Милость Ловиатар

— Это отвратительно, — Тав скривился так, как будто ничего более мерзкого, чем залитое кровью святилище, он, переживший вживление иллитидского паразита и крушение наутилоида, в своей жизни не видел. — Чтобы обрести спокойствие, достаточно поддерживать свет в своем сердце, но никак не истязать себя или других. Это извращение. Астарион с интересом хмыкнул. Возможно, подумал он, стоило поговорить с его грустным спутником-паладином об извращениях чуть раньше: несколько ночей назад, когда Тав великодушно разрешил ему пить свою кровь. А вчера, едва заметно краснея заостренными кончиками ушей, разрешил прийти еще раз сегодня ночью — конечно же, из-за добрейшего сердца и глубокого уважения к своему новообретенному другу. Астарион в тот момент так обрадовался, что забыл саркастично упомянуть, что почувствовал, как в первый их совместный “ужин” уважение Тава упиралось ему в бедро. Стало быть, таилось в неизведанных глубинах души Тава что-то чуть более темное, чем его безупречная репутация и разбрасываемые направо и налево добрые дела. Стоило лишь копнуть поглубже — и, быть может, он бы и не отказался вкусить страдания, причиненные любящей рукой служителя Девы-боли. А Астарион с удовольствием бы посмотрел на это представление. — Тронь меня — и без руки останешься, — тем временем заключил Тав. Астарион разочарованно вздохнул. — Я мог бы принести тебе такое сладостное облегчение, — не дослушивая пламенную речь Абдирака, Тав развернулся и злобной кометой устремился к выходу из святилища. Молча рассматривающий какую-то ветхую книгу Гейл поспешил за ним, и Астариону пришлось неохотно двинуться следом. До лагеря добирались в мрачной, непривычно тяжелой тишине. Рыжие лучи закатного солнца ласково ложились на волосы Тава, сливались с ними, добавляя и без этого насыщенному цвету зловещий адский блеск. Попытки скрасить дорогу разговором безуспешно провалились. Чуткий и вежливый Гейл крайне деликатно напомнил об обещанном артефакте. Астарион помнил, как внимательно в прошлый раз Тав наблюдал поглощение магии из пожертвованного предмета и с искренним интересом справлялся о самочувствии волшебника — тем забавнее было наблюдать, как теперь в ответ на просьбу артефакт был небрежно брошен в руки Гейлу. Что-то определенно произошло в душе Тава, и это что-то наверняка касалось разговора в святилище: иначе почему на попытку заикнуться об увиденном, Тав одарил Астариона таким холодным и несвойственно раздраженным взглядом. В лагере Тав, не дожидаясь ужина, скрылся в своей палатке. Сегодня готовила Шедоухарт, и при всем недоверии к служительнице Шар, от трапезы не отказалась даже Лаэзель. Обещанный Тавом приватный ужин для Астариона тоже не состоялся: подкравшись по договоренности после захода солнца к палатке паладина, он обнаружил там лишь холодный разложенный спальник. Охотиться на лесную живность не хотелось, но мучивший голод не оставлял выбора, и Астарион направился к краю опушки. В лесу оказалось парадоксально тише, чем в спящем лагере. Не было ни треска костра, ни шелеста страниц, доносящихся из палатки Гейла, ни тихого посапывания Шкряба. Ветер не колыхал листья деревьев, ночные хищники (кроме одного вполне конкретного) еще не вышли на охоту. Астарион вдохнул свежий воздух, надеясь уловить запах крови. Но пахло лишь замшелыми стволами деревьев. Не задерживаясь долго на одном месте, Астарион двинулся дальше, чутко прислушиваясь к звукам леса. Хрустнула ветка. Сначала Астариону показалось, что этот звук неосторожно выскочил из-под подошвы его сапога, но нога стояла на мягкой мшистой поверхности. Неподалеку что-то мягко зашуршало. Астарион пригнулся и двинулся в сторону звука, надеясь подкараулить незадачливую жертву. Подойти сейчас могло любое животное, а еще лучше — заметивший отблески костра и понадеявшийся на легкую добычу вор. Астарион осторожно выглянул из-за дерева и заметил знакомую фигуру, пробиравшуюся через заросли ягодных кустов. Добычей оказался Тав. Одетый не в доспехи, но по-дорожному, без двуручного меча за спиной, но с поблескивающей рукоятью кинжала за голенищем сапога. На смену голоду пришло предвкушение скорой разгадки чужой тайны. Решение проследить пришло мгновенно и непоколебимо. Астарион ожидал чего угодно: внезапного цереморфоза, ночного свидания, вылазки в Изумрудную рощу за припасами, но не возвращения в лагерь гоблинов, куда его привел след. Проскочив незамеченным мимо патруля, Астарион огляделся. Тава видно не было, лишь поскрипывала на ветру приоткрытая дверь захваченного храма. Оглядевшись, Астарион проскользнул внутрь. В храме было пусто и темно. Факелы на стенах освещали только боковые помещения, и Астарион двинулся вдоль них, осматриваясь по сторонам. Тава не пришлось долго искать: он обнаружился в святилище Девы-боли, стоявший напротив жреца со странным выражением лица, от которого обязательно заныло бы сердце, если бы оно