История одного неудачного кадра

Акааши наконец-то удается усесться – находит комфортное место за громадным столом на очередном обеде: вокруг шумит ребятня, такая же мелкая, как и он сам. Последнему, правда, кажется, что сверстники думают на порядок хуже, да и поговорить с ними почти не о чем. Нарциссизм? Может быть – самую малость. Хотя, пожалуй, еще рано вешать такие ярлыки. Пускай этот хмурый брюнетик чутка подрастет, тогда и рассуждать о подобных темах станет легче. Над деревянной столешницей пролетают кусочки самой разной еды – неугомонные дети продолжают баловство даже в столовой. Суетящиеся взрослые снуют поблизости и раздражающе жужжат под ухом, всеми силами стараясь укротить пугающий балаган. А Кейджи среди этого сыр-бора пытается отобедать – окунает свою алюминиевую ложку в остывшую пшенную кашу. Нет, он не растягивал прием пищи до последнего: блюдо принесли уже холодным – наверняка сделали заготовки еще вчера и почему-то не удосужились по-человечески их разогреть. Серебристый столовый прибор остается торчать колом, прямо перпендикулярно тарелке, вызывая у ребенка истерический смешок и подергивание правого глаза. «Придется ходить голодным» – горестно заключает Акааши в собственных мыслях. А затем думает о том, как же вообще все так странно завертелось. Это его первая поездка в летний лагерь. Кейджи не горел желанием – но, кажется, Бокуто слишком хорошо умеет корчить жалобную гримасу. *** – Акааши, только подумай, мне уже целых двенадцать! А тебе стукнет столько же совсем скоро. Со дня на день начинается взрослая, сложная жизнь, полная трудностей и проблем – он активно жестикулирует, охватывая скользящим движением руки все, что может: от чистого неба до свежей, неестественно яркой травы, вдохновленно уводя ладонь куда-то вдаль – Кто знает, когда мы еще вот так сможем провести время вместе? – щеки заливаются румянцем в предвкушении их совместного отдыха. – Ну же, давай, поехали! – взгляд становится почти умоляющим. Кейджи не отвечает сразу. Сдержанное «Мне нужно подумать» и короткий кивок создают лишь видимость раздумий, оставляя место для колющей интриги. Хотя на самом деле он принял решение сразу, как только встретился с этими искристыми, полными блеска глазами напротив. Акааши никогда в жизни не решился бы отказать. А Котаро, по правде говоря, ни разу и не ждал от него настоящего отказа. Уже через две недели, спокойно закончив очередной учебный год – Бокуто вполне неплохо, а Кейджи, конечно, на отлично, – они едут в массивном заказном автобусе, окрашенном в какой-то нелепый бирюзовый оттенок, и мешаются с толпой других, точно таких же, детишек. Акааши и близко не догадывается, какие коварства ждут его в этом, на первый взгляд, безобидном лагере. *** Будни в одной комнате с Котаро, почти ожидаемо, оказываются сродни кошмару. Просто представьте: вы поднимаетесь ровно в семь – по будильнику, собираетесь дойти до ванной, отважно преодолевая бардак, который всего за одну ночь развился до стадии "островов" – сбился в небольшие кучки на полу, и случайно наступаете на что-то липкое – противную лужицу, появившуюся по вине сладко дрыхнущего соседа. Представили? А Кейджи вот даже без воображения обходится – чувствует все на собственном житейском опыте. И храпеть по ночам, мешая всем спать, Бокуто тоже очень любит. К тому же, делает это так громко, что, кажется, сотрясаются стены всего корпуса, ненароком увеличивая шанс какой-нибудь сейсмической катастрофы. А еще Котаро нереально шумный, буквально в каждом аспекте своей жизни: то громко чихнет, заставив Акааши подпрыгнуть – не от страха, разумеется, он мальчик смелый – от неожиданности; то по невнимательности уронит что-нибудь с полки, как, например, стеклянный стакан в эту среду – несчастный разлетелся по комнате вдребезги, а Кейджи пришлось помогать с уборкой осколков, чтобы уберечь неуклюжего соседа от наказаний; то просто вскрикнет в порыве ярких эмоций, выкручивая децибелы на максимум и заставляя окружающих