Entwined

      Он чувствовал себя пьяным.       Эйрион моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на человеке, стоящем посреди зала, и понял, что дело было вовсе не в вине — в голове просто гудело после тех ударов, что этот деревенский ублюдок успел ему отвесить. Оба пришлись прям по челюсти, да так, что искры из глаз посыпались. А потом этот идиот посмел пнуть его ногой.       Эйрион провёл языком по разбитой губе и поморщился не столько от боли, сколько от злости: эта дурацкая рана теперь саднила и мешала сосредоточиться на главном. Она перебивала то приятное, жгучее чувство, которое осталось на губах после её укуса. Аурелия впилась в него так яростно, что даже кровь его, смешавшаяся с её собственной на языке, казалась самым сладким нектаром в его жизни.       А этот… этот Дункан посмел испортить ему воспоминание.       Эйрион уставился на него пустым, тяжёлым взглядом, разглядывая широкие плечи, заштопанный плащ и эти огромные ручищи, которые всего две ночи назад сжимали талию Аурелии. Он помнил это так ясно, словно стоял там до сих пор.       — Дункан, — произнёс он вслух.       Принц усмехнулся одними уголками губ и с силой ударил рукоятью кинжала по ореху, лежащему на столе перед ним. Скорлупа треснула с сухим хрустом, разлетевшись мелкими осколками по тёмному дереву. Он запустил пальцы в крошево, выуживая ядро, и снова поднял взгляд на рыцаря.       Тот так и стоял, сжимая и разжимая кулаки, и смотрел куда-то в сторону, на Бейлора, и от этого взгляда — от этой надежды в глазах идиота, что дядя спасёт его, защитит, рассудит по справедливости, — у Эйриона внутри закипала злость.       — Я прошу суда поединком, милорд, — повторил Дункан.       Эйрион отправил орех в рот и раздавил его зубами, чувствуя боль в челюсти. По левую сторону стола сидел лорд Эшфорд — бледный, напуганный, явно жалеющий, что этот чёртов турнир вообще случился в его владениях. Дальше, за длинным столом, заваленным картами и свитками, расположились Бейлор и Мейкар. Дядя сидел прямо, положив руки на столешницу, и лицо его было непроницаемо, как у статуи в септе. Отец, напротив, нервничал — желваки ходили под кожей, а пальцы барабанили по дереву с раздражающим ритмом.       Валарр нашёлся у дальнего края стола. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Эйриона с выражением, которое тот ненавидел больше всего на свете: спокойное превосходство человека, который считает себя лучше во всём — в крови, в положении, в праве называться наследным принцем Семи Королевств.       Эйрион стиснул челюсти так, что зубы скрипнули.       Мейкар толкнул сына локтем в бок, и Эйриону пришлось вновь взглянуть на Дункана, чтобы уловить смысл слов.       — Я… — голос Дункана стал чуть громче. Он всё ещё смотрел на Бейлора, и в этом взгляде продолжала читаться отчаянная вера в справедливость, от чего Эйриону захотелось рассмеяться. — Я прошу суд поединком, милорд… Это моё право.       Валарр дёрнулся, явно собираясь что-то сказать, но тяжёлая рука отца, лежащая на столе, заставила его промолчать. Бейлор даже не повернул головы, но Эйрион уловил это движение краем глаза.       — Право, говоришь, — протянул принц лениво, облизывая окровавленные губы. — Право…       Он уже почти согласился. Эйрион был готов кивнуть, собираясь принять этот вызов и выйти против Дункана один на один, чтобы наконец-то пустить кровь этому ублюдку, который смел прикасаться к ней. Эйрион уже чувствовал, как копьё входит в его плоть или булава превращает его мозги в кровавое месиво.       И вдруг замер.       Слова Аурелии всплыли в памяти так внезапно, словно она прошептала их ему на ухо прямо сейчас: «Ты всего лишь второй сын своего отца. Что там тебе достанется? Меч и конь?»       Она смотрела на него тогда с этой своей ядовитой улыбкой, и в зелёных глазах плясали насмешливые огоньки.       «Неужели ты считаешь, что я опустилась бы когда-нибудь так низко, чтобы быть с тобой на одном уровне?» — Эйрион слышал её сладкий шёпот у уха, ощущая почти горячее дыхание.       Принц опустил взгляд на свои руки.       Идея родилась так неожиданно, так остро и ярко, что у него перехватило дыхание на мгновение. Он даже не понял сначала, что это было, просто почувствовал, как внутри что-то переворачивается, встаёт на место, щёлкая, точно задвижка на двери.       — Нет, — сказал он вслух, качая головой.       Мейкар дёрнулся, как от удара. Он резко повернулся к сыну, и в глазах его вспыхнул такой гнев, что любой другой на месте Эйриона, наверное, вжал бы голову в плечи. Но Эйрион только смотрел на отца спокойно, позволяя себе насладиться этим мгновением.       — Что значит «нет»? — процедил Мейкар сквозь зубы. Он наклонился ближе и зашипел: — Ты не можешь отказаться, Эйрион. Ты сам ввязался в это дерьмо, ты и будешь из него вылезать. Если ты сейчас откажешься от поединка, твоё имя…       — Верно. Ты не можешь отказаться, — перебил Валарр, и в голосе его звенело раздражение, которое он даже не пытался скрыть. Пальцы наследного принца сжимали кубок с водой. — Каждый имеет право на суд поединком, кузен. — Он помолчал секунду, а потом его губы растянулись в усмешке. — Или ты струсил? Боишься выйти против какого-то межевого рыцаря?       — Валарр, — голос Бейлора прозвучал спокойно. — Я просил тебя не перебивать.       Валарр дёрнул плечом, но замолчал, откидываясь на спинку стула. Однако взгляд его — этот идиотский взгляд, полный превосходства и презрения, — никуда не делся. Он смотрел на Эйриона так, словно видел перед собой нашкодившего щенка, которого вот-вот ткнут носом в лужу. И кузен явно был доволен этим исходом.       Эйрион улыбнулся ему в ответ самой сладкой из своих улыбок.       — Нет, — повторил он, снова качая головой. И добавил громче, так, чтобы слышали все: — Битва Семерых. Полагаю, я в своём праве.       Он выдержал паузу, давая словам дойти до всех присутствующих в этом зале. Лорд Эшфорд побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно. Отец замер, и на лице его отразилось такое сложное выражение, смесь гнева и непонимания, что Эйриону стало почти весело.       — Сир Дункан поступил плохо, — продолжил он, растягивая слова, смакуя их, как хорошее вино. — Но не только со мной. Я думаю ещё и о своём любимом братце… Дейрон также в праве требовать его крови… — Он перевёл взгляд на рыцаря, и в глазах его блеснул холодный, расчётливый огонёк. — Полагаю, что так он сможет ответить за оба своих поступка сразу.       Воцарилась тишина.       Эйрион запустил пальцы в миску с орехами, выбрал самый крупный, сжал в кулаке. Он чувствовал на себе взгляды — отца, дяди, Валарра, этого идиота Дункана, — и каждый из них был ему приятен по-своему.       Но думал он не о них.       Дейрон.       Старший брат, вечно путающийся под ногами. Он ведь сам сказал, что Эйгона, которого нашли с Дунканом, похитил какой-то пустоголовый рыцарь-разбойник. Сам себе приписал смертный приговор, ведь за язык никто не тянул врать Мейкару.       Дейрон воин никудышный. Меч в руках держать почти не умеет, от копья шарахается, как лошадь от змеи. Если он выйдет на ристалище в числе семерых, его убьют. Или покалечат так, что он никогда больше не сядет в седло.       Эйрион ударил рукоятью кинжала по ореху сильнее, чем следовало.       Дейрон умрёт.       И тогда он, Эйрион, станет старшим из живых сыновей Мейкара Таргариена. Наследником своего отца. Тем, у кого за плечами не просто меч и конь, а земли, титулы и, хоть какое-то будущее. Тем, кого Аурелия не сможет больше называть пустым местом, но точно сможет выбрать в качестве своего жениха.       Он перевёл взгляд на Дункана. Тот стоял всё так же неподвижно, сжимая и разжимая кулаки, и на лице его, простом и открытом, как у ребёнка, читалось одно: он не понимает, что только что произошло. Эйрион усмехнулся, дожёвывая орех.       — Ваши Высочества, господа судьи, — растерянно обратился Дункан к сидящим, — я не понимаю, простите. Что за битва Семерых?       Дядя беспокойно шевельнулся в своём кресле.       — Разновидность испытания поединком, старинная и редко применяемая ныне. Она пришла к нам через Узкое море с андалами и их Семью богами, — разъяснял Бейлор. — Во всяком единоборстве обвинитель и обвиняемый просят богов рассудить их. Андалы верили, что если с той и другой стороны сразятся по семь бойцов, боги будут более милостивы и уж точно верно вынесут справедливый приговор.       — Однако, принц Эйрион в своём праве. — Лорд Эшфорд моргнул. — Семеро, так семеро.       — Так я должен сражаться против семерых? — отчаянно спросил Дункан.       Вот же идиот, подумалось Эйриону. Неужели этот деревенщина настолько тупой?       — Не в одиночку, сир, — нетерпеливо ответил Эйрион. — Не играйте в дурака. Вы сразитесь всемером против семерых. Вам нужно найти ещё шесть рыцарей, которые будут биться на вашей стороне.       Эйрион толкнул язык за щеку. План был хорош на идеи, но в жизни? Найдет ли этот простачок ещё шестерых? Насколько ему было известно — у него никого нет. Однако, даже если так и Дункан не найдет, Эйрион ничего не потеряет — пустит ему кровь в любом случае. Жаль только, что Дейрон не пострадает.       — Ваше Высочество, господа судьи, а что, если никто не захочет выйти на поле вместе со мной?       — Если дело ваше правое, сторонники найдутся, — ответил ему Эйрион, улыбнувшись. — Если же вы не сумеете собрать таковых, то лишь потому, что виновны.       Отец смерил Эйриона холодным взглядом, кивнул Дункану, а потом встал, схватив сына за грудки. Эйрион выронил нож, когда Мейкар потащил его на выход.       Коридор встретил их ночной прохладой, но он не успел ею насладиться, как от отца прилетела затрещина, да такая, что голова закружилась на мгновение.       — Идиот, — Мейкар выругался. — Позоришь нашу семью!       — В чём отец? — Эйрион почесал затылок, усмехнувшись. — Я бы проявил себялюбие, если бы не позволил моему дорогому брату доказать на деле правдивость слов. Дункан же утверждает, что не похищал Эйгона… Так пусть боги докажут его виновность по справедливости.       Эйрион сплюнул кровь на пол, потому что губа вновь лопнула.

***

      Вода в медной ванне была горячей, почти обжигающей — именно так, как он любил. Пар поднимался над поверхностью густыми белыми клубами, заволакивая комнату влажной дымкой, в которой пляшущее пламя свечей расплывалось мягкими золотистыми пятнами. Эйрион откинул голову на высокий бортик, прикрыл глаза и позволил себе на мгновение просто размеренно дышать, чувствуя, как жар разгоняет кровь, заставляя её быстрее бежать по жилам, унося прочь ледяную усталость, что сковала тело после всего случившегося сегодня.       Тело ныло. Каждая мышца, косточка, чёртова жилка отзывалась тупой, пульсирующей болью, стоило лишь чуть пошевелиться.       Эйрион поморщился, приподнимая правую руку над водой, и с досадой уставился на багровый кровоподтёк, расползшийся по предплечью от локтя до самого запястья. Валарр постарался — врезал щитом так, что рука онемела на добрых полчаса, а теперь вот расцветала сине-фиолетовым безобразием, которое будет ныть ещё несколько дней, напоминая о сегодняшнем позоре. Ниже, на рёбрах, алели длинные ссадины, когда они покатились по земле, часть доспехов, правда он не разобрал чья — своя или его — пропорола кожу сквозь кольчугу, оставив после себя жгучие борозды.       Эйрион провёл пальцами по краям одной из них, ощущая, как саднит, и выругался сквозь зубы:       — Седьмое пекло.       Он был уязвим. Физически, по-настоящему уязвим, как никогда за последние годы. Каждое движение давалось с усилием, каждый вздох отдавался болью в грудине, и если завтра придётся снова взяться за меч… Мысль оборвалась, не успев оформиться до конца, потому что думать об этом не хотелось. Он найдёт способ, ведь всегда находил.       Тёплые ладони легли ему на плечи, и Эйрион вздрогнул всем телом, расплёскивая воду через край.       — Простите, Ваше Высочество, — прозвучал тихий, испуганный голос служанки. — Я не хотела напугать. Мне велели растереть вам спину.       