еще билось. Астарион притаился в тени: отсюда достаточно хорошо было видно и слышно происходящее, но чтобы увидеть его самого, пришлось бы целенаправленно искать. — Прости, дитя, я вижу в твоих глазах, что с тобой случилось что-то ужасное. Тав ответил очень тихо, и его слова растворились в темном пространстве храма, прозвучали гораздо тише, чем раскатистый голос жреца. Но по лицу Абдирака, освещенному сверху светом факелов, было видно, что ответ ему понравился. — Мы с Ловиатар подготовили кое-что изысканное для тебя, радость моя. Если ты порадуешь ее, милостивое благословение снизойдет на тебя, поверь мне. Повернись к стене — и мы начнем. Астарион затаил дыхание. Разворачивалось поистине интереснейшее зрелище, вероятно, служащее разгадкой к тонкой натуре Тава. Дневная реакция паладина на святилище Ловиатар совсем не объясняла цели ночного появления его здесь. Тав отвернулся, и теперь его лица совсем не было видно. Он уперся ладонями в стену и стоял, опустив голову. Напряжение читалось в его нервном изгибе плеч и неестественно прямой спине. — Боль очистит тебя, — Абдирак снял с пояса бич. В темноте блеснули заостренные хищные зубья на его многочисленных хвостах, — не противься ей. Астарион сглотнул. Сложившаяся ситуация вызывала смешанные чувства. Искреннее любопытство и отголоски возбуждения смешивались с воспоминаниями о жизни в рабстве у Касадора Зарра и его изощренных пытках. Пережить подобное Таву, он определенно не желал, но всё же было что-то завораживающее в добровольной передаче власти над своим телом. Абдирак, конечно, не стал дожидаться, пока незваный зритель разрешит свои сомнения: бич Ловиатар со свистом разрезал воздух, и послышался глухой звук удара. Ночное зрение позволяло Астариону увидеть полосы крови, мгновенно проступившие на светло-зеленой рубашке. Удар был такой силы, что Тав потерял равновесие и со стоном приложился коленями о каменный пол. — Боль делает нас живыми, упивайся ею, — громкогласно провозгласил Абдирак и тут же ударил снова, не оставляя времени перевести дыхание. Тав взвыл. Астарион отчетливо услышал скрежет его зубов в попытке перетерпеть боль. — Твой голос так сладко звучит, дитя мое. Продолжай! Личинка иллитида в мозгу ощутимо дернулась. Внезапно накатила слабость, голова закружилась. Астарион судорожно вцепился в подвернувшийся под руку выступ каменной кладки и попытался выровнять дыхание. Перед внутренним взором резко замелькали спутанные образы. Его собственное лицо, потом чьи-то трупы, пьянка гоблинов, Абдирак, панический страх чего-то непонятного, но неизбежного, круговорот беспокойных мыслей, сковавшие волю обязательства, чувство вины, обжигающая боль и пришедшая вслед за ней долгожданная пустота, заменившая круговорот переживаний. Нужно перетерпеть боль и станет легче, нужно докричаться до Ловиатар… Запоздало Астарион понял, что потревоженный всплеском чужих эмоций паразит соединил его разум с сознанием Тава. Погрязнув в глубине чужих секретов, которые сами свалились на его плечи, он выпал из реальности и вздрогнул, вырванный из полузабытья хриплым криком Тава. Эхо на радость жестокой богине Ловиатар разнесло его по всему храму. — Вот так, дитя мое, да услышит тебя Ловиатар! — прогремел Абдирак. Вырываться из воспоминаний Тава не хотелось. В другой момент Астарион воспользовался бы ситуацией, но нежелание выдать свое присутствие заставило сделать над собой усилие и разорвать связь. Ощущалось это как долгожданный глоток воздуха после выныривания из ледяной воды. Астарион не дышал уже двести лет, но в этот момент он вспомнил — каково это, быть живым. Быть Тавом оказалось не менее тяжело, чем быть вампирским отродьем, но причины груза, который лежал на плечах паладина, все еще оставались неведомы. И обычно равнодушный к чужим бедам Астарион поймал себя на мысли, что хотел бы знать всё, чем живет этот человек, с которым его связала дурацкая личинка. — Не молчи, Дева-Боль жаждет твоих криков! Астарион взглянул на Тава и поморщился. Рубашка была пропитана кровью и, вероятно, его спина представляла собой неприятное зрелище. Закрадывались сомнения, доживет ли этот придурошный паладин до конца ритуала и стоит ли того обещанная милость Ловиатар. Астарион нащупал в кармане пузырек с зельем исцеления. Было бы привычней и проще оставить Тава самого разгребать последствия своих решений, но почему-то ему было не все равно, доберется ли тот до лагеря и сможет ли залечиться сам. Помочь значило выдать себя, но небьющееся сердце тянулось к Таву. Конечно, только потому что его расположение было выгодным, конечно, исключительно потому что его судьба теперь влияла на судьбу Астариона и его излечение от иллитидского паразита. На одном из криков Тав сорвал голос. Судя по восторженному лицу Абдирака, Дева-Боль находилась в эйфории, чего Астарион не мог сказать о себе. Днем он пошутил, что не отказался бы посмотреть на это представление, но