Сообщницы

Квартира тёти Розы была моей тихой, постылой крепостью–и я ненавидела эти стены. Как и саму тётю Розу, хотя с детства испытывала к ней странное влечение. О ней говорили редко, но когда её имя звучало за родительским столом–уже тогда я понимала: хочу так же. Хочу жить в маленькой, но уютной квартирке в парижском переулке, в лёгкой отдалённости от центра, где воздух пропитан кофе и старыми книгами. Её жизнь была для меня идеальной реальностью–той, в которой я должна была оказаться с самого начала. Я презирала наш грязный, душный провинциальный городок. Ненавидела его. Люди здесь казались мне плоскими, разговоры–примитивными. Мать жаловалась на мою замкнутость, учителя хвалили за успехи. У меня не было друзей–не было времени ни на что, кроме поглощения информации: классическая литература, критические статьи, лингвистика. Особенно давались языки. Сейчас я в идеале владею английским, португальским, итальянским и французским. И, конечно, русским тоже. Правда, он постепенно начал забываться, говорить по мобильному с родными с каждым разом давалось всё труднее–я звонила им не особо часто, они тоже не желали лишний раз слышать моего голоса. Я стала почти отшельником семьи. Прямо как тётя Роза. Вырваться было трудно. Мы жили бедно, мои мечты о Париже родители называли блажью. Поэтому, когда я победила в конкурсе и получила путёвку на две недели в город мечты–это было сродни чуду. Мать помогала собирать мой чемодан без особого энтузиазма, отец ворчал о «безрассудстве организаторов». Я закатывала глаза, ведь знала, к чему он вел: среди группки таких же подростков будут и мальчики. Удивительно, неужели он за столько лет жизни под одной крышей не сумел догадаться, что до людей мне никогда не было особенного дела. Все они были пусты. Мои родители тоже. Говорить с ними о чем угодно было попросту скучно. Всё сводилось к одному: неоплаченные счета, подгоревшая яичница. Я избегала их компании, проводила вечера после школы в библиотеке: у меня никогда не было собственной комнаты в доме, а это значило, что рядом всегда будет кто-то ходить, придираться за немытую посуду или полы. До чего же невыносимо. Те две недели в Париже стали откровением. Город встретил меня не открытками с Эйфелевой башней, а другим, более честным лицом: пепельным небом, влажным от только что прошедшего дождя брусчатым мостовым в Латинском квартале, запахом жареных каштанов из тележки на углу и горьковатым дыханием мокрого асфальта. Здесь даже серость облаков казалась стилистическим выбором, частью общей эстетики–выцветшей, но оттого ещё более драгоценной гравюры.  Со мной отчаянно пыталась познакомиться миловидная девчушка, которая чувствовала себя всю поездку одинокой, скитаясь повсюду без пары. И она неверно предполагала, что я чувствую то же, что понимаю её. Нет, я не понимала. Мы были разными. Ей было плохо в одиночестве, а я зевала от скуки в компании ровесников. Она бы никогда не смогла меня понять. Однако, она не столь мешала мне в поездке, порой даже забавляла своими безуспешными попытками завладеть моим вниманием, и я играла с ней. То тепло, то холодно, то близко, то вновь далеко. Она бегала за мной по пятам. Дура. Тогда я точно осознала, как легко на деле управлять людьми: говорить то, что они хотят услышать, либо делать что-то, чего они абсолютно точно не ожидают. Так весело наблюдать, как постепенно рушится их уверенность в том, что ситуацию контролируют они сами, хотя я уже давно завладела их разумом. Потому мне стала интересна психология, возможно, я погрузилась в неё слишком глубоко для простого интереса, но я никогда не была простой… Я посетила Лувр, поднялась на Эйфелеву башню, впервые попала в театр–ставили Шекспира, но это было