Место силы

      Никогда человек не ощущает себя слабее, чем в полном одиночестве.       Валяясь на пригорке кверху пузом, как битый тапкой таракан, я решил, что это самая великая мысль, которая приходила мне в голову.       Мох, вбирающий влагу как губка, никак не мог впитать и меня. Возможно, дело времени — так глубоко на Север мы с Фалько не забирались.       Умный парень.       Прежде чем отпустить меня на край света, изучал книжки и всё рассказывал, а я записывал: как выжить в тундре, какие ягоды и грибы съедобны, а от каких в лучшем случае проберёт понос.       Жаль, что, в отличие от Фалько, я — человек бросовый. От «сильнейшего» осталась тень, но знакомые по привычке звали меня Леви.       От усталости меня прибило к земле, тело пульсировало, разгоняя кровь, чтобы я умирал от холода медленнее. Тундра оказалась коварнее, чем я ожидал. Она отправляла меня по тропам, якобы протоптанным человеческой ногой; обещала дать чистой водицы, а заводила в болотную топь.       Неподалёку лазали волки — ждали, когда помру. Сообразительное зверьё — Фалько о них рассказывал на двадцать минут дольше, чем о лисах.       Издалека виднелись острые края каменной глыбы, она выделялась среди красно-жёлтого ковра из мха и сухих кустов. Я решил, что это «место силы». О нём я узнал из старой газеты. От нахлынувшего вдохновения у меня тогда засвербило в груди и вспотели ладони.       Физическая сила мне не шибко была нужна — могу и клюкой шпану от моей черешни отгонять. Но сила, что давала бы жажду жизни ощущать…       Эта идея меня пленила.       Так, не протянув один на один с тундрой и пары дней, я готовился стать кормом волкам. Глядел на «место силы», что почему-то забрало силы у меня.       К этому моменту с собой у меня осталось немного: заколка — подношение «месту силы» от Габи, чтобы оно вознаградило меня; блокнот и тупой карандаш. Может, волки растащат или подхватит северный ветер — я надеялся исполнить обещание, данное Габи.

···◦⚜◦···

      Казалось, я лишь моргнул — а может, пролежал в злой тундре вечность — и оказался в неизвестном мрачном месте. Там было в разы холоднее; тьма таила множество звуков — и ни один на реальный совсем не похож.       Оттуда меня вырвали чьи-то цепкие лапы, впившиеся когтями в ноги и руки. Темень сменилась тусклым светом, страшные звуки — человеческими голосами и треском огня. Я бы сказал, что стало почти уютно, но острая боль в ногах испортила впечатление.       — Ты меня слышать? — с акцентом спросил некто, чей образ размылся мутным пятном. Кажется, женщина.       От боли меня затошнило. Но, даже одолеваемый горячкой, я был рад услышать речь. Я перестал себя чувствовать дитём, оторванным от материнской сиськи, и больше не был одинок на краю света.       Мне удалось только кивнуть, едва совладав с трясучкой в теле.       — Я знать, откуда ты, — прозвучал голос ближе; пахнуло травами и сыростью. — Не надо идти сюда. За это ты вчера умирать.       — Живой… — прохрипел я, и старуха дала мне питьё. Почти всё утекало мимо рта, а что попало — помогло мне вскоре уснуть.       Старуха часто приводила мужичонку в ярком синем кафтане с разномастными бусами, как у базарной бабы. Мужик бросал на меня подозрительные, иногда сердитые взгляды. Обычно он пел или кричал, стучал по маленькому бубну и скакал, вроде безумной обезьяны. В иные дни притаскивал вонючее варево и пытался меня напоить; я отказывался.       Другую мою знакомую звали А́йла — ей я доверял охотнее. Она лечила мои ноги. Я так устал от жгучей боли, что готов был их отгрызть. Но Айла дело своё знала, и уже скоро мне полегчало.       Она всё рассказала, когда я пришёл в себя. Бесноватый мужичок — местный колдун. Айла назвала его «нойда», объяснила, что она его помощница и этой дружной компанией они молятся камням да травинкам. Дурость, конечно, но я промолчал — сам-то, как ребёнок, поверил в волшебное «место силы».       Айла с другими лекарями с уцелевших территорий помогала пострадавшим после Дрожи земли. Благодаря крохам, которые она ухватила из нашего языка, мы общались.       Я часто слышал незнакомые голоса из-за двери. Днём — детский смех. Ночами — женские шепотки и хихиканье.       Всех интересовал чужак.       А меня — Элле́. Дочь старейшины маленькой деревни, где меня приютили.       Дело в том, что… как бы выразиться, чтобы меня не сочли сумасшедшим… я умер и возродился возле сейда (когда назвал его каменюкой, Айла больно оттянула мне губу) — глыбы, неподалёку от которой я подражал лишайнику. Там же потерял сознание, и там же меня нашли.       Вся штука в том, что нойда проводил ритуал для Элле. Деревенские принесли большую жертву — плату за её перерождение. А переродился, выходит, я.       Девчонка с детства была слабой, но дотянула до восемнадцати — там её сбагрили замуж, уповая, что сила мужниного рода исцелит.       — Через год его сломать лось. — Айла отложила окровавленные обмотки с моих ног, взглянула на меня, чтобы выразительно поцыкать. — Нельзя хвалить, пока не поймать. Лейб-олмай злить — он наказать.       