Сломанные крылья

Для одних Рождество — это тепло камина, смех детей и аромат имбирных пряников. Для других – холодный блеск стали, шепот заговоров и запах страха. За окном снег продолжал свой бесконечный танец. Драко Малфой стоял, словно вросший в мраморный пол, но не от усталости, а от напряжения.Это была стена, возведенная между ним и миром, между его внутренним хаосом и внешним порядком, который он так стремился контролировать. Взгляд его, устремленный вдаль, был подобен взгляду хищника, выслеживающего добычу, но в то же время в нем читалась какая-то древняя, почти мистическая тоска. Он видел не просто падающие снежинки, а мириады несбывшихся надежд, осколки разбитых мечтаний, призраки решений, которые он так и не осмелился принять. Или, быть может, он видел будущее, расплывчатое и неопределенное, как туман над болотом, но при этом манящее своей неизбежностью? Дыхание его было ровным, почти незаметным, но внутри, под этой маской невозмутимости, бушевал ураган. Ураган из амбиций, страхов, долга и, возможно, чего-то еще, чего он сам себе не позволял признать. Он был Малфоем, и это клеймо, эта судьба, была выжжена на его душе с самого рождения. Он был наследником древнего рода, чья история была написана кровью, золотом и магией, и он нес это бремя с гордостью, но и с невыносимой тяжестью. И тут, словно из небытия, на пороге комнаты возник Люциус. Дверь скрипнула, и этот звук, такой обыденный, прозвучал как раскат грома в тишине. Люциус скользнул в комнату. Его шаги были бесшумны, но каждый шаг ощущался, как удар молота по наковальне, отзываясь эхом в душе Драко. В его глазах, обычно таких же холодных и расчетливых, как у сына, сейчас плясали искорки, но это были не искорки радости, а скорее предвкушения. Предвкушения власти, контроля, и, возможно, мести. — Драко, — произнес Люциус, и в его голосе прозвучала та особая интонация, которая всегда означала, что грядет нечто, что не оставит равнодушным ни одного Малфоя. Это был голос, который мог ласкать, как шелк, и резать, как бритва, в зависимости от того, что он хотел донести. — У меня для тебя подарок. Рождественский подарок, достойный твоего ума и твоего... таланта. Слово "талант" было произнесено с особым нажимом, словно Люциус хотел подчеркнуть, что он видит в сыне инструмент, способный к самым изощренным и жестоким деяниям. Драко медленно повернул голову, его взгляд, до этого рассеянный, сфокусировался на отце. В нем не было ни удивления, ни радости, лишь привычная настороженность, смешанная с неким мрачным предвкушением. Он знал, что подарки от Люциуса никогда не бывают простыми. Они всегда были обернуты в тонкую бумагу интриг и завязаны лентами манипуляций. — Егери, — продолжил Люциус, смакуя каждое слово, словно дорогое вино, которое он держал на языке, наслаждаясь его терпким вкусом, — поймали очередную грязноковку. Из Ордена Феникса, разумеется. Мелкая сошка, но, как известно, даже самые маленькие винтики могут содержать в себе ключ к разгадке всего механизма. — Он сделал паузу, позволяя своим словам осесть в воздухе, словно пыльца ядовитого цветка, медленно, но верно проникающая в легкие. — Думаю, тебе будет интересно с ней поработать. Разведать их планы. Узнать, что они замышляют в своих норах. Ведь ты, мой мальчик, всегда отличался особой... проницательностью. "Проницательность" звучала скорее как приказ, напоминание о его долге, о его предназначении. И вот, в этот рождественский вечер, когда мир должен был быть наполнен светом и надеждой, в воздухе повисло предвкушение чего-то иного. Чего-то темного, острого, как лезвие кинжала, готового пронзить плоть и душу. Губы Драко изогнулись в едва заметной усмешке, которая могла означать что угодно: от предвкушения до отвращения. В его глазах, до этого холодных, вспыхнул опасный