Эйрион промолчал, позволяя девушке продолжить. Пальцы её, ловкие и умелые, скользили по мокрой коже, разминая затвердевшие узлы мышц, и это было почти приятно. Почти. Он закрыл глаза, пытаясь расслабиться, уйти в это ощущение тепла и заботы, но чем дольше длилось прикосновение, тем яснее он понимал: что-то не так.       Она пахла не так. Кожа её была слишком холодной, пальцы — без той требовательной жёсткости, которую он чувствовал всего несколько часов назад на своей шее и в своих волосах.       Аурелия пахла иначе. Её пальцы впивались в него так, словно хотели разорвать, оставить шрамы, вплавить себя в его плоть навечно. Она кусалась, как дикая кошка, царапалась, и стонала ему в рот. Это было правильно, единственной возможной истинной.       Руки служанки скользнули ниже, по груди, очерчивая мышцы, и Эйрион распахнул глаза.       — Убери, — глухо прошептал он.       Девушка замерла, не понимая.       — Ваше Высочество? Я плохо растираю? Я могу сильнее, если…       — Я сказал — убери. — Он перехватил её запястья, сжимая так, что она вскрикнула и выронила мочалку. Пальцы его побелели от напряжения, но он не ослаблял хватку. — Пошла вон!       Служанка отдёрнула руки, едва не поскользнувшись на мокром полу, и вылетела из банной комнаты, даже не прикрыв за собой дверь. Эйрион слышал, как затихают её шаги, но ему не было до неё дела.       Он откинулся назад, чувствуя, как вода смыкается вокруг тела, и потянулся к ведру, стоящему у края ванны. Горячая вода полилась на грудь, обжигая и без того воспалённую кожу, и Эйрион зашипел сквозь зубы, но не отстранился. Боль отрезвляла. Она возвращала его в реальность, где он принц крови, дракон, запертый в теле человека, лишённый права парить в небесах, как его великие предки.       Он истинный дракон, в отличие от его жалких родственников.       Мысль пришла и утвердилась, заполнив собой всё сознание. Таргариены не просто люди, они ближе к богам, чем к смертным. В их жилах течёт не кровь, а пламя, и даже сейчас, когда последние драконы сдохли несколько десятков лет назад, это пламя горело в каждом из них, ожидая своего часа.       Оно ждало его. Эйрион чувствовал его в себе всегда — жар, ярость, потребность сжигать всё на своём пути, если что-то вставало между ним и тем, что принадлежало ему по праву.       А Аурелия принадлежала.       Она была золотой львицей с Утёса Кастерли — вся из солнечного света, из бархатной кожи и стальных когтей, которые она прятала под маской ледяного презрения. Львица, созданная для того, чтобы лежать у ног дракона, свернувшись клубком, и рычать на всех, кто посмеет приблизиться слишком близко к их счастью сокровищу. И он был готов излить себя всего на неё всю без остатка, лишь бы она перестала смотреть на него с этой ненавистью и начала с тем же голодом, что и он на неё.       Дракон всегда охраняет своё золото.       Эйрион усмехнулся этой мысли, погружаясь глубже, пока вода не коснулась подбородка. Золото. Её волосы, её глаза, её кожа, отливающая в свете свечей тёплым медовым отливом. Она была золотой до кончиков пальцев, до последней реснички, и это золото должно было принадлежать ему. По праву крови и той безумной, выматывающей душу тяги, которая жгла его изнутри уже несколько лет, не ослабевая ни на день.       Он набрал в грудь побольше воздуха и ушёл под воду с головой.       Тишина обступила его со всех сторон — вода сомкнулась над макушкой, скрывая от мира, и Эйрион открыл глаза, глядя в мыльную жидкость, подсвеченную оранжевым отсветом свечей сквозь медные стенки ванны. Пузырьки воздуха цепочками тянулись вверх от его ноздрей, щекоча кожу, и он считал про себя, пытаясь удержать дыхание как можно дольше.       Раз. Два. Три.       Она узнала уже? Кто-то из братьев наверняка прибежал, наговорил с три короба, расписал всё в красках, какой он, Эйрион, ублюдок и безумец, чуть не угробил кукольницу и устроил этот чёртов Суд Семерых вместо честного поединка. А она поверила…       Семь. Восемь. Девять.       Будет ли она там завтра? Сядет ли на трибуну, сожмёт пальцы на подлокотниках и будет смотреть, как он выезжает на поле? Будет ли искать его взглядом среди семерых воинов?       Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.       Или она будет смотреть на Дункана? На этого огромного идиота с его честными глазами и дырявым плащом, который посмел прикоснуться к ней, посмел защищать её, посмел существовать в том же мире, где была она и дышать с ней одним воздухом?       Двадцать.       А если она будет переживать за него? Вскочит ли, прижимая ладони к груди, если он вылетит из седла? Закричит, если его кровь прольётся? Разрыдается, если его понесут хоронить?       Двадцать пять.       Эйрион вынырнул, хватая ртом воздух, и вода хлынула с волос на лицо, заливая глаза и рот. Он откинулся на бортик, тяжело дыша, и уставился в потолок, где плясали тени от свечей.       Глупости. Она не будет плакать. Она будет сидеть с каменным лицом и надеяться, что он сдохнет. Или, что ещё хуже, будет смотреть на Валарра, а он благородно подставит ей свое плечо.       Эйрион стиснул зубы и снова плеснул на грудь горячей воды из ведра.       Он хотел к ней. Прямо сейчас, сию минуту, не считаясь ни с чем, ворваться в шатёр, перерезать глотки всем, кто посмеет встать на пути, и лечь рядом, прижаться лицом к её золотым волосам и дышать, просто дышать ею, пока не кончится этот кошмар, который он сам же и устроил.       Но это было невозможно.       Отец выставил стражу, Бейлор следит, Валарр только и ждёт повода, чтобы вонзить нож в спину, избавиться от него.       Остаётся только ждать и надеяться, что завтра она будет там, будет смотреть на него, и, может быть, хоть на мгновение в её прекрасных зелёных глазах мелькнёт что-то, кроме ненависти.       Эйрион закрыл глаза и позволил себе провалиться в темноту и бездну желаний, где она ждала его, покорная и любящая, какой никогда не была в действительности.