неважно. Важно было знать, что где-то здесь, в этом городе, живёт она–тётя Роза, ведёт ту самую жизнь: балеты, вечерние прогулки по бульварам, платья от кутюр. Моё сердце сжималось от желания. Это было моё место. Я всегда это знала. Я часами могла смотреть на фасады домов цвета сливочного масла и выветренного камня, на их зелёные жалюзи и чугунные балконы, увитые умирающей осенью геранью. Каждая деталь была мне понятна и близка. За неделю до отъезда я написала ей. Она ответила сразу. Мы заговорили–впервые взрослый человек казался мне по-настоящему интересным. Говорили на английском–мой француз был ещё слишком слаб, её русский угасал. Она рассказывала о Париже, делилась советами и… пригласила в гости. Я была на седьмом небе от счастья. Сейчас её квартира пахла так же, как и тогда: старыми книгами (она обожала литературу больше меня), пылью и лёгким, въевшимся в стены ароматом лаванды. Странный, душный запах–запах её жизни, который напоминал мне о ней. О том, что я здесь всегда была гостьей. Хотя юридически это место уже почти моё–прошло три дня с похорон. Три дня, а я всё ещё не могу определить, что чувствую. Горечь? Да. Победу? Тоже да. Но радости нет. Есть только тихая, ясная ненависть к этим стенам, к этой жизни, которую она не ценила. А я–оценю. Я наконец там, где должна быть. Мебель здесь была простой, почти аскетичной: тёмный дуб, тяжёлые бархатные портьеры цвета запекшейся крови, ковёр с вытершимся до призрачности восточным узором. Всё говорило о другом времени, о женщине, которая решила остановить мир на пороге своей двери. Свет из высокого окна падал косо, разрезая полумрак золотой пыльной призмой, в которой танцевали миллионы микроскопических частиц–атомы её прошлого.  Университет я бросила, не доучившись второго курса. Абсурд? Возможно. Но программа казалась мне унылой, люди–вновь предсказуемыми. Я засыпала на лекциях. А здесь, в этих двух комнатах, была жизнь. Настоящая. Тётя Роза часто в этих стенах принимала подругу–или любовницу. Луизу. Меня манила её аура–холодная, уверенная, безупречная. Я подслушивала их разговоры: о моде, политике, философии. Луиза казалась мне такой же загадкой, как и сама Роза. Помню наш первый разговор. До этого–лишь молчаливые, снисходительные улыбки с её стороны. Прошло три месяца с моего переезда (тётя милостиво приютила меня на время учёбы). Они сидели в гостиной на неудобной софе, Роза заваривала кофе–горький, крепкий, его аромат висел в воздухе густым шлейфом, смешиваясь с запахом старой бумаги и воска для паркета. Я ютилась на кухне, прижав ухо к прохладной стене–так лучше слышно. —Не знаю как ты, но я еду в Милан на следующей неделе,—голос Луизы был сладким, с небольшой хрипотцой. —Очередной показ мод?—сухо отозвалась Роза. —Да. Помнишь Джорджа? Несколько его работ будут представлены. —То есть ты едешь поддержать старого знакомого?—тётя сегодня была особенно холодна, что не скрылось от ее «подруги». А я вспоминала профиль женщины–чистый, резкий, будто вырезанный из мрамора,–и не могла понять, как Роза смела обращаться с произведением искусства столь снисходительным образом. —Разумеется. А что в этом плохого? —Ничего, Луиза,—тон тети стал ещё мрачнее. —Намекаешь на наш роман в студенчестве? —Нет. С чего ты взяла?—очевидный блеф. —Ты ревнуешь. Я вижу. —Мне просто надоело быть твоей секс-игрушкой. —Я не использую тебя, Роуз. Я пользуюсь своими привилегиями. Это разные вещи.—В её голосе–безграничная власть и уверенность, стальной стержень, обёрнутый в бархат. Это пугало и влекло к её фигуре одновременно. Наступило молчание. Моя ложка звонко стукнула о фарфор, и я сама испугалась этого громкого звука в опустившейся на квартирку тишине. —Как там твоя племянница? Ты говоришь о ней непозволительно мало.