Возмездие

      Перевёрнутый. Имя, подходящее тому, что переворачивает миры с ног на голову. Когда я был еще неофитом, я стоял на посту. Я смотрел в небо и узрел два солнца моей Любрае: одно вечно пребывающее во тьме, другое — всегда ослепительно-синее. И в них я видел глупость нашего рода. Страх перед тем, что, как мы верили, больше нас… и зависимость от того, что нас поддерживало. То синее солнце, из которого мы черпали силу… простое обращение этой силы раскололо синее пополам. Погасило его. И Любрае… умерла. Я не знал этого тогда, но это было необходимо. И теперь, когда благодаря Саватун я оказался здесь, это снова станет необходимым. Мой Свидетель… выживу я после предательства Саватун, после битвы с Детьми Света или нет, Руины Любрае обеспечит спасение нашей совершенной цели. Окончательная бездна… ждет нас всех.       Голос в его голове, как и эхо последней насмешки проклятой богини червей, сменилось не тишиной, а грохотом. Не физическим. Грохотом реальности, ломающейся о другую реальность. Красно-золотые пески Марса растворились в вихре чуждых цветов и запахов. Он падал. И это падение было оскорблением — глупой насмешкой над окончательной бездной потому, что он врезался… нет, не в скалу, а во что-то мягкое, влажное, податливое. Земля. Он поднялся, Несокрушимая броня стонала от повреждений нанесённых его собственной силой обращённой против него, но костяк ее был цел. Взгляд его восьми глаз пронзил округу.       Ветер здесь не дул — он ласкался. Влажный, пропитанный сладковатым ароматом цветения и феромонов, воздух лип к броне, словно пытаясь найти щель, чтобы проникнуть внутрь и размягчить плоть, что разрывала миры на части.       Рулк медленно разжал пальцы. Горсть местной почвы, которую он поднял, не рассыпалась пылью. Она пульсировала. Корни, микроскопические споры, эссенция жизни — всё это сплеталось в единый, дрожащий комок, умоляющий о соединении. Такое надругательство над всем, что имело для Владельца Тьмы смысл.       Первый Послушник с отвращением стряхнул грязь. Остатки материи на его перчатке вспыхнули оранжевым пламенем Резонанса и исчезли, оставив после себя идеальную чистоту пустоты. — «Любопытно…» — его голос, подобный скрежету металла о кости, разрезал тишину поляны.       Он поднял взгляд к небу. Не красновато-жёлтому, а приторно лазурно-голубому, как солнце его родного мира — пустая копия Садовника, что он оставил присматривать за Любрае. Там не было его. Но Его присутствие ощущалось везде. — «Я чувствую здесь почерк Садовника. Но это…» — Рулк сделал шаг, и трава под его сапогами почернела, обращаясь в геометрическую крошку. — «Это не тот Свет, что дарует бессмертие воинам. Это не тот Свет, что возводит цивилизации, дабы те могли коснуться звезд. Нет…» Он замер, и его плечи — широкие, закованные в обломки былого величия — мелко задрожали. Это не был страх. Это была судорога отвращения. — «Здесь Свет прошел через призму Лжи… и Ложь оказалась искуснее своего творца», — пророкотал он, глядя на розовое марево горизонта. — «Он исказился, отразившись от самого себя. Миллиарды раз. Ослаб. Потускнел. Он превратился в этот липкий, тошнотворный, серый туман, который вы называете жизнью».       К нему из леса вышли они. Двуногие. Мягкотелые. Слишком похожие. Их тела состояли из лиан и мягкой плоти. Они тянули к нему руки, и воздух вокруг них дрожал от невидимой тёмной энергии.       В них не было ничего естественного. Только насмешка. Пародия. Их плоть, напоминавшая человеческую, что он рвал тысячу раз была проросшей, как старый овощ. Из трещин в коже, изо ртов, из глазниц лезли яркие, глянцевые побеги и мелкие бутоны. Их движения были плавными, но неправильными, словно ими двигали не мышцы, а корни, тянущиеся к влаге. И запах. Сладкий, удушающий, как от переспелого, начинающего гнить плода.       