Его дома ждёт ангел

Сегодня Ким Тэхёна не станет. И он в курсе этого приговора, ведь вынес его себе сам. Без истерик, сомнений или сожалений — просто сел и решился. Диагноз «пограничное расстройство личности», поставленный в тринадцать лет старым и злым психиатром местной клинической больницы, стал его проклятьем и клеймом. Из скромного, но до боли светлого ребёнка злые языки превратили его чуть ли не в монстра, чьё имя нельзя было называть без отвращения. Соседские бабушки, которые прежде считали его просто нелюдимым, вдруг стали коситься, неодобрительно цыкать вслед и называть «психом». Мамочки на детских площадках в округе, только завидев его, стали хватать детей и уводить подальше, что-то неодобрительным тоном шепча им на ухо. В школе тоже откуда-то прознали о болезни и лишний раз не упускали шанса надменно бросить колкую шутку в его сторону. Даже собственные родители отвернулись от него, не выдержав этой тяжести — иметь ребёнка-психопата. Их разочарование казалось Тэхёну особенно горьким, ещё более горьким, чем сам диагноз. Он понимал — родной дом перестал быть пристанищем. Вот и сейчас, будучи уже двадцатилетним, он сидит на полу старенького общежития, обступлённый тишиной, и смотрит на гладкий белый лист, лежащий рядом, — будущая предсмертная записка. Тэхён понятия не имеет, что в ней писать. Его жизнь была самой обыкновенной и скучной среди сотен тысяч таких же и состояла из расписания «дом — учёба — погулять с собакой — дом», поэтому предаваться ностальгии в своём прощальном письме было бы полной глупостью. Написать, кого винить в его смерти? Тоже не вариант — он не винил никого, так сложились обстоятельства. Стоило, разве что, попросить прощения за эту последнюю слабость. Да и то, у кого просить его, этого «прощения»? Он был совершенно один, в целом мире. Усталый взгляд невольно переместился на часы, висящие на стене, — единственную радость Тэхёна. Он купил их на свою первую зарплату и так невозможно ими гордился: винтажные, с римскими цифрами на циферблате, они напоминали ему о времени, когда он ещё что-то мог изменить. Возможно, если бы тогда хоть одна живая душа не отвернулась от него, не бросила одного, всё было бы по другому. Он бы с отличием закончил университет, стал талантливейшим и высокооплачиваемым адвокатом, как всегда хотела мама, купил себе домик у моря, скажем, где-нибудь в Малайзии, завёл смешного пуделя по кличке Тобби и, наконец, нашёл своего человека. Может, вечерами на балконе они бы тихонько курили одну пачку сигарет на двоих с ужасной надписью «smoking kills», клали друг для друга две ложки сахара в дешёвенький пакетированный чёрный чай, покупали билеты в кино, а затем бездумно забывали о них, оставляя месяцами пылиться в кармане кожанной куртки. Однако шли дни, один за другим числа календаря сменяли друг друга, но никая «живая душа», посланная, чтобы спасти Тэхёна, так и не появилась. «Да и не надо» — думалось парню. Значит, не судьба. Значит, кто-то свыше хотел видеть его конец таким — тихим и бессмысленным, сидящим на холодном полу общежития в смиренном ожидании смерти. Когда минутная стрелка на циферблате остановилась на двенадцати, а часовая на семи, Тэхён вдруг опустил голову и горько усмехнулся. Ему вспомнилась старая теория пифагорейцев, о которой он узнал ещё в средней школе на уроке истории. Иронично, что будучи воспитанным в жутко религиозной семье, он никогда не придавал ей особого значения, но зато сейчас, когда до окончания его жалкого существования оставалось всего несколько минут, она колом встала в голове и настойчиво отказывалась покидать её. По этой теории у числа семь было два начала: тройка, символизирующая, кажется, божественное совершеннство, он точно не помнил, и четвёрка — число мирового порядка. Всё