годы, что тянутся между нами

      Фуу комкала ткань кимоно побелевшими пальцами, впиваясь ногтями в собственные ладони. Немигающе смотрела перед собой и, держась неестественно прямо, продолжала идти. (Не оглядывайся, не оглядывайся, не…) Она ещё слышала, как за спиной затихают их шаги, как по пыльной тропе шуршат подошвы сандалий. Этот звук намертво врезался ей в память за два года пути. Два года крови, пота, опасностей и голода, солнца, приключений и неожиданной дружбы. (Не оглядывайся, не оглядывайся…) Два года, и оба её родителя умерли в своих постелях, медленно угасая, пока жизнь не покинула их с последним выдохом. А Фуу осталась. Без матери. Без отца. Без даже самой безрассудной цели, за которую можно было бы держаться. Она была в движении всё это время, теперь кажущееся вечностью: ночевала под звёздами и кронами деревьев, ела всё, что только удавалось раздобыть… Но она была не одна. Наверное, именно этого Фуу и боялась — пустоты, что оставила после себя мать; той пропасти внутри, которая мучительно ныла, пока её наконец не заполнили эти два придурошных самурая. (Не оглядывайся…) Она слушала, как уходят два её лучших за всю жизнь друга, и чувствовала, что внутри снова расползается пустота. Фуу легко могла представить их сейчас: Дзин наверняка идёт, положив руку на рукоять катаны, его серые глаза насторожены и внимательны. Рядом шагает Муген, развязно заложивший руки за голову, самоуверенный, как обычно, и даже не утруждающий себя тем, чтобы высматривать опасность. Фуу повторяла себе, что ещё встретит их. И ни на миг в это не верила.

***

Дорога уходила вперёд — длинная, прямая; над пыльной землёй дрожал летний зной. Дзин шёл один: с тех пор как он расстался с Фуу и Мугеном, ему не встретилось ни души. Пыль клубилась вокруг, липла к одежде, царапала горло. Тишина давила. И это было странно. Прежний Дзин любил тишину и ненавидел, когда её нарушали. Но после долгих месяцев путешествия втроём непривычно было не препираться с Мугеном и не слышать бесконечных жалоб Фуу. Поначалу это раздражало, но… Но он втянулся в этот ритм, и уже будто не знал иного. Но перепалки с Мугеном превратились скорее в развлечение, чем в выражение злости. Но Фуу было всего пятнадцать — пятнадцать и такая наивная, — и ему хотелось лишь уберечь её. Но ему это начало нравиться. Но даже так — это было лучше, чем одиночество. Он подумал о Шино — высокой, стройной Шино, с печальным взглядом и мягкой улыбкой, — и задумался, вспоминает ли она его или её уже поглотила тьма, таящаяся в стенах монастыря. Любовь к ней была взрывом, вспышкой искр и пламени, что подожгла его изнутри. Но даже самое сильное пламя однажды гаснет. Он подумал об учителе — о блеске катаны в ночи, о брызгах крови на бумажных сёдзи — и понял, что никогда не простит себя. Дзин глубоко вздохнул и задался вопросом, сможет ли когда-нибудь хотя бы отпустить это.