огонек хищника, готового к охоте. Мрак подземелий Малфой-Мэнора всегда был особенным — густая, осязаемая тьма, пропитанная запахом сырости, страха и чего-то еще, более древнего, что таилось в самых глубоких камнях. Каждый шаг Драко и Люциуса по скрипучим ступеням вниз был словно погружение в бездну, где время теряло свой смысл, а мораль становилась лишь бледным отголоском из другого мира. Факелы, прикрепленные к стенам, отбрасывали пляшущие тени, превращая обычные ниши в гротескные лица, а колонны – в извивающихся монстров. Воздух становился тяжелее, гуще, словно пропитанный невысказанными криками и шепотом отчаяния. Люциус шел впереди, его плащ развевался за ним, словно крылья ночной птицы, а серебряный набалдашник его трости поблескивал в тусклом свете. Драко следовал за ним, его лицо было маской, выточенной из льда и безразличия. Но внутри, под этой маской, что-то уже начинало ворочаться, предчувствуя надвигающуюся бурю. Они остановились перед одной из камер. Железная решетка, покрытая ржавчиной, была словно зубы древнего чудовища, готового поглотить любого, кто осмелится приблизиться. За решеткой, в полумраке, лежала фигура. Избитая, грязная, едва различимая в тенях. Егери, два здоровенных громилы с пустыми глазами, стояли поодаль, их лица были такими же безразличными, как и стены подземелья. — Вот она, — произнес Люциус, и в его голосе прозвучала нотка удовлетворения, смешанная с презрением. — Твоя рождественская игрушка, Драко. Покажи мне, на что ты способен. Драко подошел ближе. Его сердце, до этого бившееся ровно, вдруг сделало кульбит, а затем замерло, словно пойманная птица. Он внимательно всмотрелся в фигуру. Растрепанные, грязные волосы, слипшиеся от крови и пыли. Разорванная одежда, обнажающая синяки и ссадины. И эти глаза... Глаза, которые, несмотря на боль и унижение, все еще горели упрямым, непокорным огнем. В этот момент мир Драко рухнул. Все его тщательно выстроенные стены, все его маски, все его убеждения – все рассыпалось в прах. Это была Гермиона. Его Гермиона. Та, с которой он когда-то, в тайне от всех, делил книги в библиотеке, та, с которой он обменивался колкими замечаниями, за которыми скрывалась странная, непонятная привязанность. Та, чьи смех и ум были для него ярче любого солнца. Драко не показал виду. Ни единый мускул на его лице не дрогнул. Его глаза, обычно такие выразительные, стали непроницаемыми, как два куска льда. Он был Малфоем, и он умел скрывать свои эмоции лучше, чем кто-либо другой. Но внутри, в самой глубине его души, что-то оборвалось. Гермиона тоже узнала его. Ее глаза, полные боли и отчаяния, на мгновение расширились, а затем в них вспыхнула искра узнавания, смешанная с чем-то еще – с горечью, с предательством, с невысказанным вопросом. Она не произнесла ни слова, но ее взгляд был красноречивее любых слов. — Ну что же, Драко? — голос Люциуса прозвучал резко, вырывая Драко из оцепенения. — Почему ты стоишь, как истукан? Или ты забыл, для чего мы здесь? Начинай. Вытягивай из нее информацию. Покажи мне, что ты не зря носишь фамилию Малфоев. Драко сглотнул. Горло пересохло. Он почувствовал, как холодный пот стекает по спине. — Отец, — начал он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, — я... я думаю, что спешка здесь ни к чему. Мы должны быть... методичны. Она из Ордена Феникса, они обучены сопротивляться. Если мы начнем сразу с... жестких методов, она может замкнуться. Мы потеряем ценную информацию. Люциус прищурился. В его глазах вспыхнул опасный огонек. — Методичны? Ты хочешь сказать, ты боишься, Драко? Боишься запачкать руки? Или, быть может, ты забыл, кто мы такие? Мы Малфои! Мы не церемонимся с грязнокровками! — Нет, отец, конечно, нет!