Безнадежный случай

Досье лежало на столе, не как бумажная папка, а как голограмма, проецирующая лицо. Левая половина — изрезанная шрамами и титановыми имплантами, холодный синий глаз-камера. Правая — бледная человеческая кожа, густые чёрные брови, пронзительный светло-голубой глаз, полный немой ярости. Подпись: Тристан Макфорд, он же «Киллиан». Классификация: К-0. Ноль — вероятность исправления. Ноль — шансов на реабилитацию. Ноль — человечности. Голос директора Джой Дженкинс звучал устало, но в каждом слове чувствовалась сталь. — Тристан Макфорд. Бывший командир. Пять лет назад операция по нейтрализации его группы под руководством Стерлинга в Киргизии обернулась… провалом. Лэнс выполнил задачу. Группа была обезврежена. Но, Макфорд выжил. Он потерял глаз, руку, половину лица и, что важнее, всех, кого считал семьёй. Она выключила голограмму. В кабинете воцарилась тяжёлая тишина. — Теперь он киборг-террорист. Он хочет доказать миру, что система, которая его создала и покалечила, несостоятельна, жестока и заслуживает уничтожения. Особенно он хочет доказать это Лэнсу Стерлингу. Все попытки подавления, переговоров или изоляции дали обратный эффект. Он лишь становился изощреннее. На прошлой неделе он довёл доктора Эрнста, нашего лучшего специалиста по резистентной психопатии, до того, что тот... — Дженкинс сделала едва заметную паузу, — добровольно отключил систему безопасности своей камеры, уверенный, что помогает Киллиану «спастись от пыток». Эрнст сейчас в реанимации. Киллиан даже не вышел из своей камеры. Ему просто стало скучно. Уолтер, сидевший напротив в своей простой, почти аскетичной одежде — тёмные брюки, серая водолазка, — не моргнул. — Почему я? Джой Дженкинс откинулась в кресле, и в её глазах на миг мелькнула не характерная для неё усталая беспомощность. —Потому что ты упрямый идеалист, Беккет. Последний из тех, кто ещё верит, что в таких, как он, можно что - то пробудить человеческое, кроме желания всех сжечь. Она резко ткнула пальцем в сторону, где висела голограмма. — Все остальные подходы дали ноль. Ноль. Его предпоследний «собеседник» сейчас не спит без света и седативных, потому что Киллиан за неделю убедил его, что стены его комнаты медленно сдвигаются, чтобы его раздавить. Ты же веришь в добро во всём мире? В разумность людей? Что ж. — Её губы искривились в подобии улыбки, в которой не было ни капли тепла. — Докажи это на нём. Мне нужен результат. Шесть недель, Уолтер. Если за это время он не покажет ни одного намёка на то, что с ним можно взаимодействовать без угрозы для жизни персонала… комитет подпишет приказ на процедуру медикаментозной спячки. Это гуманнее, чем пуля. Ему нечего терять, поэтому он ведёт себя как бешеный пёс. Твоя задача — показать, что его можно хоть на секунду отпустить с поводка, не опасаясь, что он перегрызёт всем глотки. Слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Уолтер чувствовал, как под ложечкой холоднеет. Это был приговор, который он мог либо отменить, либо подписать своим провалом.