После гибели мужа у Элле обострилась эта невиданная хворь. Я предложил показать её доктору, ведь Айла когда-то с такими врачевала. Она на меня, ничего не понимающего, наворчала.       Я старался придерживаться мысли о коллективном помешательстве — так было проще, но меня мучила совесть.       А если я правда отобрал у Элле шанс выздороветь?       От печали за своё злодеяние или от того, что впрямь смертью поцелован, — засыпая, я видел погибших друзей. Айла обмолвилась, дескать, во сне я к духам ближе, чем к живым. И это, вообще-то, чудо, а не бред от её бормотухи.       Однажды я видел медведя. Образ его был нечётким, но сказанное я запомнил:       — Ты жив благодаря нам, используй второй шанс с умом.       — Ты всегда благодарности за свои ошибки выпрашиваешь, косолапый?       Я понимал — это сон, — но чувствовал себя более чем реальным.       — Духи не ошибаются. Нас направляет нойда.       — Нойда приказал спасти меня? Чушь.       — Не ищи лёгких ответов, думай своей головой, — прорычал медведь, и, растворяясь, тихо добавил: — Будь осторожен.       Больше его я не видел. Один заяц позже сказал мне, что медведя серьёзно наказали, и умчался прочь. После этого звери меня избегали, да и я не искал с ними встречи. Не нравилось мне это место — больно тоскливое.       Поэтому спал я мало, а от сонливости спасался записями из блокнота. К ним добавлял новые слова, чудны́е рассказы Айлы, диковинные традиции.       Как зажили разбитые ноги, я начал исследовать местность. Элле жила со мной в одном дворе. Мой дом — старая баня её родичей. Здесь всегда тепло и вкусно пахло деревом. Жильё пожаловал мне сам старейшина. Он вообще на удивление со мной обращался не хуже, чем с земляками. А ведь все верили, что я своим появлением сделал Элле худо.       Даже я поверил.       Саамы приняли меня быстро. Только нойда косился в мою сторону, а однажды я случайно услыхал, как он гавкался со старейшиной из-за моего пребывания в деревне.       Малость погодя и я привык к деревенским. Полуостров, в объятиях которого они обосновались, не такой уж дикий, как писали в газетах. Здесь человек соседствовал с горными массивами, ледяным морем, бурными реками, тайгой или тундрой.       Природа для них — пища, одежда, кров. Они молятся богам и духам, просят прощения, прежде чем сломать, сорвать, убить; незлобивы, неподвластны искушениям.

…Если я его заколол, кровь пролил — это я своё оленье, как своё человечье, пролил.

А мясо я съел — я есть жив человек, и дитя от меня идёт и множится, и олень жив моей силой, мною же плодится…

      Саамы движимы великим знанием о слиянии всего живого в мире.       Дикари, не знающие нормальных условий, стали мне учителями.       При первой же возможности я напросился с мужиками в город — они продавали рыбу, шкуры, мясо и рога и покупали муку, масло, вино и прочие продукты.       Наш самый удалой охотник, а оттого безоговорочный лидер, помог мне отправить письмо малышне. Они, поди, думали, я уже помер… Обо всём чудесатом я им без утайки рассказал.       Поездка сблизила нас с мужиками. До этого мне доверяли «бабью» работу, а теперь приобщали к охоте.       Так они неожиданно выяснили, что и я на что-то горазд. Да и я приятно удивился: такими выносливостью, ловкостью, азартом не обладал давно.       Но самым отрадным новшеством для меня стала Элле — её общество, игривый нрав и абсолютная открытость миру.       Я часто думал: ненавидит ли меня Элле, больно ли ей? Хотелось облегчить её страдания, попросить прощения или хотя бы позволить высвободить гнев.       Элле не злилась — обрадовалась моему выздоровлению, что перевела мне Айла, и больше я старую с собой не брал.       Вскоре мы с Элле научились понимать друг друга на тонком, удивительном уровне. Заучивали слова, объяснялись жестами, что иногда перетекало в ребячество. Вы бы удивились, как громко Элле смеётся, несмотря на своё состояние, и сколько оттенков красного приобретают её щёки.       На самый-самый крайний случай у нас были бумага и карандаши. Но Элле рисовала так, словно ей отродясь отдавили руки. Впрочем, у меня таланта не больше.       Поднаторев, Элле рассказывала мне сказки: добрые, злые, волшебные, поучительные. Иногда она забывалась и, разыгрывая сценки, так весело порхала по своей спаленке, будто никогда не болела.       Но хворь всегда возвращалась. Я оставался рядом, как бы ни пугало состояние Элле.       Вот бы кто поменял нас местами — я бы забрал её боль...       — Мне пора, — сказал я, складывая карандаш и блокнот в нагрудный карман.       Элле поникла.       — Ты — лёгкий еда, — сказала она серьёзно, — будь сто-рож…       — Осторожен?       Она закивала.       — «Лёгкая еда»? Ты глянь, какой я резвый, это ваши волки пусть боятся.       Так много слов за раз Элле не воспринимала, но, кажется, поняла, что я бахвалюсь, и захихикала, крутя пальцем у виска. Этому жесту под видом прощания её научил тоже я — хотел позлить Айлу, но вместо неё Элле показывала его мне.       — Если нападёт волк, принесу тебе его на новые варежки, — успокоил я и погладил Элле по светлым волосам.       — Дитя Кавврая… Чахппес ульва. Ты нельзя убить своих.       — Ладно, хитрая, останешься без варежек.       Мы с мужиками отправлялись в город. На этот раз кроме шкур и мяса везли продавать пёстрые гакти и боаганы — девчонки постарались. Тот, что шила Элле — за этим я наблюдал вечерами, — сначала примерил сам.       Полпути мы прошли спокойно. Меня настораживало, что небо было грозно затянуто. Ребята успокоили: «Духи не обманут». Я замолчал, присматривая за притихшей тундрой, словно та приготовила ловушку. С этой капризной «девицей» у нас с самого начала не сложилось добрых отношений.       К вечеру разыгрался буран, тогда и остальные что-то заподозрили.       Снега наметало столько, что вскоре идти стало невозможно. Сани мы потащили сами, собак и оленей привязали к себе. Мы не слышали друг друга из-за порывистого ветра, а стоило открыть рот — немели язык и зубы.       В какой-то момент Йохан скомандовал сгруппироваться и выстроиться стеной. Выдержка у мужика завидная — без него мы бы пропали.       Вместе с животными нас вскоре замело по макушки. Удалось соорудить укрытие: под ногами снег мы затаптывали, верх — приминали руками. Не помню, сколько прошло времени, но когда я присел, у меня страшно колотилось сердце и ныли конечности.       Мужики выглядели злыми, словно черти. Лица обветрились, покраснели; кожа растрескалась, как яичная скорлупа. Все молчали. Никто не высказывался о духах, которые отправили нас на смерть. Только Йохан обмолвился, дескать, нойда их прогневал, раз его обманули.       «Нас направляет нойда», — вспомнил я.       К утру буран утих. Всю ночь мы жались друг к другу, как фасолины в консервной банке, что нас спасло. Несколько оленей из стада совсем ослабли, их пришлось заколоть.       Пока непогода вновь не разгулялась, мы заторопились домой. В некотором роде нам повезло, ведь затяжные бури — дело обычное. Долго мы не продержались бы.       Шли тяжело и медленно. Я тащил пса с отмороженной лапой, что не облегчало задачу. Пёс этот, хоть и молодой, довольно смышлёный — каждый день приносил Элле свёрток трав от Айлы. Элле в благодарность чесала ему серое пятно на лбу и делилась сушёной олениной. Как бы я взглянул ей в глаза, если бы убил её любимца?       Хромая по сугробам, я впервые задумался: а ведь я, несмотря ни на что, чувствую себя по-настоящему живым. Нежный образ Элле придавал мне сил, как бы ни ломило тело от холода.       — Ха-а… саами… — хохотал позади самый молодой из нас, копируя голоски туристок, которые облепляли наших мужиков на рынке. Ещё бы: разоденутся — хоть глаз вырывай, трудно не заметить. А эти и счастливы.       Настроение у всех поднималось с приближением к дому. Пса я посадил в рюкзак, выкинув из него всё негодное, и мне тоже стало чуточку легче и веселее.       — Йохан! — выскочила из главных ворот зарёванная приземистая женщина, едва показался наш потрёпанный обоз. — Йохан!       Она неслась по сугробам, хотя Йохан кричал остановиться и остервенело махал руками. Красный платок слетел с её русых волос, опав на снег, словно пятно крови на кипенно-белую простыню. Кто-то из мужиков зашмыгал носом.       Все были рады оказаться дома.       Меня тоже встречали, но не Элле и даже не Айла — старейшина. Вид его настораживал: бледный, глаза красные, веки распухшие.       «Из-за меня, что ли, разнервничался? Ну, даёшь…» — думал я, пока он не заговорил.       — Элле… — Его голос подрагивал от волнения. — Шаттай хе́йосаббун.       Я забыл, что смертельно устал и замёрз, и бросился к Элле.       На входе столкнулся с нойдой; тот отпрянул от меня и зашипел что-то на неизвестном языке. Сомневаюсь, что он радовался моему возвращению. Как-то по наитию я достал из сапога нож. Ладонь обожгло, тепло от неё распространилось по телу. Я уже забыл, каково чувствовать оружие как часть себя.       Вспомнились наставления медведя. Но интересовала меня не моя безопасность, а Элле. И только услышав голос Айлы, я опустил нож и отошёл. Нойда сплюнул мне под сапоги и унёсся к своему дому на окраине деревни.       — Он жив, — прохрипела Айла, когда я появился в комнате. Деревянные фигурки кисеи на входе тревожно постукивали.       Элле, прозрачная, как призрак, закопошилась. Айла подтолкнула её на подушку, и у Элле начался приступ. Я скинул рюкзак со скулящим псом Айле и, сев на край постели, схватил руки Элле, которые уже скручивало от спазмов.       — Неси свои травы, я буду здесь, — обратился я к Айле.       С последнего приступа прошло несколько месяцев, и я решил, что это хороший знак. Но Элле снова корчилась на моих руках от боли, ни причин, ни исцеления от которой я не знал.       