне, я не знаю что мне делать. — Чего там? — Урарака устало оглядывается на парня, не желая слезать с удобного дивана. Они удобно расположились в гостиной: Урарака на еë (Изуковском, вообще-то) любимом зелëном диване, а Изуку в белом кресле, укрывшись зелëным в клетку пледом. Гостиная в целом была в стиле Изуку, как и вся квартира, в которую он съехал от мамы сразу после поступления в колледж. Новый этап, все дела. И не важно, что они всë равно видят друг друга четыре раза в неделю, это совсем не главное. На полу под стеклянным журнальным столиком лежит огромный зелëный ковëр, подушки на диване оливкового, салатового и, конечно, белого цвета, однако занавески и большая часть мебели тëмного древесного оттенка. Каким-то образом вся эта вакханалия выглядит органично и уютно, особенно когда основной свет выключается и в работу вступает светодиоидная лента и напольная лампа. Сейчас, тем не менее, спокойствие на душу не навевает ни лучшая подруга в шаговой доступности, ни огромные книжные полки, забитые до отказа, ни статуэтки Всесогущего, смотрящие на него, словно с обвинением. О боже, это вообще не помогает. — Тот парень! Тот парень, о котором я говорил! Он предложил мне видео-чат через пару часов, — возбуждëнно затараторил Мидория, зарываясь пальцами левой руки в кудри, а первой рукой (и нет, нет, она совсем не дрожит, вам показалось) продолжает держать телефон с открытой перепиской, неверяще, со страхом смотря на сообщение. — И что? Боишься, что он начнëт при тебе дрочить? — Боюсь, что мне это понравится, но нет, он так не поступит. Мы уже больше двух недель общаемся, и ничего пошлого с его стороны не было. Только флирт, и то, такой тонкий, что я не сразу понимал, что именно он имеет в виду, — Изуку внезапно ловит себя на том, что чувствует, как жар заливает его щëки. Благо, не всегда видно его румянец, но, тем не менее. Шото очень любил делать комплименты. Он был человеком немногословным, но, когда дело доходило до комплиментов, его было не удержать. Изуку чувствовал себя подростком-пубертатником (коим и является, но это не важно) и иногда ловил себя на сомнении не имеет ли он какого-то кинка или фетиша на похвалу и комплименты. После небольшой заминки парень соглашается сам с собой и со своими тараканами в голове, что Урараке об этом знать не обязательно. Не всем же грязным бельëм с ней делиться, нужна и какая-никакая приватность. — Тогда вообще не понимаю, чë ты кипишуешь. Пусть твой принц тебе позвонит, а потом увезëт тебя на белом железном коне подальше от смерти в нищете. — Боже, перестань, Очако, это не смешно, — Мидория уткнулся лицом в ладони, пока его локти упирались в колени, усиленно игнорируя смешки со стороны дивана. — Кстати о твоëм принце. Как его зовут? Столько времени прошло, а ты так и не сказал даже имени своего суженого-ряженого. — Тебе зачем-то это знать? Вдруг ничего не получится? — буркнул парень, проводя ладонями по лицу и недовольно надувая щëки. Особо не думая, парень потянулся за сигаретами, лежавшими всë это время на столе, но внезапно осëкся, вспоминая, что Очако ненавидит запах табака. Пришлось вставать с кресла и искать электронку. — Ух, ты опять будешь дымить? — в спину прилетело недовольное ворчание, но даже так Мидория чувствовал всю усталость девушки и недовольное шипение «ненавижу эти тренировки, чëртов Айзава, чëртов Кацуки, в следующий раз я точно надеру ему его прелестную избалованную задницу» сквозь зубы это только подтверждало. — Женщина, у меня стресс, ок, да? Я за электронкой, в конце концов, и не отрицай, что они пахнут в сто крат приятнее сигарет, — проворчал Мидория, наконец найдя нужное и затягиваясь. Чëрт возьми, скоро разрядится, — Шото. — Мило, вы уже на имена перешли. А фамилия какая? — Тодороки. Изуку плюхнулся обратно в кресло, погружëнный в свои мысли, и не сразу заметил перемены в атмосфере. Не заметил резко севшую на диване подругу, не заметил странную тишину, не заметил и напряжëнного взгляда, впившегося в его макушку. О, бедный Изуку, который просто сидел на кресле и нервно затягивался электронкой. Фатальная ошибка. — Тодороки? Шото Тодороки? А фотки есть? — Урарака подобралась на диване и быстро слезла с него, садясь уже на подлокотник кресла, упираясь бедром парню в плечо. — О Боже, ты вся воняешь после этой тренировки, ты вообще к себе заходила после занятий? — Мидория закатил глаза, всë же открывая переписку со своим «принцем». — Заткнись, твой дом ближе, и я не хочу тратить деньги на транспорт, особенно на такси, в душ схожу у тебя, и нет, я не верну тебе ту футболку, она теперь моя, а сейчас давай, показывай своего ненаглядного, — Урарака скрестила руки на груди, выжидающе всматриваясь в экран чужого телефона. — На, вот