—Луиза точно услышала этот звук. —Можешь спросить у неё самой. Анна, дорогая, подойди, пожалуйста. Я вздрогнула, загремела табуреткой и вышла в гостиную. На меня смотрели две пары глаз: одни–усталые, почти мутные тети, другие–яркие, оценивающие, цвета морозного неба–Луизы. Она не встала, лишь протянула руку с тонкой, ещё не зажжённой сигаретой между пальцами. —Луиза,—представилась она. И от этого имени у меня на миг перехватило дыхание. Со мной будто говорило божество, само совершенство. Неужели Роза не видела этого? Как она вообще могла быть столь холодна с ней? Луиза, войдя в квартиру впервые после похорон тети, едва заметно сморщила нос–это место ей тоже напоминало о Розе, а вспоминать о прошлом она особенно не любила. Теперь я об этом знала. «Встретимся в центре, дорогая. Там удобнее»,—говорила она. И я понимала: удобнее ей, чтобы лишний раз не вспоминать о человеке, которому принадлежала эта квартирка, чтобы не прикасаться к тому ужасу, в котором я тонула ежедневно по своей же вине. Быть может, она считала это безрассудным. Может, уже жалела, что помогла мне с сокрытием преступления. Перед театром я долго стояла возле зеркалом в спальне. Стилист тети Роуз, Крисси, стал непозволительной роскошью. В шкафу висели остатки её стратегий: безупречный кашемировый комплект от Jil Sander (подарок Луизы на мой недавний двадцать первый день рождения), чёрное платье-футляр. Надевать это было бы капитуляцией–попыткой влезть в чужую кожу, которая всё равно сидела бы на мне криво. Вместо этого я выбрала своё оружие–осознанную небрежность как форму аскетизма. Узкие черные брюки из матового шерстяного крепа, сидящие безупречно, потому что были куплены по размеру в бутике на распродаже. К ним–простая водолазка из тончайшей серой мериносовой шерсти. Всю «сложность» я свела к одному элементу: старому, но безукоризненно сшитому пиджаку мужского кроя из мягчайшей чёрной кожи, с чуть заношенными локтями и плечами, будто его сняли с чьих-то широких плеч пять минут назад. Винтаж. Луиза оценит. Никаких украшений, кроме тонких серебряных серёг-гвоздиков. Волосы, тёмные и густые, я не стала укладывать–просто откинула их назад, позволив лежать так, как им было естественно.  В зеркале, в полумраке комнаты с потолками в три метра, отражалась не парижская богиня и не потерянная девочка. Отражение было холодным, почти чуждым, с пронзительным, изучающим взглядом. Я узнавала себя новую, теперь совершенно другую. Образ кричал не о деньгах, которых у меня не было, а о дисциплине. О выборе. О том, что я могу позволить себе пренебречь правилами, потому что создала свои. Луиза ненавидела беспомощность, но уважала силу воли. Я демонстрировала ей последнюю. Мы встретились у театра «Одеон». Она ждала, прислонившись к стене цвета старого шампанского–картина абсолютной цельности. Её наряд был безмолвным манифестом: длинное платье-колонна матового графитового шёлка, ни одной лишней детали, лишь сбоку–глубокий разрез, открывавший на миг икру, когда она меняла позу. Я подошла, и наше отражение в затемнённой витрине антикварного магазина слилось в диалог контрастов: её выверенная гладь–моя структурированная шероховатость. —Ты опоздала на четыре минуты,—сказала она, не глядя на часы. Губы её были нейтральны. Совсем сухое приветствие, если я могла считать его им. Это слегка обескураживало. —Время в метро течёт иначе. Оно более релятивно,—парировала я, не смущаясь. Мой голос звучал ровно, без прежней подобострастной ноты. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, от водолазки к пиджаку, задержался на потертой коже на локте. —Это кажется Yves Saint Laurent, конец восьмидесятых? —Возможно. Этикетки не было. Но крой говорит сам за себя,—я слегка встряхнула рукавом, демонстрируя безупречную линию плеча.