Раньше я думал, что мне просто жаль её. Теперь, при взгляде на синие закатывающиеся глаза и губы, с которых сыплются хрипы вместо смеха, мне стало по-настоящему горько. Саамская «дикарка» показала мне столько воли к жизни, что хватило бы для спасения целого мира. Я чувствовал себя паршиво, не имея возможности спасти её. Я бы поменялся с ней местами, ведь во мне столько света, как в ней, нет.       Ведь я — человек бросовый.       — Айла, — позвал я спустя несколько часов.       Элле давно отключилась и беспокойно сопела. Айла врачевала над псом и отозвалась сухим «Ну что ишо?».       — Твои духи могут забрать то, что отдали мне, и передать Элле?       Айла закряхтела. Медленно разогнувшись, оставила дремлющего пса на одеяле у печки.       — Надо просить.       — Так попроси! — вскинулся я. — Нойда твой — бестолковый.       Айла зацыкала.       — Думаю, он вам не друг, — добавил я спокойнее. — Сегодня я чуть не убил его. Я, знаешь ли, без надобности нож не достаю. Он опасен, а вы, дурни, в свой дом его, кланяясь, принимаете.       — Нойда будут суд. Он горе в дом саама принёс. Духи отвернулись от него, его наказать.       — Брехня.       — Старый выгнать нойда.       Айла кивнула, заметив, что я сомневаюсь.       — Ты думать, нойда — шутка? Это долг и большая воля духов. Каждая жизнь: и саама, и оленя — в руках нойда. Он отвечать.       — Кто будет теперь общаться с духами?       Айла, недовольная, сжала тонкие губы, но ответила:       — Я.       После этого и Айлу, и Элле я видел редко. Элле становилось то лучше, то хуже. Айла часто закрывалась у себя, а если и попадалась мне на глаза (истощённая настолько, что подтрунивать над ней язык не поворачивался), говорила:       — Астань, бедовый, не до тебя.       Нойду судили. Это был непубличный совет старейшины и его приближённых. В общих чертах мне всё рассказал Йохан. С его лица практически сошла плёнка обветренной кожи, но оно ещё блестело от слоя животного жира.       Из-за ошибок последних месяцев нойду обвинили в том, что боги отвернулись от него за связи с тёмными силами. Айла свидетельствовала о жалобах духов — старик отправлял их на чёрные дела, морил голодом, истязал. Наверное, ей это далось непросто — каким бы мрачным ни стало сердце нойды, он многие годы был Айле товарищем. Когда он покинул деревню, она украдкой плакала.       — Нет дела у тебя совсем? — заворчала Айла за моей спиной. — Ишо солнца светить, а ты дурака валять.       Я спрятал блокнот и поднялся со ступенек. Айла закрыла дверь дома старейшины.       — Меня мужики поесть отпустили, — ответил я. — Ты закончила чудачить, я могу увидеть Элле?       Айла перестала ворчать на мороз и мои синие губы.       — Она ить дорога тебе? — спросила она вкрадчиво.       — Ты что, старая, ревнуешь?       Сощурив маленькие тусклые глазки, Айла бросила непереводимое саамское ругательство и схватила меня за руки.       — Ты хотеть обмена. — Айла приблизилась, сжимая мои ладони до того, что мозоли от выделки шкур запульсировали. — От сердца хотеть или пустая слов?       — Хотеть, — выпалил я. Сердце у меня зашлось.       — Будь готов. Когда дух Капе съест луна, я проведу обряд. — Она опустила взгляд на руки, раскрыв мои ладони, и что-то в них выглядывала. — Тяжёлые. Сильные.       Потом с горечью посмотрела на меня, по-саамски извинилась и кряхтя поплелась по тропинке к сейду. Пёстрые лоскутки её одежды развевались на ветру, но меня это не веселило, как раньше. Жар, приливший к рукам и ногам, жёг нестерпимо, словно вся моя суть противилась мысли об обряде.       Ведь я понимал, что это означает для меня.       Смерть.       До этого момента я был уверен, что уж смертью меня не напугать. Она годами дышала мне в затылок и сопровождала, будто закадычный друг.       В тот день Элле меня не приняла. Как и в остальные. Иногда мной овладевала злость: она и не понимает, что это последние наши совместные вечера. Однако я не привык навязываться, да и скорбел о днях разлуки, похоже, один.       — Ихттин, — сказал Йохан, присел на конёк крыши рядом и, сняв рукавицу, протёр бороду от изморози.       — Значит, уже завтра, — призадумался я, рассматривая гору снега внизу, которую мы набросали.       Айла избегала моих вопросов, как, впрочем, и меня. Поэтому я расспросил мужиков, когда же дух Капе слопает луну. Все, кроме Йохана, ответили, что разбираться в фазах луны — дело бабье или нойды.       Вечера, слишком спокойные и пустые, я проводил за письмом малышне. Не хватило духу написать им об обряде. Они решат, что я свихнулся. Письмо доверил Йохану.       — А́ле оа́дди, Лева́! — прогрохотал Микко позади и, с озорным визгом скользя по крыше, ухватил меня за собой прямиком в сугроб.       Мы толкались в снегу, как пеструшки за горсть брусники, пока перед нами не очутилась хмурая Айла. Снежная стена, которую мы подняли, опустилась на её нутуки.       — Пойти.       Я поспешил за Айлой, прихрамывая и на ходу отряхиваясь.       — Уже завтра, это правда?       Айла бросила «да» через плечо.       — Теперь-то ты всё объяснишь мне?       