он, — Мидория беззаботно отдал девушке телефон, копируя еë позу и откидываясь на спинку кресла. Электронка привычно оказалась между губ, и Изуку наслаждался этими секундами тишины. — Твою мать, Изучан. — Что? Слишком красивый? Ещë одна фатальная ошибка. Изуку не уловил интонацию. В голосе Урараки звучал ужас, тревога, неверие, изумление и что-то ещë. Что-то непонятное. Твою мать. — Половинчатый, Изуку. Это Половинчатый. — Я знаю, что у него есть шрам, но вообще-то это очень грубо — обзывать людей подобным образом, просто потому, что они чем-то... Изуку резко замолчал. Его мозг словно прошибло электрическим разрядом, в его глазах резко всплыл образ давнего лучшего друга, а в ушах зазвенел отвратительно-злой, почти яростный рык этого же человека, крывшего не то, что трëхэтажным, небоскрëбным матом уровня C3. «Сука, меня этот Половинчатый так бесит, клянусь, я однажды пририсую ему новый шрам на вторую половину лица, для симметрии блять, хуле». «Ебучая трусливая сука, вот кто этот Половинчатый, у него кишка тонка брать меня на спарринг бои, знает, ублюдок, что проебëт мне». Половинчатый, Половинчатый, Половинчатый. Изуку, сидя на кресле с нечитаемым выражением лица, затягивается снова, а затем откидывает электронку и тянется за сигаретами. Комфорт Урараки уступает место непониманию, ужасу, изумлению, неверию и чему-то ещë. Твою мать. — Да, Изуку. Твою мать. Видимо, парень сказал это вслух. Ладно, не важно. Зажигалка в руках не слушается, не даëт искры, не поддаëтся совсем, и Изуку напрягается ещë сильнее. Наконец подпалив сигарету, Мидория затягивается, поворачивая голову влево, чтобы не выдохнуть дым в лицо девушке, и только потом вправо. — Ну, в целом, — тихо начинает он, смотря куда-то на колени Очако. Смотреть в лицо ей сейчас не хочется совсем, по необъяснимым причинам, — ничего страшного. Какая разница? Подумаешь, студент Юэй. И ваш одноклассник. Ой, да какая разница, что его на дух не переносит Каччан? Мы с ним давно наладили общение, и если он действительно хочет быть моим другом и исправить всë то говно, которое натворил, то через маты, скрежет, шипение и колкости, но примет мой выбор, верно? Да и Кирибро никогда плохо о нëм не высказывался. Плюс, он действительно хороший человек. Уж это я успел понять наверняка за всë то время, что мы общались. Бормотание не прерывается, парень даже успевает забыть, что в руках тлеет сигарета и что девушка рядом подозрительно молчит. Изуку устало стонет, снова накрывая лицо руками, а затем роняет макушку Урараке на бëдра, — Ну и что мне делать? — Для начала, согласись на видео-звонок. Говорить ему о том, что ты дружишь с нами, или нет — полностью твоë дело. Я в твои любовные игры лезть никакого желания не имею. Но, Изуку, — Мидория поднимает голову с бëдер подруги и впивается в еë глаза взглядом, одновременно ожидая и боясь следующих еë слов, — я всегда на твоей стороне, знаешь же? Киришима тоже. А где этот придурок, там и Кацуки. Да и я сомневаюсь, что Бакуго будет зол на тебя за то, что тебе понравился Шо-чан. Думается мне, что у него будет даже больше поводов докапываться до бедного Тодороки на тренировках, — Очако хихикает, зарываясь пальцами в макушку парня, растрëпывая и заново причëсывая его волосы. Мидория сильно изменился с момента, как они встретились. Им было по пятнадцать в первую их встречу. Неказистый, нескладный, слишком сильно и легко смущающийся. Мидория не боялся идти первым, не боялся идти напролом, но в то же время вздрагивал от испуга после каждого шороха и от каждой тени. Он никогда не отводил взгляд и не сдавал на попятную перед опасностью, но когда угроза проходила (и не важно, мимо или топталась прямо по нему) — он рыдал взахлëб. Как же он в свои четырнадцать и пятнадцать лет боялся Кацуки. И боялся показать этот страх, словно Кацуки мог им питаться. Изуку никогда не рассказывал о том, что происходило между этими двумя придурками столько лет, он упрямо держал всë в тайне, а Очако и не допытывалась, как бы сильно еë не съедало любопытство. Всë же, Изуку и Очако постоянно виделись, парень провожал еë до Юэй перед занятиями и встречал после уроков, и из-за этого встречи с Кацуки были неизбежны. Сейчас, оглядываясь назад, Очако думает, что Изуку оказывал такие жесты внимания не ради неë, а из эгоистичного желания увидеться с парнем, и, честно говоря, это сработало. Спустя несколько месяцев, Кацуки перестал взрываться яростью при виде давнего друга. Он бурчал, ворчал, давал подзатыльники, но не смел накричать. Спустя ещë несколько месяцев, когда они все вместе сидели в кофейне (тогда Бакуго и Киришима ещë не дружили так тесно (читать как «не встречались»), поэтому Киришимы из-за каких-то непредвиденных