— Драко почувствовал, как его голос дрогнул. Он отчаянно пытался найти слова, чтобы оттянуть неизбежное, чтобы выиграть время. — Я просто думаю, что... что мы можем получить больше, если будем действовать хитрее. Возможно, она более ценна живой, чем... чем мёртвая. Мы можем использовать ее как приманку, как... как разменную монету. Люциус сделал шаг вперед. Его лицо было искажено гневом. — Разменную монету? Ты смеешь мне перечить, мальчишка? Ты смеешь ставить под сомнение мои методы? Раздался резкий, оглушительный звук. Пощечина. Люциус ударил Драко по лицу. Щека горела огнем, но Драко не отшатнулся. Он лишь сжал челюсти, его глаза вспыхнули от унижения и ярости, но он не позволил себе проявить эти эмоции. — Беллатриса! — рявкнул Люциус, и его голос эхом разнесся по подземелью. — Забери эту... эту тварь в камеру! Потом я разберусь с ней. А с тобой, Драко, — он посмотрел на сына ледяным взглядом, — я разберусь сейчас же. И поверь мне, это будет куда менее приятно, чем то, что ты мог бы сделать с этой грязнокровкой. Из тени, словно призрак, появилась Беллатриса. Ее безумные глаза сверкнули при виде Гермионы, а на губах появилась хищная улыбка. Она схватила Гермиону за волосы, грубо потащив ее прочь. Гермиона не издала ни звука, лишь ее глаза, полные боли и отчаяния, в последний раз встретились с глазами Драко. В этом взгляде было все: и упрек, и мольба, и сожаление, и невысказанное прощание. Драко стоял, его щека горела, а в душе бушевал пожар. Он смотрел, как Гермиону уводят, и ничего не мог сделать. Ничего. Он был пленником своей рода, своего долга, своей судьбы. Подъем из подземелья был куда тяжелее спуска. Мрак подземелий сменился тусклым светом коридоров, но для Драко мир вокруг по-прежнему оставался окутанным тьмой. Люциус шел впереди, его спина была прямой и непреклонной, словно высеченной из камня. Он не произнес ни слова, но его молчание было красноречивее любых угроз, тяжелее любого проклятия. Они вошли в кабинет Люциуса. Высокие окна, занавешенные тяжелыми бархатными шторами, не пропускали ни единого луча рождественского света. В воздухе витал запах старой кожи, дорогого виски и чего-то еще, неуловимого, но ощутимого – запах вековой гордости и беспощадной жестокости. Камин горел, отбрасывая на стены пляшущие тени, которые, казалось, повторяли движения их душ. Люциус остановился посреди комнаты, повернувшись к сыну. Его глаза, обычно холодные, сейчас горели каким-то странным, почти безумным огнем. — Сними пиджак, Драко, — произнес он, и в его голосе не было ни тени вопроса, лишь холодный, безапелляционный приказ. — И рубашку. Драко повиновался. Его движения были механическими, отточенными до автоматизма. Он снял пиджак, аккуратно повесив его на спинку кресла, словно это был обычный, ничем не примечательный вечер. Затем расстегнул пуговицы рубашки. Каждый звук расстегиваемой пуговицы отдавался эхом в тишине кабинета, словно отсчет до неизбежного. Он привычно откинул рубашку в сторону, обнажая спину. Спина, которая выглядела как карта его жизни, его ошибок, его уроков. На ней виднелись зажившие белые полоски от прошлых шрамов, словно тонкие нити, вышитые на бледной коже. Каждый шрам – это история, каждый удар – это напоминание о том, кто он такой, и о том, что значит быть Малфоем. Они были не просто следами боли, а символами его подчинения, его принадлежности к этому роду, к этой судьбе. Люциус тем временем не отрывал взгляда от своей трости. Он медленно, почти ритуально, рассматривал ее набалдашник в виде змеи. Змея, символ Слизерина, символ их рода, символ коварства и мудрости. Он проводил пальцем по холодному металлу, словно наслаждаясь ощущением власти, которая таилась в этом предмете. — На колени, Драко, — произнес Люциус, и в его голосе прозвучала та же стальная нотка, что и раньше. Драко тяжело упал на колени. Не щадя суставов, не пытаясь смягчить