***

      В покоях было темно — только где-то в углу догорала одинокая свеча, оплывшая за ночь так, что воск растёкся по подсвечнику белесой лужицей. Эйрион не спал. Он вообще почти не сомкнул глаз после того, как вылез из ванны — тело ныло, голова гудела, и каждый раз, стоило прикрыть веки, перед внутренним взором всплывало одно и то же: её лицо, её губы, её пальцы, впившиеся ему в волосы под холодным дождём.       Он сел на постели, чувствуя, как затёкшее за ночь тело отзывается болью на каждое движение, и обвёл взглядом полумрак. Вещи лежали там, где их вчера побросали слуги, — на сундуках, на спинках стульев, на полу у входа, небрежно смятые, словно никто и не собирался надевать их снова.       Он поднялся, пошатнувшись на мгновение, когда боль в рёбрах кольнула особенно остро, и двинулся к большому дорожному сундуку у стены. Крышка поддалась с тихим скрипом, и Эйрион запустил руки внутрь, перебирая вещи — мягкую ткань плащей, побрякушки от матери, какие-то свёртки, которых он и не помнил уже. С каждым выуженным предметом сердце билось всё быстрее, и когда пальцы наконец нащупали гладкое дерево небольшой шкатулки, он выдохнул так, словно боялся, что её могло не оказаться на месте.       Замок щёлкнул, открываясь, и Эйрион запустил пальцы внутрь, доставая из вороха мелочей то единственное, ради чего и затевался весь этот ночной обыск.       Золотая лента.       Принц смотрел на неё, не дыша, и пальцы его дрожали едва заметно, когда он проводил по шёлку подушечками.       Эйрион сжал ленту в кулаке, облегчённо выдыхая, и вышел из покоев, даже не оглянувшись на разбросанные вещи.       Утро встретило его холодом и сыростью. Солнце ещё не встало, только край неба на востоке начал светлеть, разгоняя ночную темень, но до настоящего рассвета оставалось не меньше часа. Лагерь спал: ни огонька, ни голоса, только редкие шаги стражи где-то у ворот замка да всхрапывание лошадей из конюшен. Воздух пах мокрой землёй, ведь вчерашний дождь напоил влагой всё вокруг, и теперь она поднималась лёгким туманом, стелясь по земле белесыми космами.       Эйрион нашёл камень у самой стены, он был холодным и мокрым, но принц опустился на него, не чувствуя сырости, и положил меч на колени.       Клинок тускло блеснул в предрассветных сумерках. Простая сталь, без драгоценных камней и замысловатой гравировки — боевой меч, а не парадная игрушка. Он служил ему верно все эти годы, и сегодня ему предстояло служить снова.       Эйрион размотал ленту, бережно, словно это было нечто бесконечно хрупкое, и принялся привязывать её к рукояти, чуть ниже гарды. Пальцы плохо слушались — то ли от холода, то ли от того волнения, которое он не мог прогнать, сколько ни пытался убедить себя, что это просто кусок ткани. Золото и алые нити обвили тёмную кожу, плотно обхватившую сталь, и когда последний узел был завязан, Эйрион замер, разглядывая дело рук своих.       Лента смотрелась чужеродно на суровом оружии, но именно поэтому она была здесь нужна. Он поднял меч, чувствуя его вес, баланс, особую связь, что возникает между воином и клинком за годы совместных сражений, и вдруг, не думая, не позволяя себе осмыслить это движение, прижался губами к рукояти. Прямо там, где золотая ткань касалась холодной стали.       Губы его, всё ещё разбитые, всё ещё саднящие после её укусов, ощутили холод металла и нежный шёлк, и на мгновение Эйрион позволил себе закрыть глаза, вдохнуть воздух и поверить, что это её прикосновение, её тепло, её запах, въевшийся в ленту за те годы, что она хранилась в шкатулке.

***

204 год от З.Э.

      Солнце палило особенно щедро, воздух над тренировочным двором плавился от зноя, дрожа прозрачным маревом над булыжниками мостовой, и даже тени от высоких стен не спасали от липкой духоты, что заползала под одежду, припекала затылок и заставляла пот течь по спине ручьями. Эйрион смахнул мокрую чёлку со лба, перехватил поудобнее тренировочный меч и в очередной раз принял стойку, которую учитель вдалбливал в него уже который час.       — Эйрион! — звонкий голос Аурелии раздался с веранды. — Сзади!       Он дёрнулся, пытаясь развернуться, но нога сира Эрика уже врезалась ему под колени, выбивая опору. Мир перевернулся, небо и земля поменялись местами, и принц грохнулся на спину с такой силой, что из лёгких вышибло весь воздух. Он распластался на пыльных камнях, глядя в выцветшую голубизну над головой, и в ушах гудело так, словно внутри поселился целый рой пчёл.       — Вы мертвы, Ваше Высочество, — сказал сир Эрик, нависая над ним с мечом, остриё которого упиралось Эйриону в кадык. — В настоящем бою не будет леди, кричащей вам, чтобы предупредить об ударе. — Гвардеец улыбнулся.       — А я не понял, по-твоему?       Эйрион отбил меч в сторону, поднялся и с остервенением отряхнул штаны, поднимая пыль. Поясница ныла, локти саднили, и во рту противно хрустела песочная крошка, набившаяся при падении.       Он сплюнул и перевёл взгляд туда, где под навесом, в тени, стояли зрители отец и дядя Бейлор.       А Валарр хохотал. Этот самодовольный ублюдок смеялся так громко, наслаждаясь каждым мгновением его позора, что у Эйриона зачесались кулаки. Сын Бейлора тоже тренировался, и его поединок складывался куда лучше: прямо сейчас он отразил выпад своего учителя с лёгкостью, от которой у Эйриона внутри всё переворачивалось, и выбил меч из рук противника точным, выверенным ударом.       Дядя, сидевший рядом со своим братом, довольно улыбнулся сыну, и в этой улыбке читалось столько гордости, что Эйриону захотелось провалиться сквозь землю.       Он посмотрел на своего отца.       Мейкар сидел, откинувшись на спинку скамьи, сложив руки на груди, и смотрел на сына. Взгляд его был тяжёлым, холодным, полным того самого разочарования, которое Эйрион видел в нём так часто, что давно перестал считать. Губы отца были плотно сжаты, желваки ходили под кожей, и он медленно покачал едва заметно головой. Этого оказалось достаточно, чтобы внутри всё оборвалось и рухнуло в пропасть.       Эйрион отвёл взгляд.       Он не хотел смотреть на Аурелию, наблюдавшей за тренировкой. Не мог. Вчера он обещал, что будет побеждать на всех турнирах, что его имя прогремит по всему Вестеросу и она будет гордиться им, а сегодня он валялся в пыли, как последний неумёха, перед всем двором, но самое главное — перед ней.       Она, наверное, смеётся сейчас. Или, что ещё хуже, строит эту свою жалостливую мину, которую он ненавидел больше всего на свете, потому что от неё хотелось провалиться сквозь землю ещё больше.       Эйрион заправил за ухо серебристую прядь, выбившуюся из косы, — мать с утра заплела его, как маленького, и волосы всё время лезли в глаза, — отбросил щит в сторону и, не говоря ни слова, зашагал прочь с тренировочного двора.       — Эйрион! — позвал отец. — Эйрион, вернись, ты не закончил!       