обстоятельств не было, зато были Каминари и Иида, с которыми Изуку непонятным образом успел крепко и тесно подружиться. Ëбаный лучик солнца), Очако может поклясться, она видела добрую ухмылку, растянувшуюся на вечно угрюмом лице Бакуго. Это было что-то новое. А потом на теле Изуку начали появляться шрамы. Чаще всего ожоги, конечно, но шрамы и синяки тоже были. Кацуки так же заваливался на уроки помятым и не выспавшимся. Киришима, Ашидо, Серо и Каминари тогда окружали парня, доставая его вопросами, на что Бакуго непременно взрывался гневом и злостью, но ребята не обращали на это внимания. Они затихали на время, но затем обязательно начинали шарманку снова. Спустя несколько дней после этого, когда Бакуго и Очако остались наедине, чтобы привести класс в порядок, Кацуки по какой-то причине ей всë рассказал. Рассказал о том, каким ублюдком был все десять лет по отношению к Изуку. Рассказал, во что превратил жизнь одного беспричудного паренька. Рассказал, как Изуку остался совсем один, без друзей, без помощи. Рассказал и про скотское отношение учителей, которые пассивно поддерживали травлю Мидории просто по факту отсутствия причуды. Рассказал всë то, чего не сказал бы никогда Мидория, никак себя не защищая и не оправдываясь. «Почему я это рассказал? Да потому что этот конченный ебанат никогда тебе об этом не расскажет. А если и расскажет, то наверняка будет выгораживать меня, говорить, что всë это я делал случайно, не специально, и вообще могло быть и хуже, и, блядский в рот, Круглоëбая, ну неужели ты уже не поняла, какой бесспросветно-суицидальный этот задрот? А я хочу, чтобы ты знала о нëм, нет, обо мне, всю правду. Я знаю, что я говнюк, но теперь ты будешь иметь больше информации» и на этом вопросы закончились. Кацуки рассказал о шрамах на их телах, и объяснение оказалось до банального простым «этот идиот даже себя не может защитить, но кидается направо и налево со своей дурацкой, бессмысленной самоотверженностью и желанием спасти всех вокруг себя, как будто у него девять ебучих жизней, а не одна бесценная. Пусть у него и нет причуды, но он должен хотя бы уметь махать кулаками, чëрт возьми. Так я буду знать, что он в какой-нибудь, да безопасности». А ещë между строк читалось «я превратил его жизнь в ад, и не хочу, чтобы он позволил кому-либо поступить так же. Даже мне. Особенно мне». Очако тогда хотела очень многого: убить этого ублюдка и поблагодарить, прочитать ему кучу нотаций и пожать руку, пустить его причудой на луну и помочь им с тренировками, но по лицу Кацуки поняла, что он и сам был бы не против размазать себя по стене. Он не идеальный, но он старается, и это было видно. Он старается, как может и умеет, в своëм стиле, в своей манере. И вот до чего достарался. Вот ведь ублюдок. Надо будет всë же пожать ему руку за такие упорные труды. Правая щека Изуку хранит шрам от одной из их тренировок — Кацуки тогда случайно попал взрывом ему прямо в лицо, и почти моментально отвëз не-друга идиота в больницу, хотя надобности в этом абсолютно никакой не было. Руки Изуку тоже были изувечены, покрыты шрамами и ожогами, но это его делало только взрослее и краше. Да и сам Изуку к своим восемнадцати набрал в мышцах. Да, он ещë немного нескладный, да и милое лицо с веснушками как будто не подходит накаченному телу, но уже сейчас понятно, что через годика два он станет тем ещë сердцеедом. Ан-нет, с этим Очако всë же перебарщивает. Изуку слишком неловкий для такого титула. Потрепав на последок кудри, Очако встаëт с подлокотника тëплого, махрового кресла, и подходит к шкафу, доставая оттуда шорты и футболку друга. — Не забывай, что мы твои друзья, хочешь ты того или нет. А теперь разбирайся со своим говном сам, я в душ. — Тебе нужно меньше общаться с Кацуки, он тебя портит, — прохрипел парень, затягиваясь в очередной раз. Очако обернулась на него, выразительно вскидывая бровь, и, больше ничего не говоря, ушла в ванную, запирая за собой дверь. *** В доме наконец тихо. Яомомо тактично удалилась, когда узнала, что через полтора часа зреет видео-звонок пока ещë не состоявшихся голубков, и ни слышать, ни видеть этого у неë никакого желания не было. Чему Тодороки в глубине души и рад, и не очень. Шото почти на сто процентов уверен, что случится что-то, что выбьет его из равновесия, заставит нервничать, зависать, нести бред или, спаси, Всемогущий от такого развития событий, смущаться. Смущающийся Шото — ужасное, ужасное зрелище. — Привет! — голос по ту сторону экрана застаëт его врасплох. Он не сильно отличается от голосовых, только почему-то более хриплый. А ещë неуверенный. Мидория весь выглядит неуверенно. Он, видимо, в своей спальне, поставил ноутбук на стол и сидит в кресле, пялясь прямо в экран и