кривиться от писка. Акааши молча глотает все эти прелести: все же есть в Бокуто и что-то очаровательное. Эта небрежность абсолютно точно ему подходит – делает живым, а также идеально сочетается с повседневной растрепанной прической, которую тринадцатилетний мальчик неумело, но очень старательно, наперевес с высунутым языком, укладывает перед зеркалом каждое утро. Ну а в целом, в лагере живется неплохо. Не прекрасный день в домашней прохладе с книгой в руках, конечно, но тоже сойдет. Брюнет еще и быстро находит любимое занятие – следовать за Котаро по пятам, наблюдая за каждым его неуклюжим действием. Кейджи пока что не до конца понял, но, кажется, что-то в груди замирает, неприятно покалывает при виде этой самодовольной физиономии, торчащих во все стороны волос и вечно мятых футболок. *** Обеденное время заканчивается быстро. После него по расписанию детей выгоняют на улицу – подышать полезным свежим воздухом, порезвиться на сочной зеленой травке да и элементарно проветрить мозги. Ребятня разбивается на группки, рассасываясь по всей дворовой территории, а Акааши неизменно следует за своим жизнерадостным близким другом, слушая его обыкновенные восторженные отклики о какой-то крутой палке, напоминающей космический бластер. Еще полчаса они бродят в относительном спокойствии, как вдруг Бокуто замечает одного из вожатых с громоздкой профессиональной камерой в руках – тот старается сделать как можно больше снимков для еженедельной стенгазеты. – Акааши, я хочу сфоткаться, пошли. Пошли скорее! – воодушевленный, и теперь еще более радостный мальчик, сломя голову несется навстречу объективу, крепко сжимая в руках чужое запястье. Кейджи утягивают нагло, торопливо, небрежно и совсем без разбора. Да что уж там! Он даже не успевает банально возмутиться и нахмуриться в своей привычной манере – с каждым разом все больше убеждается, что перечить возбужденному Котаро просто бесполезно. Уже через пару мгновений они стоят напротив сосредоточенного фотографа и думают, как бы получше встать. Хотя думает, скорее, только один из них. Бокуто же переходит сразу к действию – обхватывает друга за плечи, притягивая неприлично близко, и оттопыривает руку с двумя пальцами в жесте «мир». Акааши сохраняет спокойное выражение лица или, по крайней мере, сильно хочет верить в это. Внутри от таких интимных касаний происходит что-то странное, животрепещущее и совсем неясное. Мальчик вспоминает всех известных богов, зачем-то начиная неумело молиться. Вожатый тем временем делает пару хороших кадров и, быстренько полистав результаты, переключает внимание на других детей. Кейджи тут же выныривает из-под принудительных объятий и поправляет светлую аккуратно выглаженную рубашку. Юнец облегченно выдыхает, а после они с Котаро возвращаются к неспешной бессмысленной прогулке по округе. *** Следующим утром по дороге на завтрак, волоча за собой еще сонного, прилипшего к подушке Бокуто, брюнет натыкается на столпотворение в коридоре – все собрались, чтобы поглазеть на новый выпуск местной газеты. На пожелтевшем ватмане немного небрежно прилеплена целая куча цветных фотографий – ребятишки из разных отрядов запечатлены во всех локациях двора. Кейджи быстро находит совместный с другом кадр и всматривается повнимательнее: на своем лице он замечает обычный покер-фейс – не видно никаких смущений и его внутренних неразборчивых чувств, все в порядке – молитвы, на удивление, сработали. Но тихая радость длится недолго: едва уловимый облегченный вздох резко перебивается воплями. – Акааши, что это?! – белокурый ребенок с искренним удивлением тычет пальцем в другую, соседнюю фотографию: не постановочную – мальчики на ней находятся поодаль, вовсе не замечая камеры. На распечатанной глянцевой картинке Котаро размахивает руками, с привычной всем, широкой улыбкой на лице, что-то рассказывая и активно жестикулируя. Напротив него стоит сам Кейджи, направляя весь свой фокус к собеседнику. Голова немного наклонена, а