то, что происходило сейчас, не выглядело так соблазнительно, как в его голове. — Ты можешь это вытерпеть, дитя. Возьми свою боль и отдай ее Ловиатар. Следующий удар был последним. Тав захрипел и почти распластался по полу. На каменных плитах поблескивали брызги крови. — Мое сладостное дитя, ты принимаешь боль как подобает истинно верующему. Я ощущал милость Ловиатар с каждым ударом бича, я горжусь тем, что привел тебя к покаянию. Астариону показалось, что у него зарябило в глазах. Святилище словно вспыхнуло рыжими языками пламени, воздух заискрился, а потом видение растаяло. Тав медленно поднялся на ноги, слегка пошатываясь. — Сама Ловиатар возлюбила тебя! — восторженно оповестил Абдирак. Тав молча кивнул и вдруг, подняв глаза, взглянул прямо в лицо Астариону. Не с удивлением или возмущением, а с каким-то почти рабским смирением, словно он с самого начала знал, что за ним наблюдают, словно он ждал этого. Астарион резко развернулся и быстрым шагом покинул храм. Уже не пытаясь скрыться, он сел на камень у ворот лагеря гоблинов и стал ждать. Скоро на тропинке показалась фигура Тава. — Понравилось представление? — криво усмехнулся он, приблизившись. В неверном свете луны лицо Тава казалось болезненно бледным и осунувшимся. Если бы Астарион еще был способен испытывать чувство стыда, он бы несомненно ощутил неловкость от того, что подсмотрел не предназначенный для него кусочек чужой жизни. Но стыд умер в нем, даже не зародившись, поэтому непрошенный вопрос сам сорвался с губ: — Зачем? Тав резко остановился. Взгляд его был усталым, как будто он прожил тысячи жизней, но остатков вчерашнего раздражения в нем больше не читалось. — Ты правда хочешь пооткровенничать? Астарион пожал плечами и бегло, вскользь окинул паладина взглядом, цепляя малейшие детали — впалые щеки, запекшуюся кровь на подбородке, мелко подрагивающие пальцы, сгорбленную спину, — и, дойдя до паха, отвернулся. Едва ли Тав испытал удовольствие от ритуала. Раскрыть суть его переживаний, разгадать как сложную головоломку хотелось до зуда под ребрами. Сам бы он на месте Тава наплел с три короба, заставив собеседника пожалеть о заданном вопросе. Но вряд ли Тав вообще в своей жизни когда-то врал. И, честно говоря, почему-то Астариону тоже не хотелось врать Таву. В тишине они дошли до опушки, на которой был разбит лагерь, а оттуда — до укромного места на берегу. — Я давал клятву разжигать свет надежды, — Тав сел на бревно и пустым взглядом уставился на гладкую поверхность озера, — но о какой надежде вообще может идти речь, если я сам не знаю, когда обращусь в иллитида? Астарион молча сел рядом, ожидая продолжения. — Мы каждый день видим десятки трупов и далеко не всегда это последователи Абсолют. Я чувствую себя должным помочь всем, но едва ли могу помочь себе, — Тав на мгновение замолчал, потом поднялся и отошел ближе к воде, продолжая говорить. — Я обязан помочь вам, но мы ни на шаг не приблизились к лекарству. — Ты не прав, — встать рядом Астарион не решился, поэтому просто буравил взглядом окровавленную спину Тава, — у нас уже есть наводки. Тав отмахнулся. — А еще я стал клятвопреступником. И не считаю, что мой поступок был неправильным, — грязно выругавшись, Тав принялся стягивать с себя рубашку. Кровь уже успела слегка присохнуть к ткани, и после резкого рывка раны сильнее закровили. Запах крови болезненно обжег ноздри. Астарион поднялся и подошел, остановившись в полуметре от Тава. — Хочешь крови? — он попытался повернуться, но Астарион осторожно придержал его за плечо. — Можно? Не уточняя, Тав кивнул и наклонил голову. “Дурак, — подумал Астарион. — Сам еле на ногах стоит, а всё ещё готов подставить шею”. Высунув язык, он аккуратно коснулся кончиком кровоточащей раны. Тав вздрогнул, а Астарион, зажмурившись от предвкушения, широко лизнул багровую дорожку. Вкус крови, ручейками стекающий из особо крупного разрыва кожи, как будто бы чуть сильнее отдавал железом — а еще солью, от пота. Прильнув губами к ране, он втянул в рот кровоточащую плоть, жадно выжимая малейшие капли крови. Её было не так много, чтобы заглушить голод, но Астарион почувствовал себя пьяным. С трудом оторвавшись от вылизывания спины Тава, он шагнул назад. Тав повернулся. Всё это время он стоял молча и не шевелился, и угадать его мысли не представлялось возможным. Астарион ожидал недоуменного выражения лица, возможно, гнева, возможно, облегчения от того, что до укуса дело не дошло, но вместо этого Тав молча приблизился и, решительно обхватив лицо Астариона ладонями, поцеловал его. Коротко, пылко, слегка скользнув языком по клыкам, слизывая вкус собственной крови. А потом развернулся и, ничего не говоря, направился в лагерь, оставив Астариона в лесу и в растерянных чувствах. На утро Тав выглядел гораздо лучше, чем вчера. Видимо, он все-таки прибегнул к целительской магии или попросил помощи Шедоухарт, в чем Астарион сильно