***

Может, и стоило перевестись год назад. Место старшего конструктора в новом крыле «Перспективных разработок» манило чистотой, бюджетом и полной отстранённостью от всего, что пахло полевой грязью и кровью. Но: Уолтер был патологически, иррационально привязан к своей старой лаборатории. К этим слегка облупившимся стенам, где каждый скол напоминал о провалившемся, но важном эксперименте. К запаху олова и озона, который не выветривался годами. И «Перспективные разработки» означали оружие. Точнее, «средства высокоточной нейтрализации». Разница была тонкой, как лезвие, но для Уолтера – принципиальной. Его изобретения были созданы, чтобы сохранять жизни, а не отнимать их. Даже его знаменитый «голубиный серпантин» был в основе своей системой доставки нелетального груза. Пусть этот груз иногда взрывался пеной или превращал людей в ходячие рекламные щиты. Они оставались живы. Перевод означал бы и окончательную потеренную связь с Лэнсом. После того хаоса с поимкой Киллиана четыре года назад H.T.U.V. устроило показательную порку, уволив обоих – и звезду-одиночку, и его не в меру изобретательного напарника. Восстановили быстро – слишком много долгов было на обоих. Но осадочек, как водится, остался. Теперь Уолтера всё реже брали на реальные задания. «Лучше бы твои штучки, Беккет, тестировались на учебных полигонах, а не в полевых условиях», – говорили ему, и он каждый раз кусал язык. Они забывали, что именно эти «штучки» не раз прикрывали спины агентам и в итоге позволили скрутить того самого опаснейшего кибертеррориста. Как в анекдоте, честное слово: «В темноте не слышно» А теперь ирония судьбы достигла апогея. Ему, тому самому Беккету с его «ненадёжными штучками», поручили проект в виде человека. И первым, единственным и самым безнадёжным подопечным стал тот, кого он когда-то спас от падения с дрона, обездвижив в надувном шаре. Большой, грозный, полуразбитый и до зубов вооружённый ненавистью Тристан МакФорд. Киллиан. Тот, кто едва не убил его тогда, на палубе авианосца. Тот, чей кибернетический глаз, по слухам, сменил красный свет синим в ту секунду, когда Уолтер не дал ему разбиться. Теперь он должен был стать его… куратором. Исправить неисправимое. Доказать комитету, что даже нулевой шанс – всё ещё шанс. Путь в отдел содержания особо опасных лиц напоминал спуск в бункер. Свет становился приглушённее, стены – толще, а воздух – стерильнее и холоднее. Он миновал три поста охраны, предъявляя пропуск со свежей, ещё пахнущей чернилами голограммой «ДОСТУП: К-0». Охранники смотрели на него с немым вопросом и, возможно, с долей жалости. Здесь все знали, чем закончился визит доктора Эрнста. Последняя дверь, тяжёлая, бронированная, отъехала в сторону с тихим шипением. Комната была небольшой, освещённой рассеянным светом панелей в потолке. И в ней, за толстой, прозрачной перегородкой из поликарбоната, сидел он. Не голограмма. Не изображение в досье. Плоть, металл и тишина. Тристан МакФорд сидел на простом табурете, спина прямая, словно его никогда не выводили из строя. Он не читал, не смотрел в стену. Он просто сидел, уставившись в пустоту перед собой, но всё его существо было напряжённым, как сжатая пружина. Его левая рука, вернее, то, что от неё осталось – сложный механический протез в виде клешни, – лежала на колене. Правая, человеческая, была сжата в кулак. Половина лица, скрытая под титановым каркасом и синим свечением киберглаза, казалась безжизненной маской. Вторая половина – бледная, с тёмными кругами под поразительно живым, светло-голубым глазом – была истощённой маской страдания и непотушенной ярости. Уолтер остановился в метре от перегородки. Сердце колотилось где-то в висках, предательски громко. Он сделал вдох, пытаясь вернуть своему голосу ту профессиональную, отстранённую ровность, которую он годами оттачивал в лаборатории. – Здравствуйте, Тристан МакФорд. Глаза за перегородкой медленно, с нечеловеческой точностью, перевели фокус на него. Оба. Механический – с лёгким жужжанием. Человеческий – замер, впитывая детали. Никакой реакции. Ни слова. Уолтер чувствовал, как под этим двойным взглядом его уверенность начинает таять. Он заставил себя продолжить, чуть громче, чётче: – Меня зовут Уолтер Беккет. Надеюсь, вы меня помните. Губы на неповреждённой половине лица дрогнули. Не в улыбку. В нечто, напоминающее гримасу отвращения или горького узнавания. – С этого дня, – Уолтер сделал ещё один шаг, сокращая дистанцию до символических полуметров, хотя между ними была непроницаемая преграда, – я буду вашим куратором. Ответственным за программу вашей… ресоциализации. Тишина затянулась. Казалось, прошла вечность. Потом Киллиан медленно, с едва слышным скрипом суставов и сервоприводов, наклонился вперёд. Его голос, когда он наконец заговорил, был низким, хриплым от долгого молчания, но каждое слово падало, как отточенная сталь. – Помню, – прошипел он. – Маленький спасатель. С его дурацким шаром. – Он сделал паузу, его киберглаз вспыхнул ярче. – Ты спас мне жизнь, чтобы запереть в этой… коробке. А теперь пришёл «курировать». Какой трогательный цирк. Уолтер не отвёл взгляда, хотя каждое слово било точно в цель. – Это не коробка. Это шанс на…. – Шанс? – Киллиан откинулся назад, и короткий, сухой, лишённый всякой теплоты звук вырвался из его груди. Это был не смех. Это был звук ломающегося сухого сука. – Шанс стать таким же, как вы? Презренным, покорным винтиком в машине, которая перемалывает людей и называет это порядком? Нет, спасибо. Я уже видел, как работает ваша «гуманность». Изнутри. Он поднял свою металлическую клешню, развернул её перед лицом Уолтера, давая тому рассмотреть каждый шов, каждый порт. – Это – её подпись. Подпись вашего директора. Подпись Лэнса Стерлинга и всей вашей прекрасной государственной конторы. Вы хотите, чтобы я благодарил вас за то, что вы оставили мне это напоминание? За то, что отняли у меня всё, а теперь предлагаете социализироваться? Среди Вас? Ярость в его голосе была физической, почти осязаемой волной. Уолтер почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Но он не отступил. – Я не предлагаю вам стать винтиком, – сказал Уолтер тихо, но твёрдо. – Я предлагаю вам шанс выйти от сюда живым не под дулом автомата. Возможно начать новую жизнь. Вы ненавидите систему? Отлично. Но чтобы её сломать – а не просто безрезультатно биться о её стены – нужно понять её лучше, чем она сама. Пожить в ней. Киллиан замер. Его человеческий глаз сузился. Искусственный продолжал холодно сканировать. – Я предлагаю вам работу в своей лаборатории, да возможно с некоторыми ограничениями. Всего на шесть недель.... В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Напряжённой, тяжёлой, но не пустой. Киллиан смотрел на него, и Уолтеру казалось, что тот видит его насквозь – видит страх, неуверенность, но и эту упрямую, непотушенную искру веры в логику, в разум. – Маленький идеалист, – наконец прошептал Киллиан, и в его голосе звучало не только презрение, но и какое-то странное, почти болезненное любопытство. – Они послали тебя, потому что ты веришь в сказки. И ты обожжёшься о реальность. Как и тот старый дурак до тебя. – Возможно, – согласился Уолтер. Он чувствовал, как его колени подкашиваются, но держался. – Но это мой выбор. Встреча состоится завтра в девять утра в лаборатории. Она… лучше обставлена. Он повернулся, чтобы уйти. – Беккет. Голос остановил его у самой двери. Уолтер обернулся. Киллиан всё так же сидел, неподвижный, как истукан. Но его человеческий глаз был теперь пристально устремлён на него. – Завтра. Посмотрим, насколько глубока твоя вера. Дверь закрылась за Уолтером, отсекая тот леденящий двойной взгляд. Он прислонился к холодной стене коридора, позволяя дрожи, которую сдерживал, пройти по телу. Он сделал это.