***

Муген швырнул на стойку три монеты и огляделся, поймав на себе злобные взгляды двух типов, сидящих по обе стороны от него. Хозяин кивнул, плеснул куриного супа с лапшой в деревянную миску и подвинул её к нему. Муген втянул всё за один глоток и резко обернулся, чтобы проверить, не застала ли его Фуу за просаживанием их денег. Чёрт. Опять забыл. Нет больше Фуу. Карие глаза, девичий смех, розовое кимоно — всё исчезло. Пальцы Мугена нервно дёрнулись на палочках. Его не должно было это волновать. (Но волновало.) Он никогда ни на кого не рассчитывал. Родителей не знал, а если и знал, то не помнил. На острове преступников, где он вырос, мало кто задерживался надолго. В памяти остались только трое детей, вечный голод, воровство, бегство из укрытия в укрытие и урок, выученный слишком рано: никому нельзя доверять. Если Муген и полагался на кого-то, то только на Кóдзу и Мукуро — и, наверное, поэтому их предательство ударило так больно. Но что такого было в этой девчонке? Властная, раздражающая, уверенная, что знает всё на свете, — её и на десять минут нельзя было оставить одну, чтобы она не вляпалась в неприятности! Без него и Дзина она бы в первом же городе померла. Вообще-то он не удивился бы, если она уже мертва. Дерьмо. От этой мысли у него скрутило желудок. Розовое кимоно, залитое кровью, тепло, покидающее тело, пустеющие глаза… Муген убил несчётное количество людей. Он вырос среди мертвецов; взрывал целые флотилии; резал самураев, бандитов, полицейских, шлюх. Он никогда никого не любил. Нет. Враньё. Была Кóдза — маленькая, тихая Кóдза, единственный человек, который о нём заботился. Кóдза, оставившая его умирать. А потом появилась Фуу — девчонка, по сути поработившая его дурацкой миссией; девчонка с солнечной улыбкой и слишком острым язычком; девчонка, которую он глупо, так глупо полюбил. И бросил. Муген отвернулся к стойке и заказал сакэ.

***

Пять лет спустя Фуу осознала себя идущей по дороге, которую узнала бы с закрытыми глазами. Обувь болталась в пальцах, над головой щебетали птицы. После долгой, злой зимы пришла весна, а потом и лето. Воздух был тёплым и мягким, когда она возвращалась туда, где когда-то была ребёнком. Фуу не знала, чего ждёт. Дом, в котором она выросла, наверняка уже давно поглотила природа. Посевы, скорее всего, засохли — некому было за ними ухаживать. Как иссохла и сама Фуу. Она скучала по друзьям: по Осудзу, Шинсуке, Юри, даже по Саре. Скучала по молчаливому самураю в синем кимоно, который почти не видел без очков, но заботился о ней. И по грубому, небритому придурку, носившему маску, чтобы никто не видел, насколько он поломан внутри. Фуу вынырнула из тёмного одиночества, когда увидела это. Жёлтый. В одно мгновение она снова ощутила себя шестилетней девочкой, продирающейся сквозь высокие зелёные стебли — листья цепляются за её кимоно и царапают кожу, а силуэт отца на горизонте с каждым мгновением становится все дальше и дальше. Перед ней раскинулось море подсолнухов, залитых солнцем. Они приветственно касались её ног, пока она шла сквозь поле, и Фуу протянула руку, чтобы ощутить мягкость лепестков. Она опустилась на колени — среди подсолнухов, солнечного света, счастливой жизни и детских воспоминаний — и впервые за долгое время подумала, что, может быть, надежда всё-таки есть.

***

Монахини в монастыре только покачали головами: Шино давно ушла — видимо, устала ждать самурая, о котором постоянно говорила. Дзин понимал, что виноват сам. Даже после двух лет, проведённых ею в монастыре, он тянул с возвращением ещё почти год, пока одиночество не стало совсем невыносимым. Он задумался, сколько ещё вины сможет вынести, пока не сломается под её тяжестью. Он не станет искать Шино. Особенно если она сама не хочет быть найденной. Особенно если ей удалось построить хотя бы подобие счастья. Он не имеет права это разрушать. Значит — снова дорога. Тишина. Пустота, которая должна быть занятá розовым кимоно впереди и спутанной тёмной копной рядом. Фуу и Муген. Его первые друзья. Его единственные друзья. Дзин всегда жил прошлым. И все равно его удивляло, что даже спустя столько времени он скучает по ним. Теперь же у него не было цели, не было даже места, куда можно вернуться, или старых долгов. (Если не считать одного, связанного с двумя людьми, изменившими его жизнь.) Так что идти было некуда. (Кроме одного места — места, где трое друзей однажды обрели нечто, похожее на покой.) Нагасаки.