сомневался. Так или иначе, Тав держался прямо, был не таким бледным, как вчера, и не морщился от боли при каждом движении. Однако взгляд оставался таким же пустым, и это совершенно не нравилось Астариону. Сразу же после завтрака Тав пригласил их с Уиллом на поиски некой дьяволицы. Клинок Фронтира упорно твердил об ее опасности для всего Побережья Мечей, и проверить его слова, по мнению паладина, определенно стоило. Долго искать не пришлось: дьяволица обнаружилась на Всхожей дороге, недалеко от реки. Правда, оказалась она вовсе не преданным вассалом архидьяволицы Зариэль, а ее бывшей пленницей, ныне беглянкой. Тав терпеливо выслушал стычку Уилла и “дьяволицы” Карлах, задал уточняющие вопросы и без лишних колебаний согласился помочь той разделаться с преследователями, засевшими в каменной лачуге выше по дороге. Астариону ничего не оставалось, как смириться с решением большинства. Первое время его страшно раздражало неуемное стремление Тава причинить всем добро. Они спорили до хрипоты, иногда переставали разговаривать друг с другом на потеху всему лагерю, но каждый раз Астарион шел вместе с Тавом, словно какое-то странное, но непреодолимое притяжение, связало их. Последние дни среди спектра чувств, им испытываемых по отношению к паладину, Астарион распознал уважение. Людей, столь же честных и упорно следующих своим принципам, как Тав, он едва ли встречал. Это были не те качества, которые откликались его душе, не те качества, которые он бы хотел взрастить в себе, и уж точно не те качества, которые прежде привлекали его в людях. Ещё, на вкус Астариона, Тав был красив. Этим легко можно было объяснить влечение к нему, не вдаваясь в более глубокие исследования собственных чувств. Но после вчерашнего поцелуя и последовавшей за ним бессонной ночи возникло смутное сомнение в природе этого влечения. Подобного рода мысли Астарион постарался запихнуть в самый глубокий уголок сознания — не то было время, место, да и сам он был уже совсем не тот. Так или иначе, сейчас они снова пытались кому-то помочь, вместо того, чтобы сосредоточиться на проклятой иллитидской личинке. Казалось, больше всего Тава должно было возмутить то, что прислужники Зариэль притворялись праведными паладинами Тира, но чутье подсказывало Астариону, что в мыслях у него что-то совсем другое. С занятой Астарионом позиции открывался хороший обзор на всё поле боя. Лениво прострелив бедро одному из прислужников Зариэль, подбиравшемуся сзади к Уиллу, он обернулся на Тава, держа арбалет наготове. По спине пробежал холодок недоброго предчувствия. Тав сражался ничуть не хуже, чем всегда, но в его взгляде читалось что-то нехорошее, знакомое и понятное, но одновременно враждебное для Астариона. В манере ведения боя тоже что-то неосязаемо поменялось. Астарион выпустил еще пару болтов, увернулся от огненного шара и вдруг отчетливо понял: Тав не уклонился ни от одной атаки. Воин, нападавший на него, не отличался ни быстротой движений, ни чрезвычайной силой, ни хитрой тактикой, но Тав будто бы специально не избегал ранений. Вокруг него витали знакомые по святилищу Девы-боли искры. Милость Ловиатар. Астарион со злостью метнул магическую стрелу в противника Тава. Тот рухнул на землю, Астарион огляделся и понял, что бой закончился. Новая знакомая бесилась и крушила все вокруг. Тав, сделав тщетную попытку ее успокоить, устало присел на крыльцо лачуги. Астарион сел рядом и молча протянул лечебное зелье. Тав помотал головой. — Ты ранен, — констатировал Астарион, — и даже не пытался этого избежать. Тав почти виновато опустил взгляд. — Я не знал, как именно работает благословение Девы-боли, — он понизил голос, стараясь не привлечь внимание Уилла, оставшегося в доме. — Просто хотел опустошить голову. Астарион закатил глаза. К горлу подступало клокочущее недовольство, объяснить которое он смог бы с трудом. — У нас даже не было целителя, кроме тебя, — процедил он сквозь зубы. — Что, если бы тебя убили? Тав пожал плечами, еще больше выводя Астариона из себя. Если бы не злость, если бы не вчерашний поцелуй, оставивший после себя больше вопросов, чем ответов, и горькое тревожное послевкусие, он бы не стал торопиться и обдумал бурю, разыгравшуюся в его душе. Он бы взял ее под контроль, но на это сейчас совсем не было времени. Мир суетился, и они суетились вместе с ним, совершая столь глупые ошибки и ничуть о них не жалея. Поэтому Астарион вздохнул и, прильнув к уху Тава, шепнул: — Если понадобится снова привести мысли в порядок, приходи ко мне во время привала, — он поднялся и отряхнул штанины от пыльной земли, — я знаю способ получше. Он надеялся, что Тав не понял его намек, но отчаянно желал, чтобы понял. В лагерь они вернулись глубокой ночью. Астарион сразу же пошел в свою палатку, не перекусив и ни с кем не переговорив. Событий сегодняшнего дня было более чем достаточно, чтобы уснуть без снов, едва коснувшись головой