—Он требует довольно поставленной осанки. Уголок её рта дрогнул–не улыбка, но знак интеллектуального интереса, крошечная трещина в монолите. —Да. Именно. Бесполезная роскошь, которая становится необходимостью. Ты начинаешь понимать язык вещей. Это заметно. Это был не комплимент. Это была констатация. Я кивнула, принимая её как должное. —Ты сегодня выглядишь… непререкаемо,—повторила я свою старую фразу, но теперь тон был другим–не восхищённым, а констатирующим, как если бы я назвала цвет неба. —Как и всегда,—она смахнула невидимую пылинку с плеча.—Искусство требует уважения. В том числе и к себе. Нельзя прийти к высокому, оставаясь при собственной небрежности. В фойе, под тяжестью хрустальных люстр, чьи подвески дрожали от наших шагов, наша разность работала как союз. Она была монолитом, я–острым сколом. Если она принимала взгляды как дань, я встречала их тем же изучающим, слегка отстранённым взглядом, который переняла у неё же. Я не пыталась раствориться. Я занимала ровно столько пространства, сколько могла себе позволить, находясь в компании Луизы,–не больше, не меньше. Воздух здесь пах старым деревом, позолотой и духами состоятельной публики–сложной смесью, где угадывались ноты жасмина, кожи и легкого страха опозориться. —Ты держишься иначе,—тихо констатировала она в гардеробе, помогая мне снять пиджак. Её пальцы, холодные и сухие, на мгновение коснулись потертой кожи на моем плече.—Увереннее. Это тебе идёт. —Спасибо,—сказала я просто. От неё пахло «Envy»–холодным иридием и полынью. Этот запах больше не пугал, он стал ориентиром в моей новой системе координат. Спектакль был классическим, но с современным прочтением. Я следила за сюжетом, но периферией зрения ловила каждое её движение: как она слегка наклоняет голову, слушая, как палец с безупречным маникюром отбивает ритм на бархате подлокотника. В темноте, когда её лицо освещалось отблесками софитов, выхватывавшими скулу, линию брови, в нём проступала та самая уязвимость, которую она тщательно скрывала. Не слабость, а глубина–тёмная вода под тонким, прозрачным льдом. В эти моменты я чувствовала не любовь, а острое, почти болезненное понимание. И мне впервые не хотелось пользоваться чьей-то «слабостью», пусть в этом знании была моя новая власть. Она неожиданно для меня заговорила, аккурат тогда, когда мой бесцеремонный взгляд скользил по тонким чертам женщины, что была старше меня лет на десять, даже больше. Оттого я почти смутилась, но виду не подала. —Ты часто бывала в театре? На сцене разворачивалось не очень интересное действо: служанка, прибирая комнату, хватала и прятала в фартук золотые перстни и браслеты хозяйки, разгребая кучи раскиданных по полу вещей–оно было элегантным, однако почти бесполезным. —Не очень. На самом деле я не ценитель.—Луизу я больше не боялась, не старалась понравиться–я знала, что уже нравлюсь ей. Я могла говорить свободно, без лишнего стеснения и чувствовать себя в этом абсолютно прекрасно. Она снова оглядела меня своим привычным, слегка надменным и высоким взглядом–так обычно она делала всегда, прежде чем о чем-то мне поведать, будто оценивая мою готовность выслушать. Я всегда была готова, что бы она ни говорила мне. —Ты знаешь, почему мы сегодня здесь?