губы, обычно тонкие и слегка поджатые, на этот раз счастливо растянуты в обе стороны. Не насмешка или снисхождение – настоящая греющая теплота. – Так твоя мама не врала... Ты реально улыбаешься?! – глаза распахнуты так, что кажется еще немного и эти шарики натурально выкатятся из-под век, а по группе детей прокатывается волна шепотков. Они знакомы с первого класса, а Бокуто впервые за столько лет ловит улыбку своего друга – немыслимо! Акааши, всегда такой спокойный, сдержанный и беспристрастный, оказывается, взаправду умеет проявлять чуть больше трех с половиной эмоций. А ведь он еще ни разу не предавал своего осмысленного статичного лица – даже на вручении школьной грамоты за успехи в учебе от самого, на минуточку, директора, был вполне себе расслаблен, разве что на миг примерив гримасу гордости. В голове Кейджи полная неразбериха – можно даже сказать, буря из бесчисленного множества вопросов, появляющихся один за другим. Он правда старается их сдержать, кидает все силы на то, чтобы оставаться непоколебимым внешне. Но кровь внезапно отливает, оставляя бледнющее шокированное лицо один на один с фотографией, а затем предательски ударяет с новой силой, окрашивая щеки, уши и шею в ядовито-пунцовый; еще и брови хмурятся сильнее обычного – все становится до смешного очевидным. Где-то из толпы доносится хихикающий голос одноклассника, который по чистой случайности именно сейчас находится в том же лагере – О, так это не просто стенгазета, а настоящий исторический документ! Невероятная эмоция Кейджи, пойманная на камеру в дикой природе, ахах – еще пара мальчишек, лично знакомых с виновником всей коридорной заварушки, заливается незлобными смешками. Акааши безвозвратно потерян, напуган и загнан в угол, словно маленький лесной кабанчик, попавший в лапы серьезных охотников, которые пытаются пристрелить зверька под оглушающий лай надрессированных собак. Он, не слишком контролируя свои действия в порыве чувств, решается на совсем уж отчаянный шаг – одним резким неуклюжим движением, параллельно бубня под нос: «Этот кадр не пригоден. Технически бракован. Освещение и композиция просто ужасны..» - срывает злосчастный снимок и небрежно сует в карман прямо с куском желтоватой бумаги. На свежей стенгазете позорно остается крупная зияющая дырень. Кейджи плевать – пусть сделают серьезный выговор или введут какие-нибудь санкции, но позориться, хотя, казалось бы, куда больше, он не намерен. Следующая часть дня проходит крайне странно. Котаро не отлипает ни на шаг, без перерыва светясь придурковатой и немного маниакальной ухмылкой. А в голове брюнета – кашица. Холодная, противная и, наверняка, пшенная – прямо как на завтрак. Эта мерзость не оставляет шанса ни на спокойное чтение привезенной с собой заумной книжки, ни на элементарное существование, вставляя в рутину Акааши огромную алюминиевую ложку. А заинтересованный взгляд друга нещадно прожигает и ощущается на теле нежелательным прикосновением, нарушающим его личное пространство. Под этим гнетом Кейджи почти готов чокнуться, но в последний момент удачно увиливает в комнату под предлогом какой-то головной боли и тухнет на кровати весь оставшийся день. *** Часов в восемь, незадолго до отбоя, слышится робкий стук в дверь, наконец прерывающий поток странных навязчивых мыслей мальчика обо всем произошедшем сегодня. В легком недоумении Акааши поднимается с постели и топает к источнику шума – снаружи никого нет, лишь одинокая, сложенная вдвое бумажка виднеется на полу. Рука без раздумий тянется вниз, поднимая криво напечатанную ксерокопию той самой фотографии с улыбкой. На обороте знакомым размашистым почерком в спешке выведено: «наше лучшее воспоминание сохрани у себя б. к.» Кейджи бережно сжимает черно-белый снимок в своей небольшой ладошке. По лицу едва заметной тенью пробегает ухмылка – такая же мягкая и настоящая, как на фото. Смущение за свои эмоции окончательно отступает, на этот раз оставляя лишь приятное, греющее чувство в груди.