Так и вышло. Чем больше я узнавал о подробностях обряда, тем холоднее делались мои руки, а уши ― горячее.       ― Погоди! ― не выдержал я и вскинул ладонь. ― Ладно, чёрт с этим идиотским «обменом крови», но после… я правильно понял, что мы должны…       ― Возлечь, ― невозмутимо повторила Айла. ― Твой сила дух ты должен отдать. Ты бояться, Леви? Я не заставить. Уходи, есь страшна дорога.       Обменять дарованную силу на жизнь Элле или вернуться к малышне?       Увидеть их взросление, свадьбу и детей или погибнуть, зная, что Элле будет жить?       Мне вспомнились товарищи. Они умирали, спасая мир. Но если мой мир сузился до одной саамской девушки, разве не правильно пожертвовать собой ради неё? Как научили родные люди. Ясноокий Эрвин, мудрая Ханджи и совсем ещё юный, страстный Эрен. Все, кого я вижу, закрывая глаза.       ― Я не уйду.       Если суждено, чтобы я обошёл полмира ради спасения жизни Элле, да будет так. Я благодарен судьбе за возможность обогреться в лучах света, который источает Элле, словно маяк в мрачных водах.       Меня наполнило приятное чувство ― уверенность в правильности своего решения. Поэтому я соблюдал все указания Айлы: ничего не ел, о дурном не думал. Накануне ритуала молился, но я ведь никогда таким не занимался, так что мои молитвы походили на угрозы, да…       За несколько часов до обряда пришёл отец Элле и долго кланялся, бормоча извинения, прежде чем мы затопили баню (похожую на земной ад). Айла объясняла, что тело и душа должны очиститься. Старейшина не жалел сил, соскребая с меня не только грязь и пот, но и шкуру.       ― Эй, старая, ― позвал я, пока Айла сажей рисовала иероглифы на мне. ― Передашь кое-что Элле? Я ведь не могу увидеться с ней сейчас, а потом уж и подавно…       Айла странно на меня взглянула.       ― Просто отдай ей это, ясно? ― Я раскрыл ладонь с серебристой заколкой Габи. ― Без лишних вопросов.       Ночи на Севере темны и продолжительны, но даже всех мне бы не хватило, чтобы насытиться образами Элле и тёплыми воспоминаниями. Их оказалось больше, чем я думал.              Я познал дружбу, любовь, своё предназначение. Встретив родных в Нижнем мире, наконец-то скажу им, что всё это время сила, которую я искал, заключалась в них.       ― Красива, ― кивнула Айла, покрутив заколку. ― Отдам.       В письме детворе я написал, что, как и завещано, украшение подарил «месту силы».       Месту, что станет устьем моих сил.       Обряд начался на закате. Стоял трескучий мороз, пробирающийся сквозь полог куваксы. Её установили неподалёку от сейда и представляла она собой конус с каркасом из тонких стволов деревьев, на которые наброшены оленьи шкуры. Такая же стояла рядом — в ней освежёвывали ритуальных оленей.       Айла, старейшина и его жена потчевали богов кровью, мясом и вином у сейда. Я слышал стук куэмдаса и хриплый голос Айлы, разливающий йойк на снежном пустыре.       Тень Элле за ширмой из тонкой оленьей кожи плавно мерцала от движения огня в очаге. Нам запретили говорить, а мне очень хотелось, что на меня, вообще-то, мало похоже.       Я так истосковался по Элле, столько хотелось ей сказать, прежде чем всё закончится.       «Сложись всё иначе, я бы пригласил тебя на свидание; ошивался бы под твоими окнами, чтобы тайком от отца украсть у тебя поцелуй, как делают деревенские ребята. Твой отец всё равно бы поймал нас, и тебе пришлось бы умолять его не убивать меня. А я бы женился на тебе, чтобы целовать по праву. И только тогда, краснея, как от жгучего мороза, ты позволила бы прикоснуться к тебе», ― яро думал я, может, в глубине души надеясь, что Элле услышит мои мысли.       Я отказался от идеи написать прощальное письмо — боялся разжечь чувство вины. Оно очень горькое на вкус ― я знал.       Шум снаружи стих с последним ударом куэмдаса.       У полога заскрипел снег. Я распрямился, когда в куваксу дыхнул морозный воздух. Элле за ширмой повела плечами, мех на ней задрожал. Вошли нойда, старейшина и его жена, красные от холода и немного печальные.       Айла принялась читать молитвы, её голос охрип после пения на морозе. На ней не было смешной занавески, она облачилась в меха. На длинном поясе я разглядел вышитых животных-духов, таких же — на куэмдасе, по которому она постукивала колотушкой.       Пока родные Элле и Айла молились, у меня не было особой задачи, кроме как сидеть, поджимая ноги, и внимать молитвам. И если думы о смерти отступили, не вызвав во мне бурных эмоций, то мысль о близости с Элле слегка смущала. Она мне нравилась, и я не хотел, чтобы это случилось вот так.       Мать Элле окуривала куваксу, отец ― в молитве утыкался лбом в меховой настил. Голос Айлы, бормотания старейшины и запахи трав размягчали моё сознание.       Я смотрел только на силуэт Элле. Тени на ширме вдруг стали увеличиваться, пока фигура Элле не утонула, окутанная чернотой.       