Но Рулк смотрел не на цветы. Он смотрел на форму. На двуногий силуэт. На расположение глаз, на изгиб шеи, на линии, которые кричали о «человеке». О них. В его сознании, как молния, пронесся грохот примитивного автоматического оружия Стражей, сверканье их молний, его собственная сила обращённая против него, словно, ирония над тем, как он уничтожил свой мир и свой народ… а потом тысячу или миллиард? Или квадриллион? Или быть может уже триллиард? Он уже забыл точное число, но побегов лжи Садовника было так много, что было бы глупо пытаться запомнить их все. Лица. Формы. Их формы.       Ярость, которая была холодной сталью, мгновенно раскалилась добела. Не ярость поражения. Ярость узнавания. То, что должно было быть стерто, забыто в его личной Окончательной Бездне, — торчало здесь, извращенное до неузнаваемости, предлагая не битву, а… объятия. Оно смеялось над самой его сутью.       В их очертаниях он видел тени своих убийц. Та же уязвимая геометрия костей, те же незащищенные лица. Стражи? Нет… эти были другими. Чтобы в них не текло, но это был не свет.       Он проник в их мысли и… отшатнулся. В них не было Света. Не было той яростной, обжигающей искры, что заставляла Стражей раз за разом подниматься из пепла. Но в них не было и Истинной Тьмы. То, что он обнаружил в разумах этих существ, было хуже любого помысла о предательстве в пустой голове Саватун. Насмешка над истинным пониманием силы, что направляла Судьбу Вселенной.       Это был голод. Но не величественный голод Бездны, стремящейся поглотить лишнее, а мелкий, приземлённый голод плоти. В их сознании не было ни философии, ни стратегии, ни даже страха перед смертью. Только липкие образы сплетения тел, обмена соками, вечного, бессмысленного воспроизводства… и хуже того они задействовали в этих образах ЕГО!!! — «Вы…» — голос Рулка завибрировал от силы Резонанса. — «Вы нашли Бездну и превратили её в колыбель. Вы украли силу, способную принести завершённость и использовали её не ради обретения смысла, а ради инстинкта? Вы недостойны служить тем, кто заслуживает. Вы не возноситесь в Бездну — вы тонете в ней.» Голос Рулка не просто звучал — он переписывал законы физики на этой поляне. Золотисто-черные искры Резонанса заплясали на лезвии «Руины Любрае», отвечая на кипящую ненависть своего господина. — «Стойкие в своем невежестве, но покорные пустым желаниям», — продолжал он, и каждое слово оседало на губах тварей привкусом раскаленного свинца. — «Вы пришли, чтобы покорить. Вы позволили примитивным позывам возобладать над целью. В своем безумии вы решили, что Послушник разделит ваши слабости? Что я — лишь очередное семя для вашего гнилого сада? Самый жалкий… самый ничтожный, мягкотелый и розовый росток криля взошедший на Земле несёт в себе больше смысла, чем ваша пародия на существование… Ваш вид не смог следовать своему предназначению. Я не знаю зачем я здесь, но если на то воля Свидетеля, то я попробую это исправить, но для вас…» — с этими словами он поднял когтистую руку засиявшую свечением резонанса. — «…для вас это будет последним уроком в понимании Окончательной Формы.»       Резонанс вырвался из его ладони не волной, не взрывом — точным, хирургическим импульсом. Пространство между ним и ближайшей фигурой не просто сократилось — оно исчезло. Вспышка Резонанса превратила воздух в раскаленную плазму. Существо, что еще мгновение назад тянуло к нему свои сочащиеся нектаром отростки, застыло. Из её рта, вместо невнятных призывов, вырвался сухой хруст. Золотистая энергия Рулка, пронзив её насквозь, начала резонировать с хаотичной демонической энергией в её теле.       Это был конфликт частот. Чистая, упорядоченная Тьма Послушника встретилась с «грязной», вязкой тьмой существа.       