подушки. Но, несмотря на гудящую во всем теле усталость, сон почему-то не шел. Астарион лежал на спине, глядя на кромку леса и крутил в голове разговор с Тавом. Конечно, он не придет. Глупо было вообще начинать этот разговор. С раздражением Астарион заметил, что раньше его не беспокоил неудавшийся флирт. Хотя в общем-то у него и не было неудавшегося флирта. Астарион понимал, что с ним происходило что-то странное, смутно знакомое, но давно забытое. Его тянуло к этому странному паладину, тянуло непреодолимо сильно, и это притяжение сложно было назвать только лишь физическим влечением. Конечно, Тава хотелось. Но, оглядываясь назад, Астарион не мог вспомнить ни одного из своих любовников, кто за прошедшие двести лет вызывал хотя бы на треть такие же чувства, о ком он столь же много думал и к кому так сильно боялся привязаться. Уже сейчас, спустя мили дорог, расползающихся по Побережью Мечей, несколько вечеров разговоров ни о чем и обо всем, десяток битв и один короткий поцелуй, Астарион понимал — потерять Тава будет больно. И это понимание пугало. Решив наконец перестать мучать себя, Астарион ушел к озеру. В мутной воде отражались звезды, ветки деревьев и его непривычно встревоженное лицо. Астарион раздраженно расплескал зеркальную гладь и отвернулся. Чем более он убеждался в собственной бестолковости и самонадеянности, тем более неожиданным в этой лихорадочно душной ночи оказался шорох шагов. Тав все же пришел. Ничего не сказал и встал в десятке шагов, глядя совсем как Шкряб, выпрашивающий лакомство. Неожиданное сравнение развеселило и сняло — или заставило забыть на время — висящий на душе груз. — Ты предлагал прийти, — Тав шагнул вперед и слегка наклонил голову набок, совсем не похожий на того палладина, что поцеловал его первым — на того палладина, который тяжело дышал под ним и откидывал шею, позволяя пить кровь. С удивлением Астарион отметил, что за то время, пока он лежал без сна в палатке и бродил по вокруг лагеря, Тав не только помылся с дороги, но еще и по-новому собрал волосы и переоделся в тонкую изящную рубашку, каких обычно не носил. Их отношения давно уже перешли через грань дружеских — но ни у кого не нашлось силы духа это признать. Тав открыл рот и собирался что-то сказать, но Астарион не позволил и осторожно — но на грани с грубостью — сомкнул пальцы на его шее, принуждая шагнуть назад и прижаться спиной к дереву. — Ты правда не понимаешь, для чего я тебя позвал? Тав вздохнул, но в глаза посмотрел решительно и серьезно. — Понимаю. Не ошибся. Почувствовав себя гораздо увереннее на уже проторенной тропе, Астарион отбросил ворох сомнений и размышлений. Что бы с ним не происходило, глупо думать об этом сейчас, — убеждал он сам себя, — когда такое красивое тело само идет к нему в руки. Но думать о Таве как о развлечении на одну — и даже несколько ночей — было неприятно. “Я подумаю об этом завтра”, — пообещал себе Астарион и потянул Тава на траву. Тот излишне аккуратно сел и позволил расстегнуть на себе рубашку. Руки заскользили по спине. Ощупывая бугристые шрамы на месте наспех затянутых магией ран, Астарион понимал, что ни к какой Шедоухарт Тав за помощью не обращался: не желая лишних вопросов, сам залечил себя настолько, насколько хватило сил. — Больно? — зачем-то спросил Астарион. Тав покачал головой и притянул его к себе, жадно целуя. Сталкиваясь зубами, задыхаясь, до боли вцепляясь друг в друга, они целовались так, как будто уже завтра должны были умереть. Астарион чуть сильнее сжал пальцы, ощущая биение крови Тава под тонкой кожей шеи. Не удержавшись, он широко лизнул пульсирующую жилку и скользнул языком дальше, вниз, по плечу, груди, очертил напряженные мышцы живота. Едва оторвавшись, он снова прильнул к горячему телу, не пропуская ни одного места, помассировал набухшие соски, погладил бока, сжал бедра, заставляя Тава беспомощно извиваться под собой, теряясь в палитре ощущений. Потом снова поцеловал, сильнее, напористо проникая языком в рот, грубо оттягивая зубами нижнюю губу, размазывая по подбородку слюну. — Как ты хочешь? — вдруг спросил Тав. Астарион удивленно моргнул. Ни от одного из своих прошлых любовников он не слышал и не ждал подобного вопроса. В груди защемило, и, стараясь не расплыться в глупой влюбленной улыбке, он снова приник губами к изгибу его шеи, осторожно всасывая нежную кожу. — Я обещал помочь тебе освободить голову, — шепнул Астарион на ухо, блуждая руками по телу Тава, — ни о чем не думай. Рубашка полетела на траву, за ней — штаны. Астарион, все еще полностью одетый, осторожно уложил раскрасневшегося, тяжело дыщащего Тава на спину, навис над ним, и, покрывая поцелуями линию челюсти, нетерпеливо сжал его через ткань белья. Тав был твёрдым и горячим, особенно в сравнении с холодом кожи самого Астариона. Скользнув рукой под пояс белья, Астарион обхватил пальцами налитый кровью член, оттянул крайнюю плоть, обвел большим