вместе это означало что-то вроде «союза» Бога и человека, их духовное единение. Казалось бы — звучит красиво, и смыслом недурно... Да только ни в какое духовное единение и ни в какого Бога Тэхён уже не верил. Бог был нужен ему каждый день его вынужденной изоляции, был нужен, когда он со слезами на глазах стоял у иконы и шептал «Господь, Бог человеколюбивый и милосердный, долготерпеливый и многомилостивый и истинный» в отчаянной надежде на помощь, был нужен, когда Тэхёну было тринадцать, но никак не сейчас. Отец небесный так и не откликнулся на его мольбы. Ни одного, сука, раза. Поэтому Тэхён принял единственное верное для себя решение и, наконец, потянулся к ручке. Его пальцы предательски задрожали, однако мысль всё же собралась в одно решительное действие и он сделал первый штрих. «Если кто-то найдёт это письмо — значит, меня уже нет. Я не стал чудовищем, как многие меня называли, просто устал быть тем, кем меня сделали чужие взгляды. Мой диагноз стал моей тюрьмой, клеткой, которую я не смог ни сломать, ни покинуть.» Но чем дальше он писал, тем тяжелее становилось. Каждая буква, каждое слово и запятая казались недостаточными для того, чтобы хоть на долю передать всю боль и одиночество Тэхёна, которые тот копил годами. Мысли бешенно метались между между невозможностью найти выход и усталостью от постоянной боли. Всё это выматывало, опустошало и злило его, но он не мог упустить последнюю попытку объяснить миру своё отчаяние. «Я устал. Я не ищу жалости и не прошу о прощении. Я просто хочу, чтобы меня поняли — или хотя бы попытались понять. Это тяжело — жить внутри себя, когда не знаешь, кто ты и за что тебе это всё. Порой бывают ситуации, когда выхода действительно нет, и эта мысль — единственное для меня успокоение.» Тяжело вздохнув, парень вновь перевёл взгляд на часы — семь часов пятнадцать минут. «Надо бы поторопиться» — мельком пронеслось в голове. «Это всё. Надеюсь, мой уход изменит что-то, пусть даже самую малость. Люди, будьте внимательнее и добрее друг к другу. Никто не заслуживает чувствовать себя ненужным и непонятым» И вот, его рука поднимается в последний раз, чтобы подписать бумагу. «Навечно ваш Ким Тэ...» Вдруг Тэхён резко вскидывает голову, глаза расширяются от неожиданности, взгляд устремляется к выходу из комнаты, а сердце начинает колотится так, словно вот-вот сломает его грудную клетку — он отчётливо услышал стук в дверь. Затаив дыхание, парень прислушивается вновь. И правда, по ту сторону, в коридоре, кто-то настойчиво пытается попасть к нему в комнату. Липкое чувство страха расползается по всему телу Тэхёна. Он чувствует, как оно залезает в уши, в нос, и даже в рот, но ничего не может с этим сделать. «Какого чёрта, я же всё планировал, никто не должен был...» — истерика острым комом подступает к тэхёнову горлу, заставляя его судорожно сглотнуть. Всё же он не был готов к такому. Сил хватает только на то, чтобы быстро сунуть исписанный листок под подушку, покоящуюся на старой скрипучей кровати, и на ватных ногах медленно подойти к двери. Руки совсем не слушаются, но Тэхён, собрав всю волю в кулак, тянется к ручке. Он касается холодного металла и уже собирается открыть неожиданному «гостю», как что-то останавливает его. Зачем он это делает? Почему не может просто достать заранее приготовленное лезвие и завершить начатое? Почему поддаётся? Почему не может не открыть дверь? Не найдя ни одного здравого ответа на свои вопросы, он молча, не дыша, резко отворяет дверь почти на половину и устремляет взгляд в коридор. Перед ним, вздрогнув от неожиданного движения, стоит молодой парень, кажется, ровесник, с огромным рюкзаком за спиной. Его огромные глаза испуганно бегают по лицу Тэхёна, а щёки заметно алеют. Незнакомец лишь глупо трясёт головой и хлопает