падение. Он был готов. Готов принять свою участь. Он подставил спину, обнажая ее перед отцом, перед своей судьбой. Люциус подошел ближе. Его глаза не отрывались от спины сына, словно он читал на ней невидимые письмена. — При каждом ударе, — начал он, и его голос был низким, почти гипнотическим, — ты будешь произносить кодексы нашей семьи. Кодексы, которые ты, видимо, забыл, раз позволил себе такую слабость. Он закатал рукава своей дорогой мантии, обнажая сильные, жилистые руки. Затем медленно, с почти сакральным трепетом, взял трость. Змея на набалдашнике, казалось, ожила, ее глаза блеснули в свете камина, предвкушая предстоящее. — Итак, Драко, — произнес Люциус, и в его голосе прозвучала нотка предвкушения, — начнем. Напомни мне, мальчик, чему тебя учили с пеленок? Напомни мне кодексы, которые ты должен был впитать с кровью! Драко сжал зубы. Боль от пощечины на щеке еще не утихла, но он знал, что это лишь прелюдия. Он глубоко вдохнул, пытаясь собрать все свои силы, всю свою волю в единый кулак. В его голове, словно древние письмена, начали всплывать слова, выученные наизусть, повторяемые тысячи раз, вбитые в его сознание с каждым уроком, с каждым наказанием. — Первый кодекс, — прохрипел Драко, и его голос, несмотря на внутреннюю дрожь, прозвучал твердо, почти вызывающе. — Кровь чиста, и чистота ее – наша сила. Свист. Трость опустилась. Удар пришелся по лопатке. Острая, жгучая боль пронзила тело Драко, заставив его вздрогнуть. Он почувствовал, как кожа лопнула, как горячая струйка крови потекла по спине. Но он не издал ни звука. Малфои не кричат. Малфои терпят. В его глазах, полных боли, мелькнуло воспоминание: он, маленький мальчик, стоящий перед отцом, повторяющий эти слова, словно молитву, пока его мать, Нарцисса, наблюдала за этим с болью в глазах, но безмолвно. — Продолжай!— голос Люциуса был ровным, безэмоциональным, словно он читал по книге. Драко, стиснув зубы, попытался выпрямиться, но боль была слишком сильной. Он почувствовал, как его колени подгибаются, как тело начинает дрожать. — Второй кодекс,— прохрипел он, и в его голосе прозвучала не только боль, но и какая-то дикая, отчаянная решимость. — Враги рода – враги навеки, и пощады им нет. Свист. Удар. На этот раз по другой лопатке. Боль была еще сильнее, еще острее. Драко почувствовал, как его тело отказывается повиноваться. Он не мог больше стоять на коленях. Он рухнул вперед, его голова низко опустилась, а руки дрожали, пытаясь удержать равновесие. Он был сломлен, но не до конца. Еще нет. В его памяти всплыл образ деда, строгого и непреклонного, который учил его, что слабость – это смерть, а милосердие – это яд. Люциус подошел ближе, его тень накрыла Драко, словно саван. Он смотрел на сына сверху вниз, его глаза были полны холодного, расчетливого гнева. — Хорошо, Драко. Ты помнишь. Но помнишь ли ты, что они значат? Трость опускалась снова и снова. По спине, по лопаткам, по каждому сантиметру обнаженной кожи. Люциус не щадил силы. Каждый удар был рассчитан, каждый удар был призван не просто причинить боль, а сломить волю, уничтожить остатки гордости, выбить из Драко любое проявление непокорности. Драко чувствовал, как его спина превращается в месиво из крови и плоти. Он чувствовал, как каждый удар трости отзывается эхом в его костях, в его душе. Он чувствовал, как его тело отказывается повиноваться, как его разум затуманивается от боли. Но он продолжал повторять кодексы, словно мантру, словно заклинание, которое должно было спасти его от полного уничтожения. — Третий кодекс, — прохрипел Драко, его голос был едва слышен, но в нем все еще звучала нотка упрямства. — Честь рода – превыше всего, и за нее мы умрем. Свист. Удар. Еще один. И еще. Трость опускалась снова и снова, ломая все остатки гордости Драко. Он был уже не