Уличная камера

Все началось с маленькой камеры, установленной прошлой зимой на краю леса. Объектив смотрел прямо на опушку — туда, где снег лежал ровным полотном, если не считать редких следов птиц и ветра. В тот день лес молчал. Только ветер сдувал верхний слой снега, да мелкая живность попряталась по норам. Тишину разорвали двое: худая лисица с перепачканной шерстью и разорванным ухом — она петляла по опушке, редко оглядываясь назад. Позади неё, прихрамывая, едва поспевал тёмно-серый лисёнок. Они скрылись за деревьями, и тишина снова обрушилась на поляну, но ненадолго. Спустя минуту послышался лай — сначала вдалеке, затем всё ближе. Свора собак ворвалась на опушку, взрывая снег лапами, и в мгновение исчезла там же, где до этого скрылись лисы. Тишина медленно осела на развороченный несколькими лапами снег, прислушиваясь к затихающему в глубине леса звонкому лаю. В следующий раз это место встретило лисов спустя почти восемь лет. Ярко-рыжий, вечно перепачканный в грязи лис часто пробегал по опушке. Наверное где-то неподалёку была его нора. Камера наблюдала за ним неделями: вот он охотится, замирая перед броском; вот царапает деревья, обновляя метки; вот греется на солнышке или резвится в высокой траве, как обычный зверь. А в особенно яркие ночи он устраивал забеги со своей тенью — пока наконец, устав, не обращался в рыжеволосого юношу. Его тело было картой его жизни. Шрамы покрывали каждый участок кожи, пересекаясь, накладываясь друг на друга — свидетельство того, что он боролся, выжил и победил. И теперь жил в тишине, о которой так долго мечтал. Так прошли полтора года. А потом появился он. Другой лис. Альбинос, судя по белоснежной шерсти, крадясь брёл по самой границе территории, осторожно обнюхивая свежие метки. Белая шерсть делала его почти призрачным на фоне снега, хотя сейчас его почти не было. Рыжий не заставил себя долго ждать: он возник с противоположной стороны опушки, неподвижный, как статуя. Долгие минуты они смотрели друг на друга, не отводя взгляда. Ровно до тех пор, пока рыжий не обернулся человеком. Он сел на землю, скрестив ноги, и терпеливо ждал того же от гостя. Альбинос приблизился. Медленно, осторожно, но без страха. Остановился на расстоянии прыжка и тоже перекинулся. Рядом с рыжим опустился светловолосый парень с выразительными медово-карими глазами. Молочно-белая кожа контрастировала с яркой рыжиной соседа так же сильно, как их звериные облики. Они снова смотрели друг на друга — теперь уже людьми. Тишину нарушил голос, хрипловатый и тихий: — Нил Джостен Второй тут же ответил: — Эндрю Миньярд Лес запомнил эти имена. А потом двое почти одновременно перекинулись в лисов и исчезли в чаще — теперь уже вместе. Теперь лес видел этих двоих почти всегда рядом. На охоте, на обновлении меток, в играх и в полнолуния. Они бегали — то людьми, то зверьми — догоняя друг друга и валяясь по земле, перекатываясь и пытаясь одержать верх. Их схватки никогда не были серьёзными — только как способ касаться чаще, как язык, который понимали без слов. В очередной раз белый прижал рыжего к земле, склонившись над распластавшимся под ним парнем. Тяжёлое дыхание разрезало тишину. Секунду они смотрели друг на друга и Нил потянулся вверх, прижимаясь губами к губам Эндрю. Поцелуй был коротким, почти целомудренным. Но когда Нил отстранился, в его глазах было столько нежности, как будто весь мир был в одном человеке над ним. Хотя почему «будто»? Так и было! Эндрю появился в его жизни неожиданно, но навёл порядок в развороченной душе рыжего. И Нил не собирался его теперь отпускать. Никогда. Они связаны — на всю оставшуюся жизнь. Годы пролетели как один. Лисы окрепли, обосновались, закрепили за собой территорию так прочно, что чужие даже не пытались приближаться. После особо холодной зимы рыжий лис почти перестал попадать в объектив камеры. Светлый же мелькал чаще — с добычей в зубах, с настороженными ушами, с терпеливой заботой в каждом движении и уверенностью в каждом шаге. А в мае причина прояснилась. Трое шустрых лисят впервые выбежали на залитую солнцем опушку. Они прыгали в высокой траве, кусали друг друга за хвосты, падали и вскакивали снова. Взрослые лисы по очереди играли с ними и отдыхали в тени деревьев и кустов, но всегда рядом, всегда на расстоянии прыжка. В один из дней Нил перекинулся в человека перед тремя любопытными мордашками. Лисята замерли, склонив головы набок. Эндрю сделал то же самое и теперь два человека сидели на траве, а вокруг них суетились три крошечных лисёнка. Лисята тявкали, прижимались к земле, прыгали — явно пытаясь повторить трюк взрослых. Нил улыбнулся самой теплой своей улыбкой и присел к одному из лисят. Он аккуратно провёл рукой по шёрстке вдоль позвоночника. Слегка придавил шею к земле. Лисёнок забарахтался, вырываясь, задними лапами взрыхляя землю и хвостом тут же сметая ее. Спустя пару минут Нил отпустил лисенка и приступил к остальным двум. Все трое, пережив не самое приятное упражнение, с обидой в глазах смотрели на рыжего. Нил перекинулся обратно в лиса и прижался к земле, показывая правильную позу. Как только лисята стали неуклюже её повторять, Эндрю подходил со спины и резко переворачивал их через голову. От неожиданности и страха лисята взвизгивали и, неожиданно для себя, меняли облик. Три ребенка лежали на спинках, вытянув вверх крошечные ручки и во все глаза рассматривая себя и друг друга. А потом заверещали от восторга, хватая воздух пальцами и пытаясь дотянуться до братьев. Нил и Эндрю — уже снова людьми — аккуратно поднимали их, ставили на нетвёрдые ножки и водили по поляне. Учили ходить. Спустя пару часов малыши уже почти бегали, цепляясь руками за всё, до чего могли дотянуться: за травинки, за воздух, друг за друга. Нил смотрел на них и не мог сдержать улыбки. Счастье разливалось в груди тёплой волной. Эндрю стоял рядом — чуть позади, чуть в стороне, но достаточно близко, чтобы в любой момент оказаться между своей семьёй и любой угрозой. Они были счастливы. Впятером они были семьёй, возможно, самой счастливой во всём этом лесу.

***

Просмотря последнюю сохранённую запись, Морияма отвернулся от экрана и перевёл взгляд на Рико. Тот метался у двери, не контролируя зверя внутри. Из горла вырывался то рык, то вой, то бессвязные ругательства. Он царапал двери, стены и даже пол, пытаясь вырваться наружу, добраться до поляны. Ичиро смотрел на бушующего брата и негромко произнёс: — Откройте Дверь распахнулась. Рико вылетел в ночь, призывным воем собирая стаю. В комнате повисла тишина. Через пару минут, когда последний четвероногий исчез в темноте, Ичиро добавил: — Не дайте ему сойти с ума. А лучше избавьтесь от него. Двое стоящих у стены переглянулись, не понимая, про кого конкретно идет речь. Устало вздохнув Ичиро уточнил: — От Рико В ту ночь лес горел ярким костром...