Он не обернулся. Только сунул руки в карманы глубже и ускорил шаг, входя в прохладный полумрак коридора, где хотя бы можно было спрятаться от этих взглядов.       Он шёл быстро, почти бежал, не разбирая дороги, и потому не услышал шагов за спиной, а когда резко развернулся, чтобы остановить возможного преследователя, мир снова перевернулся.       Аурелия налетела на него со всего размаху, и он, не удержав равновесия, полетел на пол, утягивая её за собой. Последнее, что Эйрион успел сделать в этом стремительном падении, — так это обхватить её руками, прижимая к груди, чтобы она не ударилась о каменные плиты, а упала на него.       Удар получился знатным. Поясница, и без того ноющая после падения на тренировочном дворе, отозвалась такой болью, что в глазах потемнело. Но сверху лежала она — тёплая, пахнущая розами, и её золотые волосы рассыпались по его лицу, щекоча щёки.       — Эйрион! — Аурелия приподнялась на локтях, глядя на него сверху вниз, и её светлые брови сошлись у переносицы в недовольном жесте. — Ты зачем так оборачиваешься резко?       — А зачем ты носишься так, словно за тобой демоны вылезли из самого пекла? — огрызнулся он по привычке.       Она фыркнула, поднялась сама и принялась отряхивать платье — розовое, лёгкое, с кружевами по подолу, которые уже успели испачкаться в пыли. Эйрион поднялся следом, потирая ушибленную поясницу, и поморщился, когда пальцы нащупали особенно болезненное место.       — Больно? — спросила она, заметив его гримасу.       — Нет, — соврал он мгновенно, выпрямляясь и расправляя плечи.       Аурелия посмотрела на него с сомнением, но спорить не стала. Она поправила причёску — сложное плетение из кос и лент, которое её служанка сооружала каждое утро, — и вдруг спросила:       — Не хочешь прогуляться в саду?       Эйрион моргнул.       — Хочу, — выпалил он, не успев подумать, и тут же спохватился: — А ты? Ты не будешь досматривать тренировку? Там же Валарр… и…       — Ты же меня пригласил, — пожала плечами Аурелия с лёгкостью, от которой у него в груди что-то странно ёкнуло. — И ушёл. Я не стала задерживаться.       Он смотрел на неё, не веря. Она ушла с тренировки ради него? Бросила Валарра, который сейчас, наверное, наслаждался своим триумфом, и побежала за ним, чтобы… чтобы что?       — Ну, пойдём, — выдавил он наконец, протягивая ей руку.       В саду было прохладнее, чем во дворе, — высокие деревья закрывали небо плотным зелёным шатром, сквозь который солнце пробивалось лишь редкими золотыми лучами, пляшущими на траве. Журчал фонтан, пахло различными цветами и мятой. Они нашли большое дерево на краю лужайки, у самой стены, и опустились в траву под его раскидистой кроной.       Аурелия сидела, поджав ноги к груди, пыталась устроиться поудобнее, но пышная юбка всё время мешала ей, собиралась складками, задиралась выше, чем следовало. Эйрион смотрел на её мучения и не мог сдержать улыбку.       — Чего лыбишься? — нахмурилась она, дёргая подол.       — Смотрю, как ты мучаешься, — ответил он честно. — Зачем девчонки носят такие дурацкие платья?       — Чтобы такие дураки, как ты, могли на них смотреть и радоваться, — отрезала Аурелия, но в голосе её слышались смешинки.       Она закатила глаза, он рассмеялся, и напряжение последнего часа отпустило, растворилось в тени старого дуба.       Эйрион в очередной раз поправил волосы — коса совсем разлохматилась, и серебристые пряди лезли в глаза, в рот, застревали за воротником рубахи. Аурелия следила за его мучениями всё с той же насмешливой улыбкой, а потом вдруг подалась вперёд.       — Дай сюда, — сказала она. — Я заплету.       — Что? — Он уставился на неё, не понимая.       — Волосы твои. Давай, поворачивайся.       Он думал ровно секунду. А потом послушно развернулся к ней спиной, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее.       Её пальцы коснулись его затылка, и Эйрион замер, боясь пошевелиться. Она перебирала его волосы, распутывала колтуны, собирала их в пряди, и каждое прикосновение отдавалось во всём теле дрожью, которую он отчаянно пытался скрыть. От неё так сладко пахло, что он невольно вдохнул глубже, стараясь наполнить лёгкие её ароматом, ведь тот кружил голову сильнее любого вина, которое ему доводилось пробовать.       — Готово, — сказала она наконец. — Только закрепить нечем.       Аурелия помолчала мгновение, а потом Эйрион услышал лёгкий шорох и почувствовал, как что-то обвивает кончик косы.       — Вот. — Она хлопнула его по плечу. — Теперь красиво.       Он повернулся, поднёс руку к косе и нащупал ленту. Принц вытянул её на плечо и разглядел золотой шёлк, расшитый алыми нитями. Эта лента украшала её причёску мгновение назад, он это помнил.       — Не люблю длинные волосы у мужчин, — вдруг сказала Аурелия, глядя куда-то в сторону, на цветущий куст. — Они кажутся мне… неопрятными.       Эйрион замер. Опустил взгляд на траву, чувствуя, как щёки заливает краска.       — Понятно, — кивнул он тихо, подумав, что стоило бы и ему состричь волосы, ведь действительно не очень-то и опрятно.       Пальцы его всё ещё трогали косу, гладили шёлк ленты, когда Эйрион украдкой взглянул на неё: сидела, рассматривала свои руки, словно и не сказала ничего такого, что заставило его мозги кипеть и думать о собственных волосах.       Взгляд его упал на её запястье, и сердце пропустило удар.       — Что это? — спросил он, хватая её за руку раньше, чем успел подумать.       Аурелия дёрнулась, но не вырвала ладонь. На тыльной стороне, от запястья до костяшек, тянулись тонкие красные полосы. Царапины были свежие, ещё не зажившие, кое-где припухшие. Вчера этого не было, он бы запомнил, если бы были!       — А, это… — Она пожала плечами со спокойствием, которое показалась ему неуместным. — Твой младший брат… Эйгон. Он притащил откуда-то котёнка. Я играла с ним утром, а он… расцарапал вот.       Эйрион смотрел на царапины и чувствовал, как внутри горячей и липкой волной поднимается злость. На этого маленького, глупого зверька, который посмел испортить её кожу, оставить на ней эти уродливые следы.       — Надо сходить к мейстеру, — Эйрион сжал ее руку в своей. — Чтобы обработал.       — Это всего лишь царапины, Эйрион. Не переживай.       Она улыбнулась ему. Солнце, пробившееся сквозь листву, золотило её волосы, делало их похожими на расплавленный металл. Поднеси руку, коснись, обожгись и не жалуйся потом.       — Я хочу львёнка, — заявила Аурелия. — Попрошу папеньку на именины.       — Чего? — Эйрион быстро-быстро заморгал, пытаясь понять, правильно ли он услышал её слова.       — Львёнка. — Она нахмурилась. — Льва, Эйрион! Это такой большой кот с гривой.       — Я знаю, кто такой лев! — возразил принц. — Ты с ума сошла?       — Почему нет? Ты дракона хочешь, а я льва. Это символ моего дома.       — Это разное, Рели.       — А вот и нет! — Аурелия сложила руки на груди.