человеком, а лишь дрожащим, окровавленным телом. Его дыхание было прерывистым, его глаза были закрыты, но он все еще слышал голос отца, все еще чувствовал каждый удар. В его голове проносились обрывки воспоминаний: герб Малфоев, вышитый на гобеленах, слова отца о том, что их имя – это их щит и их меч. В его голове проносились обрывки воспоминаний: смех Гермионы, ее умные глаза, ее упрямство. И в этот момент, когда его тело было сломлено, а душа изранена, Драко понял, что именно эти воспоминания, эти запретные чувства, были его истинной силой. Силой, которую Люциус никогда не сможет сломить. — Четвертый кодекс, — голос Драко был теперь лишь шепотом, но в нем звучала какая-то новая, неведомая сила. — Власть – наша цель, и мы достигнем ее любой ценой. Свист. Удар. Драко был уже на грани сознания, его спина кровоточила, а в голове звучали эхом выученные с детства кодексы. Он ждал последнего удара, который должен был окончательно сломить его, превратить в послушную марионетку. И тут, словно гром среди ясного неба, дверь кабинета распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В проеме, словно фурия, появилась Беллатриса Лестрейндж. Ее черные, растрепанные волосы разметались, а безумные глаза горели яростью и разочарованием. — Люциус!— прошипела она, ее голос был полон нескрываемого гнева. — Эта грязнокровка! Она сбежала! Сбежала, благодаря этому ничтожному домовому эльфу! Слова Беллатрисы обрушились на кабинет, словно лавина, разрушая хрупкое равновесие боли и подчинения. Люциус замер, трость застыла в воздухе. Его лицо, до этого искаженное гневом, теперь выражало чистое, неподдельное изумление, смешанное с яростью. Драко, несмотря на адскую боль, почувствовал, как в его груди что-то вспыхнуло. Радость. Дикая, необузданная радость. Гермиона спаслась. Она жива. Она свободна. Эта мысль, словно глоток свежего воздуха в душной камере, дала ему силы. Он не показал этого, его лицо оставалось маской страдания, но внутри, в самой глубине его души, танцевали огни надежды. Беллатриса, заметив Люциуса с тростью над Драко, ухмыльнулась. Ее улыбка была хищной, полной злорадства. — О, простите, Люциус, — произнесла она, и в ее голосе прозвучала едкая ирония. — Я, кажется, прервала ваш... воспитательный процесс? Что ж, не стесняйтесь. Добавьте еще несколько ударов. Он ведь совершенно не принимает никаких усилий в уроках окклюменции, которые я провожу для него только по доброте душевной. Его разум открыт, как книга, для любого, кто захочет в него заглянуть. И это после всех моих стараний! Люциус медленно опустил трость. Его глаза, до этого устремленные на Драко, теперь были прикованы к Беллатрисе. — Сбежала, говоришь? — его голос был низким, опасным. — Благодаря эльфу? Найди ее, Белла. Отследи ее местоположение. Используй все средства. Я хочу знать, где эта грязнокровка. И я хочу, чтобы она вернулась. Беллатриса кивнула, ее глаза горели предвкушением охоты. — Будет сделано, Люциус. Я найду ее. И тогда... тогда она пожалеет, что вообще родилась. С этими словами она развернулась и вышла из кабинета, оставив за собой шлейф безумия и угрозы. Как только дверь за Беллатрисой закрылась, Люциус повернулся к Драко. Его лицо было искажено яростью, которая теперь была направлена не только на сбежавшую пленницу, но и на сына, который, по его мнению, был причиной всех их неудач. — Ты слышал это, Драко? — прошипел Люциус, и его голос был полон презрения. — Твоя слабость! Твоя неспособность контролировать свои мысли! Ты позоришь наш род! Ты позоришь род своим существованием! Трость снова поднялась. И опустилась. Раз. Два. Три. Люциус вымещал свою злость на сыне, не щадя сил. Каждый удар был наполнен гневом, разочарованием и отчаянием. — Ты не понимаешь на словах, Драко? — Люциус продолжал бить, его голос