Звуки просачивались сквозь меня, словно поток воды через лоскут ткани. Я опустил взгляд ― каждый чернильный иероглиф и завиток впитались в кожу и загорелись ярко-алым, подсвечивая шрамы. Изнутри обожгло так, что пришлось стиснуть зубы от боли. Если и была во мне потусторонняя сила, то это явно она. Бурлящая, как живое пламя. Я чувствовал, как она истекает по венам, питает мышцы и разгоняет кровь.       Я крепко зажмурился, а когда снова открыл глаза, рисунки на мне обрели прежний вид и куваксу заволокло неплотным дымом. К этому времени Айла исполняла обрядовый танец, разгоняя дымку вихревыми кружениями. Её молитвы перетекли в музыку. Айла запела очень складно, на саму себя не похоже.       «Я идти к Байве, просить благословлять. Духи помогать, мной управлять».       И вдруг она пронзительно закричала. Упала, и её заколотило, как припадочную. Я едва не ринулся к ней.       «Что ни увидь, сиди! А боишься ― кланись, бедовый, кланись».       Вместо помощи Айле я опустился в поклоне до пола. Ведомый новым чувством ― верой, ― я просил благословения у всего священного, что вобрал в себя ледяной Север.       И чтобы бедная Айла перестала ломать свои старые кости.       ― Байве благословить, ― спустя время сказала она. Когда я поднял глаза, Айла стояла рядом и улыбалась, будто не каталась по полу ещё недавно.       Она повторила то же самое для остальных на своём языке и, прежде чем отойти, ласково похлопала меня по щеке.       Ширму отодвинули к краю куваксы. Я с радостью отметил, что Элле смотрит на меня так же жадно, как я на неё.       Я не был готов к тому, насколько красивой она кажется. Как северная царица, она сидела в синем платье с песцовым мехом, украшающим шею и грудь. Волосы, обычно заплетённые в косу, были распущены. Несколько прядей Элле убрала серебристой заколкой, и лучшего места ей не найти.       Мне стало неуютно под её взглядом — я-то сидел в одних портках, перемазанный сажей. Но вот мать Элле осторожно развязала красный пояс и сняла с неё верхнюю одежду. Элле осталась в тонёхонькой сорочке, и теперь неуютно стало ей, ведь она сразу опустила глаза.       Отец Элле сел рядом с ней, а её мать — со мной. Айла устроилась между нами, что-то нашёптывая.       Мы напоили друг друга водой, накормили хлебом — гарпа. Вкуса еды я не почувствовал. Думаю, я съел бы и землю из рук Элле, даже не заметив. Я охотнее поглощал её прикосновения, взгляды и не мог насытиться.       Следующая часть обряда — обмен кровью — меня тяготила. Спорить я не собирался, но Айла на всякий случай устрашающе выпучила крошечные глазки. Старейшина бережно взял руку дочери, надрезал кожу на ладони острым ножом и передал его жене. Она повторила то же самое со мной.       Мне нравилось прижиматься губами к коже Элле — мягкой и нежной, как лепестки цветов, каких на Севере даже не видывали. Ощущать её кровь на губах, тёплую и с медным привкусом, — менее увлекательно. Остальные молились, держась за руки.       Элле справилась с «приёмом» моего духа гораздо быстрее и отстранилась, краешком рукава утерев губы.       — Знаю, я не предел мечтаний, но могу быть очень обаятельным, — прошептал я, когда Айла с матерью и отцом Элле скрылись за ширмой. Нам вроде как нельзя было говорить, но мне хотелось, чтобы Элле перестала печалиться.       На миг она просияла улыбкой, а потом снова потупила глаза.       — Ты за-че-ма-тель-ный человек, Леви…       Резко опустившись, Элле зашептала извинения, как её отец немногим ранее. И я убедился, что всё это время её глодала вина, а не неприязнь к ритуалу со мной.       — Не надо, перестань. — Я поднял её лицо за подбородок. — Я ни о чём не жалею. Разве что о том, что не пригласил тебя на свидание.       — Свитане? — Элле смаргивала слёзы.       Пока Айла стучала по куэмдасу и заводила тягучие напевы, я тихонько объяснил Элле, что такое свидание. Она внимательно слушала и слегка расслабилась.       — У нас негде свитане, — заключила она.       — Глупости. Чего только северное сияние стоит!       — Ты показать… мне? — У Элле загорелись глаза, да и сама она, словно звезда, мерцала, обласканная отсветами огня.       Мы оба понимали, что я не смогу ничего ей показать, но всё же ответил:       — Обязательно. — И, подслащивая вкус своего обмана, примкнул к губам Элле.       «Самое главное — итог», — предупредила Айла, но для меня сейчас не было ничего важнее чувств Элле и её губ на моих.       Она не по своему выбору должна возлечь со мной, и я хотел быть с ней осторожным. Что бы нас ни ждало, хотелось оставить об этой ночи светлые воспоминания.       О том, какой она может быть с любящим мужчиной.       Нас с Элле окутывали запахи трав и ягод. Монотонное пение и ритмичные постукивания погружали в транс. Но сознание оставалось ясным: я чувствовал, каковы губы Элле на вкус, как нежна её кожа и волосы на ощупь. Хотелось целовать её вечность, только Элле скоро запуталась во вздохах и перестала дышать. Я отпустил её, взгляд у неё был опьянённый.       На сорочке Элле было несколько шнуров в районе груди, я осторожно развязал каждый, не переставая целовать её скулы, щёки и острую линию челюсти.       