***

      Люди лорда Эшфорда трудились всю ночь, чтобы к утру турнирное поле предстало в новом обличье. Барьеры, что разделяли ристалище для конных поединков, были убраны прочь, и теперь взгляду открывалось ровное пространство, тянущееся от одной трибуны до другой, — сплошная бурая полоса из грязи, вывороченной пластами дёрна и примятой травой, которой больше не суждено было подняться. Ночной туман, не успевший ещё рассеяться с первыми лучами солнца, стлался по земле белыми змейками, обвивая колышки ограды и копыта лошадей, что уже выводили на поле первых участников.       Эйрион тронул поводья, и его гнедой жеребец шагнул в эту белую мглу, осторожно переступая копытами по размокшей земле. Воздух был холоден и сыр, пробирал под толстую ткань камзола и сталь доспехов, заставляя кожу покрываться мелкими мурашками. Принц вдохнул поглубже, чувствуя, как лёгкие наполняются запахом мокрой листвы и конского навоза.       Он погладил жеребца по влажной шее, чувствуя, как под ладонью перекатываются тугие мышцы, и окинул взглядом павильон, что понемногу заполнялся народом. Лорды и дамы кутались в тёплые плащи, накинутые поверх парчи и шёлка, — утренний холод не щадил никого, заставляя зябко поводить плечами и прятать руки в муфты. Где-то наверху, под балдахином, мелькнуло бледное лицо лорда Эшфорда, хозяина этих земель, который, кажется, до сих пор не мог поверить, что всё происходящее — не дурной сон, а явь. Его дочь Гвин сидела рядом, а между ними — дядя Бейлор, который нервно крутил кольцо на пальце.       Простой народ тоже не заставил себя ждать. Вдоль деревянной изгороди, отделяющей поле от зрителей, уже стояло несколько сот человек — пекари, кожевники, конюхи и их жёны, торговки пирожками и мальчишки, успевшие залезть на деревья, росшие неподалёку. Все они ждали зрелища, крови и исхода суда, который боги должны были вынести сегодня на этом истоптанном поле.       Эйрион моргнул, прогоняя наваждение, и снова провёл ладонью по гриве жеребца. Конь всхрапнул, тряхнул головой, и принц ощутил, как он был нетерпелив — зверь чувствовал настроение всадника.       Слева от него, на тяжёлом боевом коне, замер Мейкар. Отец был мрачнее тучи, взгляд его метался по полю, выискивая угрозы, и пальцы, сжимающие поводья, побелели от напряжения. Он не смотрел на сына, да и не говорил ни с кем с самого утра. Только приказал троим королевским гвардейцам сесть в сёдла и сражаться за честь дома Таргариенов. И теперь белые плащи маячили чуть поодаль, трое молчаливых стражей в сияющих доспехах, готовых умереть за принцев, которых они, возможно, презирали не меньше, чем врагов.       Дейрон нашёлся справа.       Он сидел в седле, как мешок с дерьмом, криво, неуклюже, то и дело поправляя съезжающий шлем. Руки его, сжимающие поводья, дрожали так знатно, что Эйриону на миг показалось, будто брат вот-вот выронит те вместе с копьём. Он точно пил с самого утра, глушил свой страх вином, надеясь, что хмель придаст ему храбрости.       Эйрион усмехнулся одними уголками губ и отвернулся. Пусть пьёт и наливается этим своим дешёвым мужеством до краёв. Лишь слаще будет смотреть, как он вылетит из седла при первом же ударе.       Их было шестеро. Шестеро всадников в доспехах, с оружием наготове, и это число царапало Эйриона изнутри, не давая покоя. Семеро должно быть. Семеро против семерых, как велит старая андальская традиция, как требует божественная справедливость, которую они все здесь собрались призывать.       Эйрион знал, что он появится. Знал, потому что сам всё устроил, потому что золото и обещание титула творят с людьми удивительные вещи. Сир Стеффон Фоссовей, умеющий считать выгоду быстрее, чем любой счетовод в столице, еще несколько часов был на стороне Дункана, клялся в дружбе и поддержке, а сейчас, когда Эйрион пошептался с ним в тёмном углу, посулил земли и титул лорда, был готов выехать на ристалище, чтобы сразиться за него.       Оставалось только ждать.       Взгляд Эйриона скользнул по трибунам сам собой, без участия воли, повинуясь тому самому внутреннему компасу, который всегда находил её одну.       Аурелия сидела в третьем ряду, чуть левее центра, и была бледнее, чем тот самый туман, что стлался сейчас по полю. Казалось, из неё выкачали всю кровь до последней капли, оставив лишь прозрачную оболочку, которая вот-вот рассыплется от малейшего дуновения ветра.       Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд.       Её пальцы — эти тонкие, изящные пальцы, которые всего несколько часов назад касались его губ, его волос, его разбитой щеки, — сейчас нервно обдирали кожицу вокруг ногтей. Она травмировала себя, не замечая, уйдя целиком в тот ужас, что плескался в её глазах. Эйриону захотелось выхватить её ладони, прижать к губам, заставить остановиться, но между ними было поле, трибуны, сотни людей, и он мог только смотреть.       «Идиотка! Прекрати сейчас же!» — думал он.       Рядом с ней, по правую руку, сидел Герольд. Лицо её брата было напряжённым, но он держался ровно, разве что, его пальцы, сжимающие подлокотник кресла, выдавали состояние. Дальше, в первом ряду, застыл Дамон Ланнистер — Седой Лев смотрел на поле, и взгляд его был тяжёл.       Тибольта не было.       Эйрион отметил это отсутствие краем сознания, но не придал ему значения — мало ли где мог потеряться старший сын Ланнистеров утром перед битвой. Может, проспал, может, молился в септе, может, развлекался с какой-то девицей. Это не имело значения.       Он перевёл взгляд туда, где у противоположного края поля собирались его противники, и губы его, растянутые в лёгкой, почти ленивой улыбке, вдруг напряглись, сжались в тонкую линию.       