длинными ресницами до тех пор, пока Тэхён первым не прерывает тишину. — Чего тебе? — фраза прозвучала слишком раздражённо. — Я... — парень напротив заикается, — Извините, это же комната триста четыре? — С утра была триста четвёртая, не знаю, как сейчас, — сам не зная зачем, язвит Тэхён. Наверное, заведомо мстит за испорченную попытку самоубийства. — Тогда я не ошибся, — незнакомец смущённо улыбается и протягивает вперёд ладонь, на которой лежит ключ с выгравированным числом «304», — Я только заехал сюда, и комендант сказал, что теперь я буду жить в этой комнате. Видимо, вместе с вами. Тэхён шокированно охает, а его брови непроизвольно поднимаются вверх. Мало того, что у него буквально отобрали последний шанс распорядиться своей жизнью, как он хочет, так теперь ещё и выясняется, что он должен делить свою крохотную комнату с этим... Ребёнком?! Но ни сил, ни желания на возмущения у него сейчас нет, поэтому он просто слегка отходит в сторону, пропуская парня внутрь тёмного помещения. — Меня не предупреждали о тебе, — говорит правду Тэхён, прикрывая дверь за вошедшим. — Да? — брюнет останавливается посередине комнаты и удивлённо смотрит на него, — Наверное, ещё не успели, я ведь только приехал. — Наверное, — безразлично отвечает Ким. — Простите, — снова извиняется парень, — А как вас зовут? — Прекращай выкать, — раздражённо выдыхает Тэхён и медленно садится на свою кровать, устало потирая глаза, — Мы, кажется, ровесники, так что вежливость тут ни к чему. — Прости, — опять повторяет его новый сосед, но на этот раз исправляется, обращаясь на «ты», — И как всё-таки тебя зовут? — Ким Тэхён, — слегка поколебавшись с неохотой произносит он. Чего этот ребёнок к нему пристал? — Очень приятно! — глаза парнишки загораются неподдельным интересом, а на лице появляется улыбка. И как кажется Тэхёну, довольно приятная улыбка. — А тебя-то как звать? — уточняет из вежливости Ким. — Чон Чонгук, — громко, словно в армии, представляется он, — Но лучше просто Гук-и, мне так привычнее, — и опять эта глупая улыбка. Ну точно, совсем как ребёнок. Оставив последнюю фразу брюнета неотвеченной, Тэхён устало укладывает голову на подушку, под которой всё ещё покоится исписанный листок. Он вымотан, разочарован, озлоблен, и у него абсолютно нет сил, чтобы выполнять свои хоть какие-то человеческие функции. Однако фигура напротив чувствует себя совершенно иначе. Парень, только заехавший в комнату, уже абсолютно по-хозяйски разложил свои вещи стопками на полу, сделав и без того крохотное помещение, ещё крохотней, обустроил маленькую тумбочку у кровати какими-то баночками, кремами и скрабами, а сам уселся по-турецки на скрипучую кровать и что-то внимательно смотрел в ноутбуке, изредка посмеиваясь. Вопли и смех из чужого устройства немного отвлекали Тэхёна от навязчивых мыслей, заполнявших его голову всё больше с каждой минутой. В целом, его состояние сейчас оставляло желать лучшего — он чувствовал себя так, словно ему в грудную клетку засыпали битого стекла и заставили дышать. Ни больше, ни меньше. Он ворочался с боку на бок, его руки чесались от нервов, ему казалось, что вот-вот и кожа слезет с него, настолько было плохо. А главное, от этого было не уйти. Каждый день с тринадцати лет он злился, плакал, метался по дому в отчаянных попытках прекратить страдания, но выхода так и не нашёл. Стены общежития вдруг резко сузились, оставив ему катастрофически мало места, а к горлу вновь подступила липкая и мерзкая паника. Она медленно и жестоко перекрывала все дыхательные пути Тэхёна, заставляя отчаянно глотать кислород, который, как казалось парню, с каджой секундой уменьшался в геометрической прогрессии. Сердце колотилось так, словно готово было вот-вот выпрыгнуть из его груди, а внутри появилось хорошо