Дело было в феврале

Сегодня ветрено, а с неба даже медленно спускаются редкие крохи-снежинки, мягко приземляясь на мантии учеников с вкраплениями четырёх разных цветов. Такими темпами поле для квиддича никогда не побелеет, и жалкое подобие зимы быстро смоется весенними ручьями и смехом, который посыплется трухой из бобов паффпода со всех башен замка. Сынмин одним глазом утыкается в книгу по зельеварению, кое-где испорченную каракулями предыдущего владельца, а другим следит за проходящей на поле тренировкой и снующими туда-сюда человечками на мётлах. Такое расходящееся косоглазие раньше наблюдалось у него всего лишь один раз в неделю, а теперь стало проявляться много чаще! И причина этому прямо сейчас гонится за слизеринцем, чтобы перехватить у того квоффл. Это просто невозможно! Сынмин уже, кажется, в действительности запатентовал себе определённое место на трибунах, чтобы приходить сюда заранее не только на свою тренировку раз в неделю. Гонилю он это объяснил тем, что знания на свежем воздухе усваиваются во сто крат лучше. Сказал ещё, что ему совсем-совсем тепло сидеть на холодных плитах, и зима в этом году ощущается, вообще-то, самым настоящим летом! Гониль, конечно же безоговорочно поверил, и в свободную минутку отдыха от углублённых занятий по травологии приносил ему на поле горячее какао, от которого зубы почти превращались в сахар и хрустели невидимым снегом. Садился рядом, чтобы набраться сил на обратный марафон до замка, и левым ухом слышал, как Сынмин не переворачивал страницу потрёпанной книжки запредельно долго. Это всё было странно с самого начала, но Гониль силён не только в травологии: с делами душевными он ознакомился даже лучше! Слава Мерлину, дальтоником он тоже не был и красную форму Гриффиндора на одном уж очень выделяющемся ученике наблюдал при каждом своём визите к Сынмину. А как не смотреть на Джисока? Кто может составить Сынмину здравую и логичную инструкцию в письменной форме по этому поводу? Пока что Джисок, кричащий и не останавливающийся ни на секунду, постоянно выкладывающийся на цифры, которые знакомы лишь основателям факультетов, кажется абсолютно очаровательным даже с всклоченными волосами. Сынмин думает, что не выдержал бы бешеного нрава Джисока на поле, если бы тренировался хоть сколько-нибудь больше на этом самом поле тоже. Ему очень хорошо просто наблюдать за тем, как Джисок с каждым днём становится всё ближе к тому, чтобы стать капитаном команды. Хотя даже сейчас он кажется моральным лидером, бессовестно пользуясь своим обаянием, какой-то природной притягательностью и, конечно же, блестящими навыками в игре, выкованными годами тренировок и усердием. Внутри что-то хлёстко бьётся о тонкие перегородки сердца, больно отдавая в уголки глаз. Видеть Джисока так далеко ощущается просто невыносимо, хотя между ними ничтожно маленькое расстояние, на самом деле. Одновременно и крупицы счастья по телу собираются во что-то драгоценное просто из-за возможности видеть. И либо он пришёл слишком рано, либо Гониль слишком изнежил его своим какао — ветер как-то противно забирается под мантию, прыгает резво по каждому волоску на голове и бессердечно выхватывает пар изо рта в свой длинный поток. Возможно, Сынмин просто по глупости перешёл на пятый курс и забыл мозги вместе с заботой о здоровье на четвёртом. Он наконец пытается вчитаться двумя глазами в чернильные заметки в книге, причём наполовину растёкшиеся, ёжится ещё больше от внезапного сквозняка и вжимает голову в плечи. — Послушай, ты так заболеешь, — Джисок бесшумно приземляется рядом и аккуратно выпускает метлу из рук. — Позволь-ка. Сынмин ошарашенно смотрит на то, как Джисок снимает с себя шарф и обматывает его вокруг голой шеи, на которую в такой ветер просто смотреть больно. Джисок сам не до конца понимает, что вытворяет. Что-то слишком долго копившееся, обвивающее щупальцами и душащее, словно ядовитая тентакула, вырывается наружу. Почему-то хочется сорвать шарфики со всех учеников, на свою беду оказавшихся на одном поле с ним, и всего Сынмина ими обвязать. Теплее и правда становится. Джисоку, на удивление, каким-то чудесным образом тоже. — Спасибо, — Сынмин моргает часто-часто и таращится куда-то в сторону. — Пожалуйста, — сияет улыбкой Джисок и берёт метлу одной правой. — Красный идёт тебе даже больше, чем жёлтый, кстати. Мама родная, это как понимать? По мнению одной половины студентов, у Сынмина шок, по мнению другой — Джисок сам не в состоянии дальше тренироваться из-за широченной улыбки, которая ослепляет сокомандников и оставляет следы жжёного сахара в каждой третьей частичке воздуха. Сынмин не пропускает ни одной смешанной