Лионель Баратеон держал в руках свой дурацкий рогатый шлем, в котором он недавно щеголял на пиру, пугая дам и веселя простолюдинов. Здоровый, как и все Баратеоны, он возвышался над остальными, и в каждом его движении чувствовалась сила.       Рядом с ним, чуть поодаль, переминался с ноги на ногу Робин Раслинг. Одноглазый безумец — так его называли за глаза. Это прозвище прилипло к нему намертво после того, как он потерял свой глаз на одном из турниров. Эйрион помнил его и знал очень хорошо, на что он способен. Так же он знал, кто привёл его сюда — конечно же Эйгон, этот маленький хитрый ублюдок, который всегда умел находить нужных людей в нужное время.       Но не они заставили его напрячься. Не Баратеон с его рогами и не Раслинг с его безумием.       Золотой лев на алом поле.       Эйрион смотрел на этот щит и не верил своим глазам. Лев, вздыбленный в прыжке, с разинутой пастью и выпущенными когтями, — он видел его сотни раз на знамёнах, на доспехах, на плащах, но никогда ещё это изображение не заставляло его сердце биться быстрее от злости.       Тибольт Ланнистер сидел на коне так, словно родился в седле. Чёрный жеребец под ним перебирал ногами, роя копытами землю, и в каждом его движении чувствовалась та же агрессия, что и во всаднике. Доспехи Тибольта были алыми, с золотой инкрустацией по краям, и в редких лучах солнца они горели так ярко, что на них больно было смотреть. Шлем, притороченный к седлу, венчала золотая фигурка льва — маленькая, но отчётливо видная даже с такого расстояния.       Он разговаривал о чём-то с соседом, повернувшись к нему вполоборота, и в этом жесте чувствовалась лёгкая и расслабленная уверенность, которая бывает только у тех, кто не сомневается в своей победе.       Его сосед обернулся, и Эйрион узнал его мгновенно.       Кайден Хайтауэр. Младший сын старого лорда, вечный спутник Тибольта на всех турнирах и пирах. Они были неразлучны с детства, по рассказам Аурелии. Золотой лев и серебряная башня.       — Седьмое пекло, — выдохнул Эйрион сквозь зубы.       Тибольт будет драться за Дункана.       Тибольт, старший брат Аурелии, наследник Утёса Кастерли, один из лучших бойцов Западных земель, вышел на это поле против него! Против дракона!       Эйрион стиснул поводья так, что кожа на перчатках жалобно скрипнула. В голове проносились обрывки мыслей — о том, что Тибольт, возможно, знает, что случилось под дождем и сейчас просто защищает честь своего дома. Он не хотел думать о том, что молодой лев, вышел сюда из простой ненависти к нему.       В любом случае, это не имело значения, ведь уже случилось.       Эйрион поднял голову, снова впиваясь взглядом в трибуну, в то место, где сидела она.       Аурелия смотрела прямо на него.       Их взгляды встретились через всю ширину ристалища, и в её глазах не было ненависти и презрения, которое он привык видеть в них последние дни. Даже не было того ледяного высокомерия, которым она встречала его каждое появление.       Она смотрела на него с чистой, неприкрытой, выворачивающей все внутренности наизнанку тревогой, от которой у Эйриона внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то в пропасть.       Толпа за спиной загудела громче, и принц обернулся, вырывая себя из плена её взгляда с усилием, которое далось тяжелее, чем любой бой на его памяти. Он моргнул и сосредоточился на том, что происходило у края поля — там, где его собственная семёрка наконец обретала законченный вид.       Сир Стеффон Фоссовей выходил на поле неторопливо, с достоинством человека, который знает себе цену и не намерен никуда торопиться даже перед лицом самой смерти. На плаще, накинутом поверх стали доспехов, тускло поблёскивали яблоки Фоссовеев — три золотых плода на зелёном поле, выцветшие до неузнаваемости.       Эйрион удовлетворённо хмыкнул.       — Предатель! Ты продался драконьему отродью за золото!       Сир Стеффон открыл рот, пытаясь что-то ответить, но его оруженосец уже развернулся и зашагал прочь, туда, где у противоположного края поля собирались сторонники Дункана. Шёл он уверенно, не оглядываясь, и в каждом его шаге чувствовалась та отчаянная решимость, которая либо возносит человека на вершину славы, либо загоняет его в могилу. Эйрион склонялся ко второму.       Мальчишка, подойдя к Дункану, вдруг опустился на колени прямо в грязь, и склонил голову. Эйрион не слышал слов, но видел, как Дункан замер, как растерянно оглянулся на лорда Баратеона.       Посвящение. Прямо здесь, на этом поле, перед лицом смерти. Вот же идиоты.       Эйрион тронул поводья и направил коня вперёд, туда, где между двумя лагерями уже образовывалось свободное пространство — нейтральная полоса, на которой должны были решаться последние формальности перед началом бойни. Жеребец под ним ступал осторожно, но уверенно, и когда Эйрион остановился в десятке шагов от Дункана и его людей, он позволил себе улыбнуться.       — Сир Дункан, — произнёс он довольно, растягивая и смакуя слова. — У вас, как я вижу, только пять бойцов? — Он демонстративно пересчитал всадников за спиной межевого рыцаря, задерживая взгляд на каждом, чтобы никто не усомнился в его словах.       Дункан поднял на него честный, открытый взгляд, от которого Эйриона всегда тянуло блевать, и покачал головой.       — Шесть, Ваше Высочество, — ответил он спокойно. — Сир Лионель посвящает в рыцари Раймуна Фоссовея. Мы будем драться вшестером против вас семерых.       Эйрион приподнял бровь, изображая удивление, хотя внутри у него всё кипело от злости на этого выскочку Раймуна, который посмел нарушить его планы. Лорд Эшфорд, сидевший на трибуне рядом с Бейлором, вмешался почти сразу:       — Нет, сир, — голос лорда прозвучал устало. Он покачал головой, и седая борода его качнулась в такт движению. — Это не разрешается. Суд Семерых потому так и называется, что с каждой стороны должно выступить ровно по семь бойцов. Если вы не можете найти себе ещё одного рыцаря, вы должны признать себя виновным в совершённых вами преступлениях и положиться на милость судей.       