знакомое ему жалкое чувство беспомощности и невозможности ничего контролировать, даже собственную, блять, жизнь. Однако вместе с ним пришло и другое, ранее не знакомое Тэхёну, чувство — отчаянное желание... Поговорить? Впервые в жизни он ощутил настолько стойкую потребность в человеческом голосе, в паре фраз, в простом и таком надоевшем «как дела». Прежде не испытывавший ничего подобного Тэхён был напуган. Трясущиеся руки уже нащупали листок под подушкой, намекая парню, что он мог бы прямо сейчас прекратить все свои страдания одним лишь движением лезвия по запястью, что, завершив начатое, он мог бы обрести свободу, что, поддавшись слабости, он мог бы избавить мир от ещё одной «обузы». Однако что-то нежное и светлое, как воспоминания из детства, вдруг проснулось в его душе и ласково окутало Тэхёна. Это «что-то» было пушистым, как мамины волосы, широким, как папины плечи, мягким, как шерсть его любимого и верного пса Джека. И оно было сильнее паники, сильнее записки, сильнее смерти. — Что ты там смотришь? — Ким ляпнул первое, что пришло в голову. Чонгук, явно не ожидавший вопроса, оторвался от ноутбука и радостно улыбнулся этой приятной улыбкой. Его большие и тёмные глаза-бусинки заблестели в неподдельном восторге, словно у ребёнка, которого попросили рассказать о любимой игрушке. — «В метре друг от друга», — брюнет заёрзал на кровати, из-за чего та противно заскрипела, — Слышал про этот фильм? Конечно, Тэхён слышал про него. Будучи затворником всё детство и юность, ему не оставалось ничего, кроме как сутками смотреть фильмы и сериалы под тёплым одеялом. А этот, над которым он ревел почти сутки, он точно не забудет. — Не слышал, — нагло врёт Ким. Зачем? Да сам не знает. — Ты серьёзно? — брови Чонгука ползут вверх, а рот открывается в удивлении, — Это же классика! — А про что он? — спрашивает Тэхён, играя искренний интерес. — Ой, сначала там показывают девочку, — начал было свой рассказ брюнет, но тут же его словно пронзила гениальная мысль, и он прервался, — А впрочем, зачем я рассказываю? Садись, посмотрим вместе. Чонгук немного подвинулся к краю кровати и тихонько похлопал по освободившемуся месту рядом с собой, приглашая Тэхёна присоединиться. «Как собаку» — подумал Ким и усмехнулся от никчёмости сравнения, но возражать не стал и медленно перебрался поближе к новому соседу. Всё лучше, чем задыхаться от собственных мыслей без единой возможности выбраться из этого кошмара. Когда они наконец уселись, прислонившись спинами к холодной общажной стене, брюнет нажал на пуск. На экране забегали люди, а комнату заполнили смех и болтовня, исходящие из ноутбука, параллельно смешивающиеся с такими же смехом и болтовнёй, исходящими уже от Чонгука. Он с детским восторгом следил за действием, разворачивающимся на экране, не упуская возможности прокомментировать каждый понравившийся момент. Под это глупое бормотание Тэхёну вдруг сделалось так спокойно и легко: невыносимый зуд ушёл с бледной кожи, дыхание и сердцебиение вернулись к своей постоянной норме, а чувство беспомощности сменилось на обычную человеческую усталость. Около полуночи Ким услышал тихое сопение под боком. Это Чонгук, так и не дождавшись конца фильма, крепко заснул с включённым ноутбуком на коленях, и теперь издавал эти смешные звуки. Его длинные черные ресницы всё ещё были немного мокрыми от слёз и то и дело подрагивали, отражая мягкий лунный свет, просачивающийся из окна. Фарфоровые, без единого изъяна щеки покоились на мягком плюшевом псе, которого брюнет предварительно взял, чтобы обнимать на самых грустных моментах, но так и не выпустил из рук. Тэхён готов был поклясться, что в ту ночь весь мир на миг сузился до комнаты, где безмятежно спал Чон Чонгук, а на небесах у ещё одного ангела выросли крылья.