кусая от напряжения губы. — Привет. Изуку, мне даже не надо быть рядом, чтобы почувствовать всë вот это напряжение. Расслабься, ты не на приëме у проктолога, — Шото качнул головой, усаживаясь поудобнее и поправляя камеру. По лицу Изуку было видно, что он хочет как-то съязвить, но в итоге прикусывает язык и закатывает глаза. — Кто бы говорил. — Я не напряжëн, я слишком рад тебя видеть. Ты красивый, знаешь ли. И, вот оно. Шото мечтал увидеть хоть раз, как Изуку реагирует на его слова, на его комплименты, и теперь у него есть возможность насладиться реакцией парня. Его скулы горят от смущения, плечи сжимаются и сам он весь словно скукоживается в попытке спрятаться, укрыться и убежать. Тодороки позволяет себе слабую улыбку. Ничего, однажды Мидория поймëт, что это чистая правда, и привыкнет. — Нет, это... Я не... Я имею в виду, что это всë из-за камеры, окей? Типа, камера же делает людей красивее, так? — Мидория потянул руку к шее, почëсывая еë в смущении и неловкости, не зная куда себя деть и как смотреть прямо в лицо Шото. Даже если через экран, — и вообще, ты сам давно в зеркало смотрел? Выглядишь, как божество. Шото поднял брови в удивлении и тихо рассмеялся, и, помоги, Всемогущий, Мидория чувствует, что был бы не против умереть за этот звук. Или убить. Не важно. Главное, чтобы перед смертью он весь был бы пронизан с кончиков пальцев до макушки этим тихим, нежным звуком, и встретил бы еë абсолютно довольный и без каких-либо сожалений. Да любое испытание будет того стоить. — Во-первых, нет, камера не делает людей красивее. Скорее, наоборот. Во-вторых, Изуку, это ведь не соревнование. Я говорю то, что вижу, а вижу я перед собой непростительно красивого молодого человека. Изуку загорается румянцем ещë сильнее, отворачивая голову в сторону и толкая язык в щëку — привычка, непонятно откуда взявшаяся и не желающая уходить. — Ладно, хорошо, — хрипло выдыхает Изуку, опуская голову и почëсывая макушку. У него уходит ровно пять секунд, чтобы собраться с духом и просмотреть в глаза парню. Через экран. Чëрт возьми, — лучше расскажи, как прошёл твой день? Тодороки мягко улыбается и наклоняет голову, вглядываясь в смущëнного собеседника. Пальцы неожиданно покалывает от желания докоснуться, обнять, потрепать по голове, зарыться кончиками пальцев в эти кудри, и от того Изуку кажется недосягаемым. Шото тихо начинает рассказывать про свой день, про тренировки, про спарринг, про невкусный обед и про ещë какую-то чушь. И Тодороки странно радуется, когда Мидория мягко перебивает, чтобы вставить что-то, поделиться своими мыслями, размышлениями, доводами. Это мило. Это не раздражает. Мидория в целом говорил мало, понимая, что Шото редко позволяет себе рассказывать так много, и наслаждался голосом. — ... А потом Айзава воспользовался своей причудой, чтобы остановить Бакуго, и надавал ему щелбанов, — с усмешкой закончил Шото, наслаждаясь тихим смехом Мидории. — О, так вот почему Каччан сегодня был такой тихий. Да и Урарака была слишком весëлая, хоть и уставшая. — Что? — Шото весь выпрямился, во все глаза смотря на собеседника. — Ну, Каччан обычно не любит, когда ему делают замечания, а Урарака не позволит себе упустить возможность посмеяться над ним, и... — О, бедный, бедный Изуку. Очередная ошибка. Ему стоит перестать быть таким беспечным и начать обращать внимание на интонации, — а, я же не говорил, да? Я сегодня узнал, что вы одноклассники. Каччан мой друг детства, с Ураракой я познакомился случайно, когда начался первый курс колледжа, а у них старшей школы юэй. Кирибро, Иида, Серо, Каминари и Ашидо как-то сами собой появились в моей жизни. Но они особо не рассказывали про уроки, только жаловались на тренировки, и то очень аккуратно: они, видимо, боятся меня задеть из-за моей беспричудности. — Ты дружишь чуть ли не с половиной моего класса, Изуку. И я не знал, что ты беспричудный. Это... Необычно. Впервые встречаю человека, у которого нет причуды. Как это ощущается? Боже, он идиот. Он не хотел звучать так, словно для него это что-то странное, неправильное, наверняка он задел Изуку, как-то обидел, наверняка он сделал что-то плохое. Жаль, у него нет причуды, которая позволяет отмотать время назад. Или провалиться сквозь землю. Хотя, можно себя заморозить, почему нет? Однако в момент, когда он поднимает взгляд обратно в камеру и смотрит на парня, Изуку улыбается. Яркой, доброй, понимающей улыбкой. Нет, он недосягаемый. Шото становится невыносимо плохо-хорошо от этой улыбки. — Всë хорошо, Шочан, я знаю, что ты не хочешь меня обидеть. Не надо подбирать слова, я давно перерос стадию ненависти к себе и ко всему миру. Хотя Каччан говорит, что у меня этой стадии никогда и не было. Это не то, чтобы странно. Хотя