Дункан замер. Эйрион видел, как напряглись его широкие плечи, как сжались кулаки на поводьях, как побелели костяшки. Межевой рыцарь смотрел на лорда Эшфорда, и в глазах его читалась отчаянная мольба, которую принц уже видел вчера — когда Дункан просил о суде поединком, надеясь на справедливость.       — Дайте мне ещё одну минуту, ваша милость, — попросил Дункан. — Одну минуту. Я найду.       Лорд Эшфорд поколебался мгновение, потом кивнул.       — Хорошо.       Эйрион закатил глаза. Одну минуту. Этот идиот всерьёз надеется, что за минуту кто-то из этих трусливых лордов, набившихся в павильон, рискнёт своей шкурой ради него? Ради безродного межевого рыцаря, о котором никто и не слышал до вчерашнего дня?       Он развернул коня и отъехал чуть в сторону, но взгляда с Дункана не сводил.       Любопытство — скверное чувство, но Эйрион никогда не умел с ним бороться. Ему хотелось видеть, как рушатся последние надежды этого человека, как гаснет свет в его глазах, когда он поймёт, что никто не будет сражаться за него.       Дункан медленно поехал вдоль изгороди.       Павильон, растянувшийся вдоль всего поля, был битком набит рыцарями — Эйрион видел их яркие плащи, блестящие доспехи, надменные лица, повёрнутые к полю. Лорды и наследники, прославленные бойцы и те, кто только мечтал о славе, — все они собрались здесь сегодня, чтобы стать свидетелями справедливости богов. И ни один из них не шелохнулся, когда Дункан приблизился к ограде.       — Господа, — голос межевого рыцаря разнёсся над полем. — Не помнит ли кто-нибудь из вас сира Арлана из Пеннитри? Я был его оруженосцем. Мы служили многим из вас. Мы ели за вашим столом и жили в ваших замках.       Эйрион усмехнулся, поглаживая коня по шее. Сир Арлан из Пеннитри. Он никогда не слышал этого имени. Никто здесь о нём не слышал. Какой-то мелкий рыцарь, таскавшийся по турнирам и подворотням в поисках подачки. И его бывший оруженосец теперь просит о помощи у тех, кто, возможно, даже не помнит, как звали их собственных предков.       Дункан остановил коня напротив Манфреда Дондарриона. Молодой лорд сидел на самом верху, рядом с какой-то дамой, и что-то оживлённо ей рассказывал, не глядя на поле.       — Сир Арлан получил рану на службе у лорда, вашего отца, — сказал Дункан, и в голосе его послышалась мольба.       Дондаррион даже не повернул головы. Он продолжал беседовать с дамой, улыбаясь ей так, словно ничего важнее в этот момент не существовало.       Эйрион хмыкнул, а Дункан поехал дальше.       — Сир Арлан был хорошим человеком, — голос его звучал всё так же ровно, но Эйрион, привыкший читать людей, как открытые книги, слышал в нём дрожь, которая предшествует пику отчаяния. — Он научил меня быть рыцарем. Эта наука касалась не только меча и копья, но и чести. Рыцарь должен защищать невинных, говорил он. Это самое я и сделал.       Он остановился напротив очередной группы рыцарей.       — Мне нужен ещё один рыцарь, чтобы сразиться за меня, — продолжал Дункан. — Один-единственный. Лорд Карон? Сванн?       Карон наклонился к соседу, шепнул что-то на ухо, и Сванн рассмеялся. Эйрион видел, как дёрнулось плечо межевого рыцаря, как он судорожно сглотнул и поехал дальше.       Теперь уже перед сиром Ото Бракеном — Бестией Бракеном, как его называли.       Дункан понизил голос, но Эйрион всё равно расслышал:       — Сир Ото, все знают, какой вы славный воин. Прошу вас, сразитесь за нас, во имя всех старых и новых богов. Ведь правда на моей стороне.       Бракен помолчал мгновение, потом снизошёл до ответа:       — Возможно. — Он дёрнул плечом. — Но это твоя забота, не моя. Я тебя не знаю, мальчик.       Эйрион не сдержал улыбки. Хорошо сказано. Коротко и ясно. Никто не будет умирать за того, кого не знает, за того, кто не может заплатить, за того, у кого за душой только честь и слова.       Дункан развернул коня и поехал обратно. Плечи его поникли, голова опустилась, и в каждой линии его огромного тела читалось такое разочарование, что даже Эйрион на мгновение почувствовал что-то похожее на… нет, не жалость.       Дункан остановил коня посреди поля, перед этими равнодушными лицами, перед сотнями глаз, смотрящих на него со всех сторон, и вдруг закричал:       — Неужели среди вас нет ни одного истинного рыцаря?       Тишина была ему ответом.       Эйрион рассмеялся, наслаждаясь каждым звуком собственного смеха, разрезающим эту гробовую тишину. Он поднял голову, глядя прямо на Дункана, и крикнул, перекрывая расстояние:       — Дракона посрамить нельзя! Видно, боги не на вашей стороне, сир рыцарь!       Он уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё, какую-нибудь колкость, которая добила бы этого идиота окончательно, но вдруг замер, потому что тишину нарушил другой голос.       — Я буду сражаться за сира Дункана!       Эйрион резко обернулся, впиваясь взглядом в раскрытые ворота, откуда донёсся этот звук, и сердце его пропустило удар.       Из тумана возник возник чёрный конь дяди Бейлора с чёрным всадником. Эйрион быстро взглянул на трибуну, чтобы убедиться, что дядя сидит рядом с лордом Эшфордом, а потом взглянул вновь на всадника.       — Пусть боги рассудят нас, — рыцарь поднял забрало, и Эйрион не мог отвести взгляда.       — Молодой принц… — Дункан протянул растерянно. — Боги милостивые…       — Меньше слов, сир. — Валарр опустил вновь забрало, когда все присутствующие разглядели его лицо. — Соберите своих.