На молочной коже Элле тоже были символы — я заметил, когда обнажил её плечо. Их начертали чем-то красным и стойким, ведь ни одна чёрточка не стёрлась под моими губами.       Я практически уложил Элле на ложе из густых шкур и мягких подушек, как она, задыхаясь, пробормотала:       — Ты должен снять. Нельзя без снять, нельзя!       Всецело отдавшись желаниям души, я забыл о последовательности действий, которую заучил с Айлой.       Элле напомнила, что это в первую очередь обряд, а жертвовать её выздоровлением в угоду порыву я не хотел. Потому раздел её, как полагается, и помог ей раздеть меня.       Обнялись, поклялись, поклонились — мы сделали всё, как нас учили.       Элле ласкала меня взглядом, будто нежным касанием. Оглядывала мышцы, что за время пребывания здесь наросли на тощие кости; рассматривала шрамы, побледневшие с годами, и свежие, оставленные призрачными когтями, прежде чем я очутился в доме саама.       На Элле же не было ни изъяна, кроме свежего пореза на ладони. Мысль — испачкать её сажей, заставить покраснеть, покрыться испариной — вдруг стала для меня привлекательной. Я хотел оставить свой след и физически, и духовно.       Элле приняла меня, не боясь замараться.       Может, тоже желая со мной слиться хотя бы на одну ночь, она позволила мне быть в ней так глубоко, насколько возможно.       Звуки вокруг стали громче, к стуку и пению прибавилось дребезжание незнакомого инструмента. Нас с Элле заволокло полотном дыма — возможно, снова стараниями её матери, или наш собственный жар стал осязаемым.       Не то от магии, в какую здесь верят, не то от того, что Элле завладела мной задолго до этой ночи, каждое слабое движение подо мной и соприкосновение с её кожей вызывали во мне совершенно нечеловеческое удовольствие. Элле — часть волшебного мира, которую я познал там, где властвуют ночь и холод. Всё, что связано с ней, преисполнено чудом.       Я на вдохе растворялся в Элле, она на выдохе шептала моё имя, не позволяя забыться. А мне очень хотелось… Мир вокруг задрожал, закружился. Я ощутил себя песчинкой в огромном потоке, и какой же счастливой песчинкой я был.       Как же приятно жить…       Любить…       Сжимать мягкие бёдра, оставлять на груди поцелуи. Ублажать тело Элле и радовать её светлую душу.       Я бы хотел жить тысячу жизней, чтобы в каждой умирать так сладко — слушая стоны Элле, ощущая её всю каждой клеточкой тела.       В миг высочайшего удовольствия символы на мне вновь загорелись и окрасились в цвет крови, словно незажившие раны. Вены взбугрились, как змеи под кожей. Клокочущая во мне сила вытекала: рассыпалась на губах Элле, впитывалась в её бёдра сквозь ладони. Если бы я не чувствовал и не видел, никогда бы не поверил, что так бывает.       Чем больше Элле у меня забирала, тем более алчным становился её взгляд. В ней крепли мышцы, кожа стала здорового цвета.       Упившись моим духом, как целебной водой, Элле легко оттолкнула меня на шкуры; оседлала, как ездового оленя. В тот миг я видел не мою Элле, а воскресшую богиню. Она со стоном запрокинула голову, всколыхнув длинные белые кудри. А потом выпрямилась и взглянула на меня, но вместо её красивого лица я увидел образ медведя. Тот, будто едва отошёл от спячки, зарычал, скаля массивные клыки. Символы на коже Элле засветились ослепительным серебряным цветом.       — Элле… — пробормотал я, глаза закатывались, куэмдас стучал в груди.       Удар.       Стон.       Удар.              Вой.       Удар.       Рык.       Удар.       ― Леви!       Я распахнул глаза, ухватил Элле, обжёг поцелуем — радостно, потому что живой, и страстно, потому что зверски возбуждён.       От дыма свербило в носу и глотке. В серых клубах мелькали лисы, завывали волки, крутили головами совы. Кувакса завихрилась, размывая образы, свет замерцал.       Вместо своих пальцев на розовых сосках я видел лапы, вместо раскрытого рта Элле ― лисью пасть, с которой сыпались то скулёж, то смех. Стоило моргнуть, как на мне снова была трепетная Элле. Взмокшие и горячие, мы двигались друг другу навстречу. Мы были едины.       Весь мой мир сузился до неё одной.       Кожа прозрачная, как эфир. Душа сверкающая, как северное сияние. Глаза ― ледяная вода.       В объятиях сияния моё тело, смоляное от запёкшейся крови, рассыпалось. По крупинке ― на каждый удар куэмдаса в груди.       Я видел Элле со всех сторон разом, будто пустота вокруг ― мои глаза. Я смотрел, как она целует мои руки, пачкая губы в крови; как прижимает ладони к моей груди, утопая в Млечном Пути, где среди тьмы вращается солнце.       Пальцы мои, как лозы, обвивали её тонкие кисти. Серебряные нити-вены сплетались, мои или её — не отличить.       Элле забирала всё, истекая золотыми слезами.       В реальности, где в последний раз содрогнулись мои бёдра, я прижал взмокшую Элле к себе, и мир перестал кружиться…       Протолкнувшись сквозь мрак, я открыл глаза. Вокруг было самую малость светлей ― угрюмое, скорбное место.       