у меня никогда не было возможности ощутить причуду, я бы скорее сказал, что это в ваших телах странно жить и функционировать. В плане, ну, по вашим рукам, по всему телу, от сердца, растекается сила, и у каждого человека эта сила разная, и по мощи, и по разрушению, и по многим другим параметрам. Я такого не ощущаю. Моë тело, сердцебиение, потоотделение, вообще всë просто... Нормальное. Обычное. Вот, например, у Каччана и Ииды причуды можно развивать путëм тренировок, но разных, Иида делает кардио и много бегает, что очевидно важно, но можно ещë улучшить причуды путëм прямого физического, механического, внешнего воздействия, а вот Каччан и Урарака... — и дальше Шото не смог сосредоточиться. Изуку говорил много, живо, быстро, он весь светился, когда рассуждал о причудах друзей, героев — новичков и уже профессиональных. Изуку словно весь погрузился в этот процесс, захлëбывался собственной скоростью речи, то затихал и бормотал под нос, то резко вскрикивал. Он перебивал сам себя, прыгал с мысли на мысль, радовался, когда понимал что-то ещë прямо в процессе рассказа. Затем в ход пошла тяжëлая артилерия — его записки с подробными описаниями и картинками. Шото восхищëнно смотрел, неспособный понять все слова. Он просто слушал, внимал, искренне стараясь понять, и у него самого внезапно появилось желание вести заметки. Он никогда о подобном не думал. Никогда не думал, что причуды можно развивать не только путëм физических тренировок, но и с помощью мыслительного процесса. Никогда не обращал такого детального внимания на силы своих одноклассников. Да, он видел их прогресс, но, скорее, был зациклен на себе и своих переживаниях. Он весь проникался этим всеобъемлющим, искренним восхищением причудами. Любыми. Сейчас Шото больше всего хотел коснуться Мидории, попросить его замедлиться, объяснить поподробнее, дать внимательнее вчитаться в заметки. Возможно, он мог бы даже что-то подсказать. Внезапно, Изуку замялся, закрывая блокнот номер 17 и всматриваясь в Шото с виной в глазах. — Прости, прости, пожалуйста, я наговорил на целых... О боже, я говорил целых сорок пять минут. Почему ты меня не остановил? — Изуку залился красным румянцем, весь смущëнный и виноватый, словно котëнок, которому дали молоко, а он его разбрызгал по всему дому, неспособный спокойно им полакомиться. От этого сравнения Тодороки стало ещë хуже, нежность залила, кажется, его всего, не думая прятаться — вырывалась из клетки тесного тела через глаза, добрую улыбку, подрагивающиеся пальцы и дрожащую правую ногу, подпрыгивающую вверх и вниз. — Почему я должен? Мне интересно. Хотя да, я бы хотел, чтобы ты основился сейчас. Мне бы хотелось продолжить эту тему при личной встрече, чтобы я мог спокойно попросить тебя объяснить что-то ещë раз и подробнее. И твои записи? Прошу тебя, Мидория, возьми их с собой, когда мы встретимся, я хочу изучить их внимательнее. И да, эта злосчастная нежность вырывалась и в голосе. Но Шото не против. Ему нечего скрывать. Мидория покраснел, кажется, ещë больше, пряча лицо в сгибе локтей и что-то громко выдыхая. — Когда... Когда ты хочешь встретиться? — заикаясь спросил парень, убирая руки с лица и смотря своими огромными глазами. — Да хоть сейчас. Но давай лучше завтра после уроков. Тебе удобно будет часов в пять? — Да! Да, конечно! Рядом с юэй есть милая кафешка, давай там? По улице гулять ещë не так приятно, — Изуку весь снова загорелся, явно счастливый предложением, но вдруг замялся, — мне нужно тебя предупредить, что я курю. Мы ходим в ту кофейню с ребятами, потому что там можно сидеть с электронками. Не возражаешь, если я буду при тебе, ну, — Изуку замялся ещë сильнее, явно испытывая стыд, и у Шото сердце не выдерживает. — Нет, Мидория, я не против. *** Одной встречей они не ограничились. Для Шото вошла в привычку манера писать Изуку, как только он освобождался, и Изуку неизменно отвечал ему в течение десяти минут. Они давно перешли из сайта знакомств в нормальный мессенджер, в котором и голосовые лучшего качества, и интерфейс не такой ублюдский. Изуку и Шото встречались. Не только в их уже полюбившейся кофейне или в парке несколько раз в неделю, но и просто, как два парня, просто решили начать встречаться. Это решение у них заняло около двух месяцев. Возможно, это всë равно рано, но они долго говорили об этом. Начинать встречаться сразу после первой личной встречи — глупо. Серотонин, адреналин, прочая химия, глупый мозг и, конечно, возраст, который они также считали одной из причин, почему не стоит торопиться, играли свою непосредственную роль. Для них обоих отношения были первые, и они делали всë так, как комфортно им обоим. Знакомство с Тодороки позволило Мидории стать чуть ли не частью