—она многозначительно провела глазами по сцене, зрительному ряду, что был ниже нашего ложа, и вновь вернулась ко мне. Эмоции. Самое уязвимое место человека. Его лицо зачастую выдает весь их спектр. Однако, я всегда знала: если вижу изменения на лице Луизы, то это лишь то, что она хотела бы мне показать. Она виртуозно контролирует свои чувства. Я не могу говорить точно и сейчас: была ли столь верна моя зацепка за её заинтересованность под светом софит, или это тоже лишь её желание показать мне себя с другой, пока неизведанной мною стороны. Луиза была продуманной, и в схватке с ней мне приходилось признавать: она умнее меня. Однако у нас обеих была одна общая уязвимость: нас влекло друг к другу. Это опаснее игры с огнем. —Скажу честно, ты заинтриговала меня этим приглашением ни капли не меньше, чем интригуешь сейчас,—именно тот ответ, который она должна была услышать. Очевидно, ей непременно хотелось мне что-то рассказать, так зачем углубляться в мои личные мысли. Ее вопрос был задан скорее приличия ради, а не с реальным интересом или вызовом. Она отвела свой взгляд, продолжила следить за сценой, но не прекратила говорить. Её голос стал тише, интимнее, предназначенным только для меня, несмотря на окружающую нас темноту и сотни других людей. —Когда я впервые побывала в театре–лет в шесть,–я поняла, как сильно нуждаюсь в том, чтобы увидеть больше. Я не понимала, почему должна была делиться наблюдением за прекрасным с другими. Я ревновала театр. Я следила за её речью, наблюдала, как аккуратно движутся из стороны в сторону уголки её губ, как ресницы подрагивают, как тихо она выдыхает в паузах и почти нервно скользит взглядом по актерам. Для неё эти слова не были «просто словами», да и к тому же она очень не любила пустословить. Хотя их разговоры с тетей Розой, пожалуй, были исключением. Но размышляя об их взаимоотношениях, мне с каждым разом всё больше и больше казалось, будто Луиза пыталась добиться благосклонности Розы. Осознание это было так удивительно и неправильно. Женщина не выглядела той, кто мог бы заниматься подобострастием. Меж тем Луиза продолжала: —Я была здесь слишком часто в юности. И каждый раз испытывала ужасную несправедливость–мне казалось, лишь я имела право смотреть на актеров и их игру. Однажды я скупила все места в зале, сидела в том же ложе, где и мы сейчас, и наблюдала. Просто смотрела. Она сбавила громкость голоса и опустила его на полтона ниже, будто подчеркнув: это важно! —И что ты чувствовала?—вопрос вырвался сам. Действие на сцене давно сменилось другим, но я уже не смотрела. Всё самое главное сейчас было сконцентрировано лишь в одной женщине, сидевшей рядом. —Восторг,—также тихо объявила она. Удивительное спокойствие ее лица сохранялось и сейчас.—Они играли лишь для меня, и этот вечер казался мне незабываемым. —Казался? —Позже я осознала: ни одну пьесу я бы никогда не смогла купить. Они не продаются, они просто есть, и любой может стать свидетелем этого изящества. Я громко вздохнула, обдумывая её слова. Её губы на мгновение дрогнули в подобии улыбки. —Я думаю, тогда мне хотелось лишь потешить этим свое самолюбие.—До этого момента я никогда не слышала, чтобы Луиза даже косвенно признавала свои слабости. В глазах её блестел теплый свет софитов, и странное тепло разливалось в моей груди. Она откровенна со мной, возможно, впервые.  —Хотелось быть центром мира, который никогда не принадлежал мне и не может принадлежать.—Её тонкие плечи опустились, шея изогнулась совершенно грациозно, вытягиваясь вверх. Эти слова были посланы мне. Она не била правдой, она аккуратно намекала мне на что-то, пока не очень понятное моему затуманенному чужой красотой сознанию. Я вернулась к созерцанию сцены, но мысли больше не были о ней. Пьеса вдруг стала безумно скучна, плоской декорацией на фоне этой невероятной исповеди. В антракте, потягивая тёплое шампанское у массивной колонны, Луиза спросила: —Цепляет? —Актриса в роли служанки… жестикулирует слишком резко. Ломает ритм. Это нарочитый диссонанс. Режиссёрский приём, чтобы подчеркнуть её искусственность в этом доме. Это произвело должное впечатление. Луиза замерла. Бокал остановился на пути к губам. Потом она медленно, очень медленно поставила его на столик из темного мрамора. —Совершенно верно,—произнесла она, и в её голосе прозвучала та самая нота, которую я ждала,–чистого, незамутнённого уважения.