Поросшая растительностью гуманоидная фигура начала расширяться, её плоть неестественно вздулась, становясь прозрачной, а затем… схлопнулась. Никакой крови. Никакого запаха гнили. Только идеальный черный куб из спрессованной материи, упавший в пожухлую траву… и немного визжащий. По крайней мере это мог слышать только Рулк прежде, чем спустя несколько мгновений её форма стала действительно окончательной. — «Первый шаг этого мира на пути к Окончательной Форме», — пророкотал Рулк.       Другие, похожие, на гибрид растений и ненавистных розовых крилей существа, чьи огромные бутоны пульсировали розовым светом, — зашипели. Их примитивный разум, ведомый лишь голодом и инстинктом размножения, не смог переварить увиденное. Похоже, они даже не почувствовали смерти сородича, а лишь «сопротивление» добычи, которое нужно было сломить. Эти «люди», которых он вырезал и приводил к пониманию окончательной формы миллиардами были определённо смышлённей.       Из земли вырвались толстые, шипастые лозы, пропитанные тем самым липким серым туманом. Они оплели ноги Рулка, пытаясь найти сочленения в его броне, стремясь впрыснуть яд, который в их ничтожных разумах должен был подчинить его воле. Рулк даже не опустил взгляд. — «Вы пытаетесь удержать то, что покоряет своей воле Вселенную?» — в его голосе прозвучало нечто, похожее на смех, но лишенное всякого веселья. — «Вы пытаетесь приручить того, кто направляет лезвие Первого Ножа?»       Он крутанул «Руины Любрае». Лезвие глефы описало идеальный круг, и волна Резонанса срезала лозы так, словно те были сотканы из дыма. Но на этом он не остановился. Рулк сделал выпад, вонзая острие в центр самого крупного цветка. Простая физическая сила превратила женскую гуманоидную фигуру в ошмётки плоти, переломанных стеблей и внутренностей. Рулк мог стереть её существование одним лишь словом. Но какой смысл рвать холст на котором рисуешь? Ведь, Первый Послушник узрел своего рода символизм в этом ритуале. — «Утоните», — приказал он.       На сей раз вместо того чтобы просто пронзить плоть, глефа стала проводником. Рулк высвободил ничтожную долю, как если бы атом песчинки вылетел из коллапсировавшей под своей массой чёрной дыры, той силы, что когда-то расколола синее солнце его мира. Из раны существа не потекла жизнь — в неё хлынула Пустота. Самка начала кричать — тонко, неестественно, — пока её «извращённая» энергия высасывалась, замещаясь холодным, геометрическим совершенством первозданной Тьмы. Её лепестки стали сталью. Её корни — обсидианом. За считанные секунды величественный монстр превратился в безжизненный, острый монумент поражения собственных чаяний.       Ещё одна самка перед ним не успела даже вскрикнуть, когда Рулк высвободил ничтожную долю, как если бы атом песчинки вылетел из коллапсировавшей под своей массой чёрной дыры, той силы, что когда-то расколола синее солнце его мира. Янтарные шипы прорвали её плоть изнутри: сначала из глаз, вытесняя розовое сияние чёрным дымом, потом изо рта, разрывая губы в кровавую улыбку, наконец — из груди и живота, где бутоны, готовые принять нечто совершенно иное, обратились в острые колья. Её тело вздулось, как переполненный бурдюк, а потом лопнуло, обдав поляну зелёным соком и обрывками лиан. То, что осталось, рухнуло в грязь — не тело, а мешок из разорванной плоти и корней, всё ещё подёргивающийся в конвульсиях угасающего инстинкта.       Самки, стоявшие позади, замерли — не от страха, а от непонимания. Их разумы, примитивные и влажные, не могли осознать, что происходит нечто вне их цикла «привлечь-оплести-слить». Одна из них, с волосами-ветвями, усыпанными мелкими бутонами, сделала шаг вперёд, протягивая руки. — Пожалуйста... мы можем дать тебе... — слова были незнакомыми, но Послушники не требовалось знать язык.       Рулк не дал ей договорить. Он шагнул к ней — один шаг, и расстояние исчезло. Его когтистая рука вцепилась в её лицо, пальцы вдавились в мягкую плоть щёк, проламывая кору, что заменяла ей кожу. Он почувствовал, как под пальцами хрустят мелкие корешки, как сок течёт по его перчатке. Она хрипела, пытаясь обвить его шею лианами, но была слишком мала, даже, для Послушника в теперешней — изначальной форме в которой он сокрушил Режим тогда, как Резонанс уже проник в неё через его прикосновение.       