становился все громче. — Ты не понимаешь, что значит слушаться старших? Что значит быть верным своему роду? Что ж, я позабочусь о том, чтобы ты понял. Я скажу Беллатрисе применять такие же методы воспитания на уроках окклюменции. Если ты не можешь контролировать свой разум, мы научим тебя это делать. Мы выбьем из тебя всю эту... эту слабость! Ты будешь сильным, Драко. Ты будешь Малфоем. Или ты умрешь, пытаясь им стать! Последний удар Люциуса был актом полного, тотального унижения. Трость опустилась с глухим стуком, и этот звук, казалось, разорвал воздух в кабинете. Люциус отступил, его дыхание было тяжелым, но в глазах светилось мрачное удовлетворение. Он смотрел на сына, как на сломанную игрушку, которая теперь будет служить ему еще более преданно. — Запомни это, Драко, — прошипел Люциус, его голос был низким и опасным. — Запомни, что бывает с теми, кто забывает свое место. И не смей больше проявлять такую слабость. Иначе в следующий раз... в следующий раз ты пожалеешь, что вообще родился. С этими словами Люциус отвернулся, оставив Драко лежать на полу, в луже собственной крови и унижения. Драко лежал неподвижно, его тело дрожало, а разум был затуманен болью. Но сквозь эту пелену пробивалась одна мысль, одна яркая искра: Гермиона свободна. Эта мысль, словно спасительный якорь, удерживала его от полного погружения в бездну отчаяния. Он медленно, с неимоверным усилием, начал подниматься. Каждый мускул кричал от боли, каждый нерв пульсировал. Он цеплялся за край стола, за спинку кресла, медленно, шаг за шагом, поднимаясь на ноги. Его спина горела огнем, но он не мог оставаться здесь. Не мог позволить отцу видеть его таким. Он подобрал свою белую рубашку, ту самую, которую так небрежно отбросил в сторону. Драко накинул ее на спину, и тут же ткань пропиталась кровью, окрашиваясь в багровые пятна. Еле переставляя ноги, словно каждый шаг был подвигом, Драко вышел из кабинета. Коридор казался бесконечным, а каждый шаг – пыткой. Он чувствовал, как силы покидают его, как мир вокруг начинает плыть. Но в конце коридора его ждал Блейз Забини. Блейз, всегда спокойный, всегда наблюдательный, всегда понимающий. Он стоял, прислонившись к стене, его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось все. Он не задал ни единого вопроса. Не произнес ни слова. Он просто бросил на Драко один взгляд, и в этом взгляде было все: понимание, сочувствие, и невысказанное обещание поддержки. Блейз подхватил Драко под руку, его прикосновение было осторожным, но твердым. Он не позволил Драко упасть. Он был рядом, когда Драко нуждался в этом больше всего. Вместе они медленно пошли по коридору, Блейз осторожно вел Драко в его спальню, словно оберегая хрупкий сосуд. *** Следующий день наступил, окутанный молочной дымкой рождественского утра. Но для Драко это утро было не светлым и радостным, а серым и болезненным. Он проснулся от тянущего ощущения в спине, словно сотни игл вонзились в его плоть. Каждый вдох, каждое движение отзывалось острой болью. Он открыл глаза. Рядом, в кресле, сидел целитель — старый, седовласый маг, чьи руки были покрыты морщинами, а глаза – мудростью и усталостью. Он что-то бормотал себе под нос, смешивая в маленькой колбе какие-то ингредиенты, от которых исходил резкий, травяной запах. — Ах, молодой господин Малфой, — произнес врач, его голос был низким и спокойным, словно шепот ветра. — Вы наконец-то проснулись. Не беспокойтесь, я уже обработал и зашил ваши раны. Они глубокие, но заживут. Главное – покой и никаких резких движений. Драко попытался пошевелиться, но боль пронзила его тело, заставив застонать. — Тише, тише, — сказал врач, подходя к кровати. — Не стоит напрягаться. Я приготовил для вас специальное зелье. Оно облегчит боль и ускорит заживление. Но самое главное, молодой