Наша армия

Алая дея войны — так он зовёт её в бессловесных молитвах, пока лишь в них, ибо назвать словом — это облечь в плоть. Но она не готова. Нет, ещё не теперь. Она всего лишь крестьянская девочка, не державшая в руке ни меча, ни копья. Но Жиль де Ре видит в ней это так же просто, как вскипающий эликсир в тонком стекле реторты. Он поражён, что другие не видят, но — Дюнуа ослеплён любовью, Кошон — верой и собственным тщеславием. Взгляд магистра де Ре чист. Он прижимает пальцы к губам, налагая печать. Несказанные слова ядом обжигают губы. На вкус они — словно кровь. Чёрная тень за плечом, он оберегает её и от чужих слов. Будто они могут помешать воплощению его деи. Это нетрудно. Маршалу Франции всё по плечу. Ложь даётся ему легко: не единственная в глазах Господа, но первая из многих — перед лицом Девы. Оттого, что он видит в её глазах то, что не пристало его дее. Из горнила битвы выйдет она чистой и звонкой, словно сталь. Несущей благую весть — и гнев. Так он говорит: — Не жалей их. Они никогда не были живыми. Как холодна ночь. Слепые звёзды равнодушно глядят вниз. Он прикрывает её от их взглядов как от порыва ледяного ветра — краем плаща. За его плечами оживают птицы и умирают люди. Слова сплетаются то ли в заклятье, то ли просто в ложь — и есть ли различие? — когда он шепчет: — Терракота, олово, немного краски. Сердцевина из висмута, дыхание — приглядись — тончайший хрусталь! Бытие их в равной мере — жидкая амальгама и слово молитвы, всё сочтено на весах в тончайшей пропорции. Молитва, впрочем, нынче в цене. — Он не может удержаться, но она не слышит иронии в его голосе. — Её достать всё сложнее. — Тогда, — жарко обещает она, — я стану молиться за них! — Молись, — смеётся он. Это в самом деле смешно — как легко она верит ему. Может статься, оттого, что верить она умеет лучше всего. Магистр де Ре смотрит в глаза мертвецов и прикладывает палец к губам. Теперь он делит свою тайну со смертью. Одна ложь влечёт за собой иную. Паутина слов — тончайший кокон, из которого она, сама война, явит себя однажды. Он терпелив. Он спрашивает её, будто бы в раздумье, следует ли ему сделать их страшнее? Дать им огнедышащие разверстые пасти, стальные лезвия клыков? Он играет с ней, он почти восхищён, как она раз за разом просит оставить их людьми. И Церковь, в лице святейшего епископа отвернувшая свой гневный взгляд, становится ему союзником. А высокие стены многоглавых готических соборов так неприступны и так далеки. — Ты заигрался, — бросает капитан Дюнуа. Он отмахивается от этих слов. Ему не жаль денег, и оплавленные монеты в чужих невидящих глазах — серебряные отпечатки в темноте. А в небе всё меньше звёзд. Его игра длится — до Орлеана. До пылающих, стонущих, зовущих камней Орлеана. До сладостного чувства победы, когда он видит долгожданно яростный лик, когда губы мажут по щеке, оставляя кровавый след, когда тонкие девичьи пальцы забирают меч из его рук, а коса на развороте задевает плечо. Но, позвольте, разве она не остригла кос?.. Вот она, его возлюбленная дея, та, что отнимает жизни, что пьёт кровь словно вино. Вот она, Жанна. Они различны, как лики Небес и Ада. Они почти сливаются воедино, и всё же, всё же… Он ищет её после боя среди мертвецов, ибо где ещё ей быть, деве, принявшей проклятый меч из его рук. Губы саднят от несвершившегося поцелуя. Небо затянуто тучами, и ливень смывает кровь с его щеки. Но находит он только Жанну. Она вся — воплощение того, что не пристало его алой дее. Ибо она умеет скорбеть. Она, тихая, сломленная, держит за руку умирающего пехотинца. Маршал Франции, конечно, не знает его имени. Она не знает тоже. Но это не имеет значения. — Я починю его, — лжёт магистр де Ре. Человеческие тела — всего лишь сложные игрушки. Но он уже знает, что проиграл. До того, как она качнёт головой. До того, как поднимет взгляд. Жиль де Ре делает шаг назад. Из её глаз смотрят на него белые ясные звёзды.