***

Яркая, лоснящаяся луна висела над заливом; волны бились о скалы, брызги оседали на коже и одежде, пока Муген смотрел на тёмную воду. Почти шесть лет назад он напал здесь на пиратский корабль, и тот взорвался. Оглушительный грохот, столб пламени и горький привкус предательства на языке. И это напомнило ему о другом утёсе — о той клоаке, где он вырос (Муген никогда не называл её домом, как делали Фуу и Дзин, рассказывая о местах, где родились; для него это не было домом и никогда бы им не стало). Там он послал полицейских к чёрту и сиганул с обрыва прямиком к акулам. Он выжил в обоих случаях и теперь снова стоял здесь, здоровый и вроде как целый. (Про «целый» — враньё, но не в этом суть.) Какого чёрта он вообще здесь делает? В Нагасаки ему ничего не светит. Ничего, кроме паршивых чайных, старой крови и Икицуки, маячащего на горизонте вечным напоминанием, незаживающим шрамом. Но Муген всегда шёл туда, куда несли ноги, и по какой-то причине его влекло к этому городу. Именно там завершился путь и началась дружба. Которая в итоге всё равно оборвалась. Он видел перед собой трёх братьев, которых убил, и их пылающие глаза; руины старой церкви и вестников смерти из собственных снов. Видел самурая, которого когда-то хотел убить, — вечно серьёзного засранца, куда сильнее, чем Муген соглашался признать. Он видел девушку у старого креста — с кровью на подбородке, синяками на бледной коже, но всё с той же светлой, упрямой надеждой в глазах. Муген мог прожить тысячу жизней и всё равно не заслужить Фуу. Но это не значило, что следовало бросить попытки.

***

Фуу устроилась работать в самую захудалую чайную в Нагасаки. Ублюдки всех мастей стекались сюда набить брюхо и напиться. Это было единственное заведение, готовое нанять такую неуклюжую разносчицу, как она; бордели Фуу даже не рассматривала. День тут считался унылым, если никто не лишался руки, и редчайшим — если никого не убивали прямо у стойки. Самыми удачными же были дни, когда её не лапал очередной похотливый старик. Но такое везение на долю Фуу выпадало очень редко. Она ненавидела этот город. Здесь не было ничего, кроме воспоминаний. Сегодняшний вечер был особенно паршив. За день уже произошло два убийства: одно из-за самой миловидной разносчицы, другое — из-за самого жирного куриного окорочка. Фуу отбила мужскую ладонь до того, как та успела коснуться её, и для пущего эффекта с грохотом опустила на стол поднос. — Приятного аппетита, — сладко пропела она и выдавила из себя кривую улыбку. Повернувшись к следующему столу, она врезалась в очень большого и очень крепкого человека. Извинение умерло на кончике языке, стоило ей поднять голову. Он был почти под два метра ростом, с резкими чертами лица и маленькими чёрными глазками, которые тут же впились в неё. Фуу сглотнула и стремительно развернулась в противоположную сторону. Но сбежать ей не дали. Одной рукой он тут же обхватил её за талию и притянул к себе, вдавив толстые пальцы ей в живот. Вторая сжалась на её запястье, не позволяя вырваться. Фуу обрушила на него все оскорбления, какие знала — от каторжных проклятий до брани побеждённых в додзё, — и её звонкий голос разнёсся по душному, забитому залу чайной. Две головы повернулись. Два меча с лязгом вышли из ножен — катана самурая и клинок уголовника. И чайная погрузилась в хаос. Когда всё закончилось, несколько человек лежали мёртвыми, несколько столов были разрублены, а у Фуу на щеке кровоточил порез. Перед ней стояли двое тяжело дышащих мужчин. Отблески свечей играли на стёклах очков и стальных клинках. Они выглядели чуть старше и чуть более уставшими, чем Фуу помнила. Дзин отрастил волосы, а Муген оброс ещё сильнее. Но это были они. Муген и Дзин. Дзин и Муген. Фуу издала какой-то задушенный звук — нечто среднее между смешком и глухим всхлипом, — а потом крепко обняла обоих. Наверное, куда бы их ни уводила дорога, они всё равно найдут друг друга.