класса 3-А. Сначала он познакомился с Яомомо, и, конечно, с Джиро, которые были в абсолютном восторге. «Половинчатый ублюдок, всë-таки повезло тебе, он ебучее солнышко на ножках» однажды хмыкнула Джиро, когда они сидели вместе во время обеда, а Момо отошла, чтобы купить напитки. «Джиро, тебе тоже нужно меньше общаться с Кацуки. И да, повезло мне гораздо больше, чем тебе с Момо или Киришиме с Бакуго» — парировал тогда Тодороки. Видит Бог, если бы не вовремя пришедшая Момо с напитками, они бы убили друг друга пластиковыми палочками для еды. Через несколько минут, однако, Тодороки и Джиро уже подшучивали друг над другом. Затем он познакомился с Хагакурой, Оджиро, Цую. И так почти со всеми. Минету держали подальше от Мидории осознанно, хотя тот и порывался пообщаться с Мидорией. В какой-то момент Тодороки, с гаденькой ухмылкой на лице, познакомил их, и с торжеством наблюдал за абсолютно разбитым лицом Минеты. «Прости, Шочан, — протянул тогда Мидория, но особо виноватым не выглядел, — Минета, видимо, не выдержал моей болтовни», и как же этому был рад Тодороки. Мидория, кажется, обманул. Обманул их всех, начиная с самого себя. Тодороки почти уверен, что у Изуку есть причуда. «Солнечный» — так бы назвал еë не только Тодороки, но и почти все, кто хоть мало-мальски общался с ним. Мидория светился. Почти всегда. Ярко, тепло, он притягивал к себе, дарил эту радость каждому, кому это необходимо, он словно согревал одним своим присутствием. Шото, несмотря на это, очень долго открывался. Они могли лежать в комнатах друг у друга часами, тихо рассказывая о своей жизни. Оказалось, что им обоим это тяжело. Шото потихоньку рассказывал о своëм детстве. Рассказывал об отце и его изматывающих тренировках, которые начались в его пять лет; рассказал о маме и его налаживающихся отношениях с ней; о Фуюми и Нацу, с которыми искренне старается держать связь. Тяжелее всего, однако, оказалось рассказать о Тое. О том, что все в его семье считали его мëртвым, молились за его душу, зажигали благовония, а затем, когда Шото было семнадцать, он нашëлся. Живой. Искалеченный, весь в шрамах от собственной причуды, которую его же тело отторгало, не выдерживало, но живой. Потребовалось много времени, чтобы вернуть его в семью окончательно. Сейчас Тоя старается влиться в общество, хотя получается с трудом. Никто из них, кроме отца, не знает, через что прошëл их долгожданный, любимый член семьи. Тоя, их Тоя. Как они по нему скучали, как их сердце болело, когда они впервые его увидели. Шото чувствует себя ближе всего именно к нему, и Тоя, кажется, его ощущения разделяет. Они много болтают ни о чëм, готовят друг другу. Шото тихо признался, что одновременно хочет и боится узнать о его прошлом. Родной брат, родная кровь, выглядит совершенно чужим. Складывалось впечатление, словно жизнь его не единожды сломила, не считая время проживания дома. Шото хочет разделить его боль, но боится оказаться неготовым. «Шочан... Мне так же, как и тебе, невероятно больно за него. И за тебя тоже, милый мой. Однако я думаю, что Тоя всë понимает. Он наверняка повидал многое, и чувствует тебя, понимает тебя без слов, хоть вы и не виделись почти всю твою сознательную жизнь. Я имею в виду... — Мидория тогда лëг ещë ближе к Тодороки, почти что укладывая свою голову ему на плечо, и Тодороки неосознанно воспользовался своей правой стороной, чтобы парню было теплее и комфортнее. Мидория решил не акцентировать на этом внимания и просто мягко улыбнулся, целуя его в щëку и укладываясь обратно на плечо, — я хочу сказать, что Тоя расскажет тебе тогда, когда вы оба будете готовы. Ты ведь сам сказал, что вы чувствуете себя ближе всего друг к другу, ваша эмоциональная связь каким-то образом крепче, чем с другими членами семьи, что, безусловно, может измениться со временем. В плане, что ты начнëшь чувствовать себя так же комфортно и с другими. И Тоя всë чувствует так же остро и хорошо, как и ты. Так что не переживай об этом так сильно, Шочан. Вам просто нужно время. Вам обоим». Вот, что тогда ответил Мидория. И, непонятно как, но всë то напряжение, копившиеся в нëм годами, всë разочарование, вся усталось словно рухнула булыжником с плеч. И нет, Тодороки не был к этому готов. Он долго смотрел в лицо парня, который улыбался ему не ослепительно ярко, а нежно и мягко, смотрел, словно пытаясь отдать своë тепло в ответ, смотрел, словно готов быть рядом до самого конца. Шото тогда не улыбнулся, не поблагодарил, не потрепал по голове, как хотел бы. Вопреки своим ожиданиям, вопреки вообще всему, он отвернулся и горько разрыдался прямо на кровати в комнате Мидории. Рыдания не прекращались почти двадцать минут, и он нашëл себя уснувшим в руках Мидории, уткнувшимся