пальцем головку. Тав охотно выгнулся навстречу прикосновениям, судорожно хватаясь за его плечо. Мучительно медленно лаская Тава, Астарион снова прильнул к нему с поцелуем, слегка прикусывая нижнюю губу. Напряжение в собственном паху стало почти нестерпимым. Торопливо освободив Тава от остатков одежды, Астарион сполз ниже и лизнул головку, не отводя взгляда от лица любовника. Выражение, с которым тот смотрел на него, подстегивало желание продолжить. Серо-зеленая радужка полностью утонула в черноте зрачка, Тав кусал припухшие от поцелуев губы, а, когда Астарион медленно прошелся языком по всей длине, запрокинул голову назад и приглушенно замычал, пряча стон в притиснутой ко рту ладони. — Не зажимайся, — Астарион с силой оторвал руку Тава ото рта и прижал к земле. — Или только Ловиатар может слышать твои стоны? — Замолчи! — Тав покраснел и задергался, пытаясь выкрутить руку из хватки. — Да тебя это возбуждает, — с восторгом заметил Астарион, лаская свободной рукой сочащийся смазкой член Тава. — Покажешь мне, чего же ты действительно хочешь? Тав на мгновение замер, а потом быстро, точно боясь передумать, перевернулся и встал на колени. Астарион надавил ему на спину, заставляя сильнее прогнуться и опуститься грудью на траву. Лица Тава он не видел, но ночным зрением мог хорошо разглядеть, как пылали кончики его ушей. — Раздвинь ноги пошире, — Тав слегка развел бедра, краснея еще сильнее. Астарион цокнул и коленом растолкал ноги Тава в стороны, снова нажал на поясницу и немного потянул на себя, принуждая выставить зад. — Что ты-ы... — не давая договорить, Астарион размашисто хлестнул Тава ладонью по ягодице, оставив наливающийся краснотой след. Шлепок разнесся по лесу, а вслед ему — хриплый стон Тава. — Ещё! — задушенно попросил он, пряча лицо в сгибе локтя. Довольный своей догадкой, Астарион шлепнул ещё раз и, не давая возможности прийти в себя, — снова, по другой ягодице. Тав возбужденно всхлипнул и сильнее прогнулся, подставляясь. Грубо сжав обеими руками покрасневшие ягодицы, Астарион раздвинул их в стороны и широко лизнул между, надавил кончиком языка на напрягшееся от неожиданности кольцо мышц. — М-м! — Тав вздрогнул и попытался свести ноги, но Астарион крепко держал его за бедра. — Тебе хорошо удавалось хранить свои секреты, — наклонился и шепнул он в алеющее ухо, — но теперь ты полностью открыт передо мной. Резко схватив Тава за волосы и запрокинув назад его голову, он хлестнул ещё сильнее. Тав ахнул и потянулся рукой к члену. — Нет, не сейчас, — от нового шлепка Тав вздрогнул и отдёрнул руку. — Сначала покричи для меня как следует, — Астарион размахнулся и ударил по уже красной ягодице, жадно вслушиваясь в скулёж, сорвавшийся с губ Тава. — Покажи, как тебя научили вымаливать милость богов в селунитском монастыре. Тав жалко хныкнул. Его бедра мелко подрагивали, дыхание сбивалось. Сжалившись, Астарион нащупал в кармане не пригодившийся флакончик с зельем и щедро пролил его между ягодиц. Тав содрогнулся от холода и попытался обернуться через плечо. Прерывая короткую передышку, Астарион снова замахнулся и ударил чуть ниже, по бледной коже бедра, вырывая несдержанный вскрик. — А-ах! Астарион, — Тав снова обернулся, глядя совершенно пьяным, затуманенным взглядом куда-то сквозь него, — я не могу… — Можешь, — прервал его Астарион, но шлепнул чуть слабее, на грани с ласковым поглаживанием. Совсем отпустив контроль, Тав громко, протяжно застонал. Астарион одобрительно хмыкнул и похлопал его по бедру, осторожно помассировал напряженные мышцы, а затем снова склонился и обвел языком вокруг ануса. Дымный, сладкий аромат золы бальзамина — основного ингредиента зелья лечения — мешался с терпким запахом кожи Тава и кружил голову. Астарион толкнулся языком внутрь, раздвигая упругие стенки, потом выскользнул, вылизывая нежную кожу промежности. Не удержавшись, он слегка прикусил округлую ягодицу. — Ч-чёрт! — Тав вскинулся, но Астарион удержал его на месте и совсем бесстыдно раскрыл, разводя еще шире бедра. — Я хочу больше, — зашептал Тав, дрожа от нетерпения, подставляясь навстречу ласкающему тугие мышцы языку. — Да-а! — когда, собрав стекающее вниз зелье, Астарион погрузил в него палец, Тав застонал так развратно, что не потерять самому терпение оказалось невыносимо сложно. Подлив еще смазки, Астарион ввёл второй палец и раздвинул фаланги в стороны, растягивая вход. Оглаживая изнутри стенки, он нащупал бугорок и дразняще помассировал его, чувствуя, как Тав сжимается на его пальцах. — П-пожалуйста! — прерывисто выговорил Тав. — Возьми… — он замолчал, тяжело дыша. — Что сделать? — лукаво переспросил Астарион, за волосы поворачивая лицо Тава к себе и не прекращая ласкать его изнутри. В этот миг он пожалел, что их поза не позволяла постоянно видеть лицо любовника: щеки Тава стыдливо горели, глаза блаженно закатывались, рот был приоткрыт. Астарион поймал себя на мысли, что