—Большинство видит в ней лишь истеричку. Ты не просто смотришь, ты видишь. Довольно неплохо для «не ценителя». Она пыталась уколоть, я была выше. В её тоне не было излишней дерзости, она была собой. Как и всегда. Цинична, холодна и недоступна. Однако слова её звучали на этот раз не столь естественно. Она почти хвалила меня, смотрела так, будто переоценивала, придавала мне значимости в своих же глазах. —Быть может, это случайность,—пожала я плечами, повторяя ее собственную манеру. Я знала, что не могу затмевать её, выходило бы глупо и неправильно, поэтому ретировалась сама. Тем более этот образ простой и понятной бессознательности так подходил мне–приезжей в Париж русской девушке. —Случайности–то, из чего складывается вкус,—парировала она. Её взгляд смягчился. Скользнул по моей водолазке и в нём уже не было оценки. Было… любопытство.—Знаешь, в твоём сегодняшнем виде есть некая дерзость. Беспорядочная, но искренняя. Почти что по-маргеловски.  Это была высшая похвала в её вселенной. Я не знала, что ответить. Я просто почувствовала, как теплеет внутри от этих слов, произнесённых её безупречными, чуть насмешливыми губами. Оставшуюся часть вечера я провела в состоянии ясной, холодной эйфории. Её слова не согревали, а закаляли. Они были знаком того, что моя трансформация из наблюдателя в игрока была замечена и–что важнее–признана. Когда мы вышли на ночную улицу, Париж преобразился. Фонари бросали на мокрый асфальт длинные, дрожащие блики, превращая тротуар в чёрное зеркало, в котором отражались огни витрин и силуэты редких прохожих. Воздух был чистым и холодным, пах дымом из труб и далёкой рекой. Она не взяла меня под руку. Она просто шла рядом, и расстояние между нами было точным–ни близко, ни далеко. Партнёрская дистанция. —Мой водитель подвезет тебя,—сказала она, и её взгляд, скользнув вдоль обочины, мгновенно нашёл в потоке длинный, низкий силуэт. Это была «Mercedes-Benz S-Класса» в кузове W140, та самая, что все называли «кареткой». Чёрная, матовая, бесшумная. Она подъехала к тротуару с кошачьей грацией, остановившись ровно в луже, отражение в которой тут же распалось на тысячи золотых осколков. —Не надо, я на метро. Последний поезд ещё есть,—пробормотала я, уже зная исход этого диалога, но желая слышать её настойчивость. —В таком виде? В этот час?—она подняла бровь. Это был не вопрос. Это был приказ, завёрнутый в шёлк «заботы».—Милая, позволь мне иногда быть практичной за нас обеих. Ты сегодня разрешила себе быть художником. Художникам не стоит спускаться в парижское метро поздно ночью. В их голове должны рождаться образы, а не планы по отражению нападения неблагополучных горожан. Шофёр, мужчина в белых перчатках и идеально сидящем пальто, уже открыл заднюю дверь. Внутри пахло кожей, дорогим деревом и тем же холодным «Envy», что и от неё–только здесь, в замкнутом пространстве, он был плотнее, острее, почти осязаемым. Я не стала спорить. Потому что в тоне Луизы снова звучала та самая, редкая нежность, которую она позволяла себе нечасто в разговорах со мной–тихая и властная. И потому что, стоя рядом с ней в её идеальном платье цвета парижского неба перед грозой, я наконец-то чувствовала себя правильно, на своем месте. Я была своей. Её главной и, возможно, единственной настоящей находкой в этом «убогом мире», как она его называла. И в этом, под аккомпанемент далёкого воя сирены и ворчащего мотора какого-то старого «Пежо», был мой тихий и безоговорочный триумф.