носом ему в грудную клетку. Ему было тепло, комфортно, уютно. Он помнил, что Мидория утешал его без слов, мягкими поглаживаниями и поцелуями в плечи. С Мидорией дела обстояли не лучше. Он отмахивался от своего детства очень долго, не желая поднимать эту тему. Юлил, лукавил, парировал, уводил диалог в нужное ему русло, шутил. Поэтому Тодороки не давил на него, ничего не требовал и не торопил. Мидория смог открыться только спустя месяц после откровения Шото. Они тогда были в комнате у Изуку: Тодороки читал одну из книг его солнца, сидя в кресле, а Изуку выкуривал уже третью сигарету за пять минут. Шото, заметив это, отложил книгу и подошëл к парню сзади, обнимая поперëк талии и целуя левое плечо. Изуку тогда повернулся и долго смотрел ему в глаза, без своей привычной улыбки, без озорства, без родного, привычного и любимого тепла. Смотрел, словно взвешивал «за и против», смотрел, словно пытался заключить сделку с собственными демонами, и в итоге, видимо, сдался. «Ты же знаешь, что мне дорог Каччан? Я даже не отрицаю, что восхищаюсь им, это видно. Урарака иногда шутит, что Кацуки мне дороже их всех вместе взятых. Проблема в том, что это не шутка, Кацуки мне очень, очень дорог. В этом основная боль и оказия». Шото, сразу уловив настроение парня, забрал из его зажатых пальцев недокуренную четвëртую сигарету и выкинул в окно, ведя возлюбленного за руку на кровать и укладывая его рядом с собой по свою правую сторону, как и в прошлый раз. Изуку рассказывал долго, но не потому, что прерывался и, как обычно, уходил в рассуждения. В отличие от Шото, которому стоило только начать, как слова полились сами собой нескончаемым потоком, Изуку приходилось выталкивать из себя каждое слово. Он вытаскивал их, словно врачи вытаскивают щипцами застрявшие в органах предметы. И про то, что доктор разбил его мечты, раскрошил в прах одним только снимком его ноги и сухим «Он беспричудный», и про мать, вбившую, как тогда ему казалось, последний гвоздь в крышку гроба своими искренними рыданиями и извинениями. Затем оказалось, что это меньшее, что ему подготовила новая, слишком суровая для неокрепшего ребëнка, реальность. Изуку всë рассказал без утайки. Рассказал про Каччана, который, в силу своего возраста и неуверенности, думал, что Изуку, будучи беспричудным, бесполезным, будучи Деку, смотрел на него свысока. Про Каччана, который по ошибке наносил взрывами ожоги прямо на его, Изуковском, теле. Мидория всегда знал, что он не специально, потому что слишком хорошо знал друга. Слишком явно читал отвращение к самому себе в его глазах, вину, сожаление, но, самое главное, страх. Животный, неподдельный страх. Глаза Кацуки словно отражали его мысли «неужели это сделал я? Чем я тогда лучше злодеев, которые причиняют боль невинным?», поэтому Изуку никогда его не винил. Ну, ладно. Почти никогда. Всë же был период, когда Изуку в глубине души медленно разогревал ярость, праведную, лютую ярость на бывшего друга. Рассказал про учителей, про одноклассников и других учеников. Рассказал про всë, как есть. Он делал очень много пауз, словно проживая всë заново, погружаясь в те дни снова, пропуская через себя все те ожоги, побои, насмешки и гадкое, липкое презрение окружающих. Проживал снова то чувство одиночества. «Поэтому Каччан называет меня по имени. Мы с ним разговаривали. Много, долго. Он никогда не извинялся передо мной словами, но всем своим видом, каждым действием показывал, как ему жаль. Через пару дней после того, как мы обсудили те десять долгих проëбанных лет, Каччан взял меня за шкирку и повëл на какой-то пустырь. Он без объяснений своих действий начал учить меня драться, — Изуку впервые за всë время рассказа позволил себя маленькую, тусклую и уставшую улыбку. Шото не следил за временем, но, по ощущениям, прошло не меньше часа. Не меньше часа он внимательно слушал уставший, хриплый, прокуренный голос и словно проживал все те унижения сам, испытывая боль за любимого, — он, говнюк, совершенно не сдерживался. Не поддавался. И я ему искренне за это благодарен. Злодеи, не важно, официальные, вроде Лиги злодеев, или обычные, вроде тех парней из школы, не дадут мне поблажку в реальной жизни, не дадут возможности перевести дух. Каччан искупает свою вину до сих пор, и я вижу это. Я ценю это». Тодороки тогда не смог найти слов. Он повернулся боком, лицом к Изуку, и мягко его обнимал, поглаживая спину и его зелёные кудри. «Я думаю, — прохрипел парень неуверенно, боясь ляпнуть что-то неправильное, некорректное, боясь спугнуть и расстроить его дорогого, любимого, его Изуку, сильнее, — я думаю, что ты сильный. Сильнее Кацуки, сильнее меня. У тебя, знаешь ли, были все права стать злодеем, — невесело тогда усмехнулся Шото, целуя