когда-нибудь хотел бы увидеть эти покрасневшие искусанные губы растянутыми вокруг своего члена. Увидеть, как Тав послушно пропускает его в сжимающееся спазмами горло, услышать звуки, с которыми он будет сосать его член. Сильнее оттягивая назад волосы Тава и сгорая от желания, Астарион прошипел ему в самое ухо: — Ну же, используй свой рот по назначению, пока я не занял его чем-то другим. — Возьми меня-а! — на грани слышимости начал Тав, но от сильного, с оттяжкой, шлепка сорвался на крик. — Проси громче, — Астарион продолжал беспощадно запрокидывать голову любовника назад, не позволяя спрятать лицо. Тав мученически свел брови и закусил нижнюю губу, давя позорные звуки. Ему явно было стыдно от того, как его тело реагирует на порку, но сдерживаться больше он не мог. Астарион мстительно шлепнул непозволительно близко от раскрытого отверстия, заставив Тава коротко вскрикнуть от неожиданности. — Я очень хочу твой член внутри! — простонал он, дрожа от возбуждения. — Пожалуйста, Астарион! А-ах! Шлепнув прямо по сжимающимся мышцам входа, Астарион голодно впился в губы Тава, скользнул языком по кромке зубов и деснам. Тав застонал в поцелуй. Отпустив его волосы, Астарион невесомо погладил подрагивающие бедра, и, пережав член Тава у основания, осторожно ввел уже три пальца. Разогретые мышцы податливо раздвигались. Собственная выдержка была почти на пределе: как загипнотизированный, Астарион следил за малейшей реакцией тела Тава на движения: как он вздрагивал, когда пальцы проезжались по чувствительному месту, как выгибался, как просил не останавливаться, прерывая слова невозможными звуками, от которых по телу пробегали жаркие волны возбуждения. Решив, что Тав достаточно растянут, Астарион с хлюпающим звуком вытянул пальцы из скользкого, горячего нутра. Тав протестующе замычал и подался назад. — Тш-ш, потерпи, — Астарион торопливо стянул штаны и, выплеснув на ладонь остатки зелья, обхватил себя, смешивая собственную смазку с вязкой лечебной жидкостью. Головка легла меж ягодиц Тава. Почувствовав это, он инстинктивно двинулся навстречу. — Не торопись, — Астарион слегка толкнулся внутрь, преодолевая начальное сопротивление. Тугие мышцы входа жадно стиснули его, заставляя зажмуриться и судорожно сжать пальцы на бедрах любовника. Тав напряженно замер, до скрипа стискивая зубы. — Больно? — Немного. Отвлекая от неприятных ощущений, Астарион успокаивающе погладил бедра Тава, осторожно помассировал покрасневшие ягодицы, скользнул ладонью по извилистым шрамам на спине. Некоторые, особо крупные, выглядели воспаленными и готовыми разойтись. В сознании совершенно неуместно всплыла сцена в храме и последующий разговор на берегу. Не удержавшись, Астарион ласкающе обвёл языком то место, с которого вчера так жадно слизывал кровь. Пальцами ощущая, как по коже Тава пробегают мурашки, Астарион лизнул соседний шрам, невесомо поцеловал лопатку и заскользил языком дальше. Чувствуя, что напряжение мышц спадает, одним медленным движением толкнулся до конца. Тав вскрикнул, выгибаясь, потом осторожно двинулся сам, почти полностью съезжая с члена и снова подаваясь на него одним плавным движением. — Давай, — отрывисто шепнул он. Давление мышц сводило с ума. Осторожничая, Астарион качнул бедрами, медленно выскальзывая из Тава, а потом плавно вошёл на всю длину, получив в ответ надрывный стон. Мир перед глазами начинал плыть. Беспорядочно лаская тело Тава, до красноты сжимая бедра, Астарион снова погрузился до упора. — М-м, Тав! — несдержанно сорвалось с его губ. Следующий толчок был более резким, точным и глубоким. Тав почти вскрикнул, отчаянно вцепляясь пальцами в траву, всё его тело трепетало. Прижавшись грудью к спине Тава, Астарион жадно вылизывал его шею, оставлял болезненные поцелуи, не прекращая движений. Напряжение нарастало. Тав отзывчиво двигал тазом, захлебываясь стонами. Толчки потеряли всякий ритм. Сминая пальцами подрагивающие бедра любовника, Астарион насаживал его на себя, попадая точно по чувствительной точке внутри. От каждого движения усеянная шрамами поясница Тава соблазнительно выгибалась. Подрагивая, Тав склонил голову, упираясь лбом в прохладную от росы почву. Мокрые травяные стебли заглушали стоны: уткнувшись в них лицом, Тав словно нарочно не позволял расслышать, как ему сейчас хорошо. Допустить, чтобы столь прелестные звуки и дальше тонули в безразличной холодной земле, Астарион не мог. — Т-тц, подожди, — приложив огромные усилия, он отстранился от желанного тела, продолжая придерживать Тава за расслабленные ягодицы. Тот растерянно обернулся, нахмурив брови. — Повернись. Хочу видеть тебя. Возразить Тав не успел. Цепким хватом за раздвинутые бедра чужие руки перевернули его на спину, призывно задрав колени к груди. Совершенно неосознанно он попытался прикрыть пылающее лицо ладонями, остудить страстно горящие щеки, однако был остановлен изящным движением тонких пальцев. — Куда