господин, это ваш дух. Тело заживет, но душа... душа требует большего внимания. Драко посмотрел на врача, его глаза были полны боли и вопросов. Он хотел спросить о Гермионе, о том, что будет дальше, но слова застряли в горле. — Ваш друг, господин Забини, очень беспокоился, — продолжил врач, словно читая его мысли. — Он не отходил от вас всю ночь. Настоящий друг – это редкость в наше время, молодой господин. Цените его. Драко закрыл глаза. Слова врача, его забота, присутствие Блейза – все это было так непривычно, так чуждо его миру, миру Малфоев. Но в то же время, это было то, что ему было нужно. То, что давало ему силы. *** Дни после рождественской ночи тянулись для Драко, словно бесконечная, вязкая патока. Тело заживало медленно, оставляя на спине новые, багровые шрамы, которые теперь навсегда будут напоминать ему о той ночи. Но раны на душе... они были куда глубже, куда болезненнее. Врач приходил каждый день, Блейз был рядом, его молчаливая поддержка была единственным утешением в этом мире, который, казалось, окончательно сошел с ума. Драко лежал в своей постели, глядя в потолок, где тени от камина плясали, словно призраки. Он думал о Гермионе. О ее глазах, полных боли и упрека. О ее упрямстве, которое когда-то раздражало его, а теперь казалось самым прекрасным качеством на свете. Он радовался ее спасению, но эта радость была горькой, как полынь. Ведь он знал, что их пути разошлись навсегда. Он был Малфоем, клейменным, избитым, но все еще пленником своего рода. Она была свободна, но теперь она была его врагом, объектом охоты, на которую ее отправила его собственная семья. Он пытался тренировать окклюменцию, как того требовал Люциус, но каждый раз, когда Беллатриса проникала в его разум, он видел не только ее безумные глаза, но и образ Гермионы, который он так отчаянно пытался скрыть. И каждый раз, когда Беллатриса, следуя указаниям Люциуса, применяла свои "методы воспитания", Драко чувствовал, как его душа еще больше ожесточается, еще больше погружается во мрак. Он стал еще более замкнутым, еще более холодным. Его глаза, когда-то полные юношеской надменности, теперь были пустыми, словно два бездонных колодца. Он выполнял все приказы отца, участвовал в собраниях Пожирателей Смерти, его руки были запятнаны кровью, его душа – грехами. Он стал тем, кем его хотели видеть: идеальным Малфоем, безжалостным, расчетливым, лишенным всяких чувств. Но внутри, в самой глубине его существа, горел маленький, едва тлеющий уголек. Уголек воспоминаний о Гермионе, о тех тайных моментах, когда они были просто Драко и Гермионой, а не Малфоем и грязнокровкой. Этот уголек был его проклятием и его спасением. Он был его единственной связью с тем миром, который он потерял. Прошли недели, месяцы. Война бушевала, поглощая все на своем пути. Драко был в самом ее центре, исполняя свою роль, играя свою партию в этой кровавой симфонии. Он видел смерть, он причинял боль, он терял остатки своей человечности. И каждый раз, когда он смотрел в зеркало, он видел не себя, а лишь бледное отражение того монстра, которым он стал. Однажды, в очередной раз, когда он стоял у окна, глядя на падающий снег, который теперь казался ему не символом Рождества, а лишь холодным, безжизненным пеплом, он услышал знакомый голос. Голос, который он не слышал так давно, но который был выжжен в его памяти. Голос Гермионы. Она была где-то там, вдали, сражаясь за свой мир, за свои идеалы. Драко закрыл глаза. Он представил ее лицо, ее улыбку, ее глаза, полные огня. И в этот момент, когда он был так далек от нее, когда их разделяла пропасть ненависти и войны, он почувствовал, как этот маленький уголек в его душе вспыхнул ярче. Вспыхнул, чтобы тут же погаснуть, оставив после себя лишь холодный пепел. Он был Малфоем. И его судьба была предрешена.