макушку Изуку, — но смотри, кем ты стал. Посмотри на себя, Изучан. Ты добрый, добрее, чем все, кого я когда-либо знал. Ты такой яркий, милый, светлый, ты такой... тëплый. Тебя все называют солнцем, и даже не говори мне, что ты не знал этого. Ты прекрасный, Изуку. А Кацуки просто говëный ублюдок, и его «извинение» этого не меняет. Я люблю тебя». Мидория тогда поднял пустой взгляд на парня, а затем крепко зажмурился. Он не плакал в ту ночь. Не плакал и после. Просто потянулся за поцелуем, который Шото с радостью ему подарил, и уткнулся носом ему в плечо, прижимаясь ближе, словно пытался раствориться в Тодороки. От Мидории приятно пахло недавно съеденными мандаринами и сигаретами, и Шото принюхивался, закрывался носом в кудри, оставляя на родной макушке поцелуи, гладил плечи и спину. Молча. Они не проронили ни слова и уснули под рассвет. Со временем открываться становилось легче. Просить помощи — тоже. Они поддерживали друг друга, как могли, мягко и аккуратно, не навязываясь. Готовили друг другу, подбирали друг другу одежду. Неудивительно, что спустя пять месяцев после выпуска Шото из Юэй и Изуку из колледжа, Шото переехал к своему парню. Квартира была обставлена коробками, чемоданами и прочим барахлом, который Мидория пытался разложить хоть куда-нибудь, когда Шото попросил его подойти. — Мидория Изуку. — О боже, Тодороки Шото, у меня что, проблемы? — усмехнулся Изуку на подобное обращение, с озорством смотря на парня. На своего парня. — Да. И ещë какие. Начать с того, что в Японии пока что нелегальны однополые браки, заканчивая тем, что, — Шото достал колечко из кармана джинсов, — заканчивая тем, что, ну. Я бы хотел, чтобы ты носил это кольцо. Пусть и неофициально, но, мм... — Тодороки замялся и покраснел, чувствуя себя идиотом. Безумно влюблëнным идиотом, — ты делаешь мою жизнь лучше. Каждый день. Ты — моя опора, моя поддержка, моя радость и мой свет. Даже в самые пасмурные дни, даже когда мы ссоримся, ты каким-то образом согреваешь меня, и я надеюсь, я молюсь всем Богам, что, — Шото наконец встал на одно колено, беря ладонь Изуку в свою руку, — что я смогу отплатить тебе за всю эту любовь таким же теплом и поддержкой. Что я смогу стать для тебя если не каменной стеной, то надëжным, любимым другом и спасением в худшие моменты. Я надеюсь, что мы сможем искать решения проблем дальше вместе, рука об руку. Делиться счастьем и горечью, и, в общем... Вот, — Тодороки под конец своей речи снова замялся, но, тем не менее, светился радостью и любовью. Он смотрел в глаза своего возлюбленного преданно, нежно, внимательно, словно не мог наглядеться. Кольцо было простым. Серебрянный ободок без камней и гравировки. Так, как любит Изуку. Просто, неброско, красиво. Важно. Изуку, с яркой, солнечной улыбкой на лице, позволил надеть на себя кольцо и крепко поцеловал новоиспечённого не-мужа. Они никому ничего не рассказали, но друзья, с которыми они держали связь и регулярно виделись, сами всë поняли, и просто молча хлопали их по плечами и пожимали руки с улыбками на лицах. В день, когда Кацуки впервые увидел кольца на их пальцах, абсолютно одинаковые и не оставляющие никаких сомнений и неправильных предположений, долго пялился на их руки. Они были в кофейне в тот вечер. Когда Изуку и Киришима отошли, чтобы поболтать, пока Мидория курит, Кацуки, взглядом гипнотизируя свою чашку с кофе, хмыкнул себе под нос. — Он наконец счастлив, а? — Он и не был несчастен ещë с первого курса колледжа. — Деку тебе всë рассказал, да? — Кацуки наконец поднял взгляд на Тодороки, словно пытаясь что-то найти, прочитать во взгляде напротив, понять. — Не смей так его называть, — Шото проговорил это тихо, с напускным спокойствием, но оба понимали, что он закипает. — Молодец. Значит, рассказал всю правду. Нет, Деку больше не бесполезный. Ещë с момента наших тренировок, с той самой первой, я понял, что Деку означает в его случае. Он всë может. Он со всем справится. Вот, что теперь его Деку. Но, признаюсь честно, я знаю, что не имею никакого права его так называть. Они оба замолчали, погружаясь в свои мысли, пока эту хрупкую, напряжëнную тишину снова не прервал Кацуки: — Береги его, ладно? — Уж поверь, я справляюсь с этим гораздо лучше, чем ты, — огрызнулся парень, сам того не желая. — Справедливо. Но не забывай, что я больше не тот пиздюк, у которого хуйня какая-то в голове вместо мозгов. Возраст «лоботомизированный» у меня давно прошëл, я прекрасно понимаю что к чему. — Как скажешь, — вздохнул Тодороки, затем всë же пообещав, что будет искренне следить за его Деку, его солнцем, его Изуку. С улыбкой глядя на кольцо, Шото услышал приближающиеся шаги Изуку и с удивлением подумал, до чего доводят сомнительные сайты знакомств.