ты? Не закрывайся от меня, — Астарион притянул его подрагивающую ладонь к своему лицу и игриво провел влажным длинным языком по костяшкам. — Или ты хочешь остановиться? Только скажи, милый Тав. Если тебе что-то не по нраву… — Замолчи! — почти умоляющим вскриком перебил он, шире разводя колени, и призывно прогнул спину. — Пожалуйста… продолжай. Астарион был рад повиноваться. Направляя себя рукой, одним плавным движением он вновь проник в теплое нутро. Тав ахнул и отвел взгляд. Заёрзав спиной по холодной земле, он попытался ближе прижаться к чужому паху. Астарион сдержал довольную усмешку: за весь свой богатый опыт он с трудом мог бы вспомнить столь же завораживающее зрелище, и уж тем более он не ожидал подобной инициативы от казавшегося занудно правильным и зажатым паладина. Стоны Тава, распластанного раненой спиной по мокрому травяному ложу, его отчаянные попытки продолжить движения и самостоятельно насадиться на член, выглядели одновременно наивно и крайне соблазнительно. Опираясь на локти по обе стороны от запрокинутой головы любовника, Астарион склонился к его разрумянившемуся лицу и возобновил толчки. Тав сдавленно замычал сквозь сжатые зубы. Астарион попытался поймать его взгляд, ядовито сверкающий на солнце и искрящийся изумрудным блеском в ночной тени, но Тав, словно прячась, быстро сомкнул веки. — Посмотри сюда, — ласково попросил Астарион, не прекращая настойчиво двигаться меж разведенных ног. Тав коротко взглянул на него из-под русых длинных ресниц и тут же вновь зажмурился. — Тебе больно? Шрамы? Зря я, сейчас подниму тебя… — Н-нет… — в ответ выпалил Тав, усилием проглатывая лишний звук. Астарион сжал пальцами его пылающие щеки и, бескомпромиссно развернув лицом к себе, пылко поцеловал в губы. Тав тонко проскулил ему в рот, приоткрыв глаза. Теперь, захватив его в плотные объятия, вампир мог отчетливо чувствовать, как передергивалось всё тело любовника, когда член, плавно проскальзывая внутрь, входил особенно глубоко. Тав, казалось, упивался незнакомой ранее лаской. Он настойчиво сжимал коленями бока Астариона, не позволяя ему надолго отстраняться, тянул за волосы, податливо раскрывал рот и выгибал тонкую шею, подставляясь чужим поцелуям-укусам. Астарион не мог насытиться приобретшими совсем развратный оттенок звуками, которые лились из разгоряченного любовника. Он двигался быстро и настойчиво, подкручивая бедра, специально задевая нечто внутри Тава, заставляя его губы трепетать особенно сладко. — Если будешь и дальше так сжимать меня, это долго не продлится, — прошептал Астарион, беспорядочно зацеловывая скулы любовника. С губ Тава сорвался отчаянно громкий всхлип. Его бедра зашлись крупной дрожью, туго стискивая налившийся в ожидании скорой развязки орган. Длинными пальцами он вцепился в растрепавшиеся волосы Астариона и вновь увлек его в сжигающий страстный поцелуй, лаская губы и язык. — Пожалуйста… — сквозь мокрые прикосновения попросил Тав. — Я почти… Ах! Я так хочу… — Сможешь без рук? — вместо ответа Тав протяжно застонал, сжимаясь. — Сможешь, — констатировал Астарион и, обманчиво ласково погладив бедро, шлепнул его по приподнятой над землей ягодице. Тав выгнулся, с надрывным стоном теряясь в удовольствии. Мышцы неконтролируемо сокращались, особенно сильно стискивая его член. Продлевая остроту ощущений, Астарион, всем своим весом вдавливая Тава в землю, ускорил движения. Всего через несколько торопливых движений внутри эльф тонко вскрикнул и замер, толчками излившись на свой живот и грудь. По телу растекалась горячая волна наслаждения, прошибающая дрожью от головы до кончиков пальцев. Выскользнув из обмякшего, расслабленного тела, Астарион несколькими быстрыми движениями довел себя до края, рвано выплескиваясь на подергивающиеся после оргазма раскрасневшиеся бедра любовника. Обессиленно опустившись на траву рядом с пытающимся перевести дыхание Тавом, Астарион сгрёб его в объятия. — Лучше милости Ловиатар? Тав бессмысленно моргнул, приваливаясь лбом к его груди. — Не могу думать. — Тебе полезно, — с усмешкой заметил Астарион, поглаживая бледное плечо Тава. Прохладный вечерний воздух холодил разгоряченную кожу. Между деревьев вдали проглядывался огонь лагерного костра. Отдышавшись, Тав потянулся и сел, поджимая колени к груди. — Это что? — в его пальцах блеснула знакомая пустая склянка. Приблизив ее к лицу, Тав попытался прочитать этикетку. — Пахнет бальзамином… — не спеша отвечать на вопрос, Астарион c веселым удовольствием наблюдал, как сосредоточенность на лице Тава сменяется смущением. — Только не говори, что ты налил мне туда зелье великого лечения! — В твоем случае оно никогда не будет лишним, — пожал плечами Астарион. Подхватывая его насмешливо-ласковый тон, Тав прищурился: — Что же у тебя в штанах, что в постели без зелья здоровья не обойтись? — Если ты не рассмотрел… — шепнул Астарион, притягивая Тава ближе, — можем повторить.