Я знал, что для меня именно здесь всё закончится.       Этот мир напоминал лес, злобный ко всякому забредшему. Деревья, чьих крон не видать, скрипели ветвями, шелестели листвой. Каркали вороны.       Я пошёл на единственный яркий луч вдали. К нему вела узкая тропинка, окружённая стражниками-тенями. Чем дальше ступал, тем привычнее всё становилось глазу. Тени оказывались то песцом на толстом пне, то пробегающим мимо зайцем. На одной из крупных ветвей сидела женщина, положив ногу на ногу. На лице у неё была маска совы. Она мне помахала, кокетливо ухнула и улетела.       Я столкнулся с огромным медведем и в ужасе отшатнулся. Медведь, однако, протянул лапу; шкура, как рукав, с неё соскользнула, и вместо когтей я увидел крупную человеческую ладонь. Я пожал косолапому руку ― она показалась мне смутно знакомой. Он развернулся, взмахнув ею в сторону пруда, который источал свечение.       Возле кромки воды сидела девица, набросив мех белого волка. Меня непреодолимо к ней потянуло, как будто весь свет мира ― это она одна.       Элле?..       Я побежал, не хромая, не спотыкаясь. Справа скакал крупный олень с ветвистыми рогами, слева ― озорная лисица.              Девица была так рядом, но я бежал целую вечность и по пути уменьшился вдвое. Олень взбрыкнул, преградил мне путь и опустился на передние ноги. Я на ходу взобрался на его спину. Тут лиса взвыла ― пришлось взять её с собой.       Пока олень нёс меня к озеру, лисица облизывала мне лицо, как истосковавшийся пёс.       И вдруг!       Девушка обернулась.       Я свалился наземь и побежал, громко плача.       На берегу меня ждала мама…       Она раскрыла белоснежные лапы, и я упал в её объятия.       ― Мама, ты тоже здесь… ― пищал я в мохнатую грудь, мокрую от моих слёз. Мама качала меня на лапах.       ― Я здесь, милый, ― ласково сказала она и поцеловала в висок.       ― Теперь я рядом, ты больше не будешь одна!       ― Одна? ― Мама засмеялась, отняв меня от груди, развернула лицом к лесу. ― Я никогда не была одна.       Я обомлел. Возле нас полукругом собрались все, кого я видел во снах и кого встретил сегодня.       Ясноокий Эрвин скинул морду медведя, как капюшон.       Мудрая Ханджи махала мне маской совы, а улыбающаяся Изабель шевелила лисьми ушами, сидя на плечах Фарлана с рогами оленя в руках.       Каштановый беркут с лоснящимися крыльями опустился рядом. Я не понял, откуда он, но отметил его яркие зелёные глаза. Он осторожно клюнул мой палец, когда я поднёс к нему руку, и с клёкотом взмыл, раскинув могучие крылья.       К озеру стекались близкие, родные и просто знакомые с Парадиза.       ― Мама, ― встревоженно обратился я, ― почему они стали духами саамов?       ― Ты позвал нас.       ― Когда?       ― Когда просил у рода спасти Элле.       — О… — неловко почесал я затылок, — так ты в курсе…       Мама сгребла меня в объятия.       — Мой сынок женат!       — Какая женитьба, мам? — бормотал я приглушённо. — Я умер!       — Не сегодня, милый, не сегодня, — донеслось до меня, прежде чем материнские руки столкнули меня с берега и в отражении воды я увидел чёрную волчью морду.

···◦⚜◦···

      В ночном небе переливались зелёные и пурпурные всполохи. Они медленно двигались, вибрируя и дрожа. Казалось, можно дотянуться рукой, как пыталась Элле, заворожённая дивным зрелищем. А я наблюдал за ней, ведь она сияла не менее ярко.       Ресницы у неё побелели от мороза, как и усы её пса, которого я прятал под шубой, чтобы он не отморозил здоровые лапы.       — Идём домой, Элле.       — Ещё немного! — воскликнула она с мягким акцентом. — Так красиво! Дать мне всего минуту!       Мы часто сбегали из деревни к большой обледеневшей реке.       Я сдержал обещание — сводил Элле на свидание, показал северное сияние, и даже не раз.       — Снова меня обманываешь, — для вида заворчал я, любуясь, как резво жена пытается ухватить сияние за плавающий кончик дымки вдали.       — Леви… — сникла Элле и спрыгнула ко мне с круглого камня. Серебристая заколка на её шапке тускло мерцала.       Элле и её семья часто просили прощения за обман. Им нужна была сила моего рода. Айла поделилась с ними, что ведали обо мне боги.       Ложным путём меня женили. Я вовсе не возражал, но Айла этого не знала, и поэтому я регулярно пытался её пристыдить. Она только фыркала и смеялась. Особенно её веселило, что я решил, будто непременно умру.       — Я не серьёзно, — улыбнулся я и взял Элле за руку. Даже варежки её задубели. — Но домой действительно пора. Нам рано утром в город, не забыла?       — Не забыла.       — Лекарства выпить не забыла?       — Не забыла, — лепетала она уже на пути к дому, оборачиваясь на небесное сияние.       — Витамины?       — Не забыла!       Над заснеженной тундрой показалась крупная птица, до нас долетели отзвуки её клёкота.       — Такую судьбу ты мне пророчил? — пробормотал я, вспомнив образ в Путях и яркие зелёные глаза птицы из Нижнего мира. — Спасибо, Эрен.       Думаю, человек я по-настоящему счастливый.