Её тело начало чернеть изнутри. Кора отслаивалась пластами, обнажая розоватую мякоть, которая тут же покрывалась геометрическими трещинами. Лианы, что тянулись к нему, высохли и осыпались пеплом прежде, чем оказались хотя бы в метре от его раскрытой груди. Рулк рванул руку вверх — вместе с половиной её лица. То, что осталось, он швырнул в сторону, и тело существа рухнуло, корчась, пока внутренности не вывернулись наружу чёрными, обугленными клубками. — «Я видел миры, что пытались подчинить тьму. Я видел богов, что молили меня о быстрой кончине. Однако, я никогда не видел такого надругательства над истиной, как… даже, люди… я, ведь, уже почти забыл о них…».       Ещё одна тварь попыталась бежать. Её корни-ноги вонзались в землю, пытаясь утянуть её в лес, но Рулк уже поднял Руины Любрае. Клинок загудел, напитываясь его яростью, и описал дугу. Удар пришёлся по спине — не просто разрез, а рассечение реальности. Тело человека-растения разделилось надвое от плеч до таза и застыло в воздухе. Внутренности — влажные, переплетённые лианами — вывалились на траву дымящейся кучей. Затем тело рухнуло. Она ещё какое-то время пыталась ползти, верхняя половина цеплялась за землю пальцами-ветвями, но Рулк наступил сапогом на её голову. Хруст. Мозг, похожий на мокрую губку, выдавился сквозь трещины в коре. — «Мой Хозяин…» — прошептал Рулк, глядя на то, как уцелевшие твари в ужасе пытаются уползти обратно в чащу, чувствуя, что их инстинктивное понимание Тьмы не имеет значения перед существом постигшим её. — «Ты привел меня в место, где Ложь достигла своего апогея. Где сама Жизнь стала пародией на саму себя. Я не стану частью этого цикла. Я стану его концом».       Он перешагнул через очередной черный куб, бывший когда-то древесной женщиной, и направился к горизонту, где в лазурном небе начинали собираться тучи, ведомые его гневом. — «Понимание… начинается с первого среза», — произнёс он, и все твари вокруг обратились в чёрные, идеально огранённые монолиты — кубы и пирамиды из спрессованной Тьмы, где когда-то пульсировала их вязкая, розовая жизнь. Воздух на поляне замер. Ни крика, ни стона — лишь тихий треск кристаллизующейся плоти. Последние уцелевшие существа принадлежащие к двум подвидам растительной дряни, те, что ещё пытались уползти в чащу, застыли на полпути: их корни почернели, лепестки осыпались пеплом, тела сжались в геометрические формы, лишённые всякой органической хаотичности. Резонанс прошёлся по лесу широкой волной — не разрушением, а упорядочиванием. То, что было мягким, влажным, извращённым, стало холодным, точным, совершенным. Финальная Форма для них — не слияние, а бесконечное сжатие в ничто.       Рулк шагнул вперёд, сложив руки за спиной. Его массивная фигура возвышалась над новыми монументами — памятниками собственной ничтожности этих существ. Лес вокруг начал умирать. Деревья чернели, листья осыпались геометрической крошкой, воздух очистился от сладкого дурмана. Тучи на горизонте сгущались, ведомые его волей, — предвестники грядущего переворота.       Он вышел из чащи на опушку, где раскинулось первое поселение этого мира. Деревня тварей — идиллия лжи: домики из вьющихся брёвен, поляны с цветами, что шептали соблазны, и десятки существ, непохожих на тех, кого он только что обратил в Форму, но имеющих с ними незримое родство. Женоподобные существа с крыльями и хвостами, похожие на личинок с чешуёй твари с гуманоидными торсами — все они напоминали людей. Тех самых розовых, мягкотелых крилей, чьи формы он стирал миллиардами. Здесь они жили в гармонии, самцы среди них улыбались, одурманенные. — Пора начать небольшой... ксеноцид. — прошипел Первый Послушник и взмахнул глефой.