любительской тренировки, и сегодняшний день не станет исключением! Даже если он выйдет на поле в шарфе Гриффиндора, даже если пальцы дрожат не столько из-за погоды, сколько из-за разверзающейся маленькой бури между складками век. Сынмин хочет вернуть шарф Джисоку сразу после тренировки. Джисок говорит, что не может заставить Сынмина идти до замка по такому ветру, поэтому вызывается его проводить. Прямо до гостиной Хаффлпаффа. Этот жулик-шестикурсник ставит условия и даже не надеется на отказ! Этого самого отказа, конечно же, и не следует. И получается даже, что нужно благодарить несносный ветер и Гониля, который просто на стенку спальни лезет после того, как видит своего друга в красном шарфе на входе в их гостиную. Да ещё и рядом с самым крутым игроком в квиддич! — Как твои успехи с согревающим зельем? — вопрос обрушивается на голову Джисока так же внезапно, как шуршание перьев совы с утра от очередной тайной поклонницы. Сынмин помнит про совместное занятие! Джисок внутренней надежды не так явно подаёт, но очень-очень хочет думать, что Сынмин вспоминает об их совместном эксперименте над котлом с такой же тёплой улыбкой на лице, разрывающей дёсна. Тогда Джисок почти взорвал аудиторию, и тогда же Сынмин спас его от наказания, сравнимого с масштабом целых двух вселенных — сортировки книг в библиотеке! — Что делать с бадьяном: размять или нарезать? Неправильный ответ на этот вопрос может оставить тебя без бровей, — Джисок мечтательно запрокидывает голову и в точности повторяет, казалось бы, сто лет назад брошенную Сынмином фразу. Настолько редко они видятся, настолько волшебной ощущается каждая новая встреча, что Джисоку думается, будто он живёт на этой планете уже несколько тысяч лет. Сынмин засматривается на выпирающий кадык и почему-то загадывает желание про себя. Совсем ничтожное и пресловутое, но как же тянет в груди от того, что хочется снова оказаться в паре с Джисоком на любом занятии и корректировать его резкие движения своими тихими подсказками. А сказать вслух это запредельно глухое желание костлявый язык просто отказывается. — Спасибо, благодаря тебе у меня всё начало получаться, — продолжает Джисок и режет ухмылкой совсем не больно. Другие ученики проходят мимо, в одном ухе слышится далёкий шум перемещающихся лестниц (благодаря Сынмину Джисок теперь знает, что их всего сорок две), в другом — стук маленького сердца, до краёв наполненного тоской и молчаливой грустью. — Я рад, — Сынмин снимает с себя шарф и медленно протягивает его владельцу. — Тогда пока? Джисок забирает своё, и Сынмин с каждой секундой будто становится всё дальше, хоть и стоит на месте, прикладывая ладонь к шее. До него всё равно не дотянуться. — До скорого, — кивает Джисок и хочет закрыть уши от звука удаляющихся от него шагов. Невыносимо. Он не сдвигается ни на миллиметр, смотря то на бочки, то на свой еле тёплый шарф. Как-то тяжело внутри становится. Что-то непонятное, совершенно измождённое и крайне безобидное там мечется и не может найти себе пристанище. Угол, в который можно было бы уткнуться и чувствовать тепло, которое надолго сохраняется после разговоров, похожих на одиночные вспышки на ночном небе. Дни, захваченные занятиями и кислым чувством, летят быстрее, чем самая лучшая и модифицированная метла. Мимолётный взгляд, пойманный в коридорах, поглощается целиком и полностью, погружается в банку к остальным и маринуется не меньше шести далёких улыбок. Смешивается с лавровым листом из бесконечной приязни и идеальными шариками перца, которые перестают горчить, если пройти и соприкоснуться плечами. В таком угорелом для сердца темпе утро межфакультетского матча сваливается на многострадальную голову очень нескладно, но Джисок волнуется не столько из-за того, что этот день должен показать всем, что он уже готов стать капитаном команды, что пришло время нового лидера, совсем нет. Он до жути переживает из-за того, что не сможет найти в толпе на трибунах одного студента и передать ему что-то, что покоится у него во внутреннем кармане мантии. Метла ложится в руки как никогда уместно, с лица не сходит ухмылка, и у Джисока нет ни малейшего повода беспокоиться об исходе матча. Слишком много сил было приложено для того, чтобы вытоптать тропинку прямиком к победе Гриффиндора. Он не спеша прореживает себе дорогу сквозь крошечный слой снега и приближается к стадиону раньше всех. В черепушку прямиком из морских впадин закрадывается мысль, заставляющая Джисока грезить о том, как было бы здорово во время игры поймать взгляд Сынмина. Какой он будет? Да и будет ли вообще? Восхищённый или беспокойный? Может быть, влюблённый? Хотя Джисок запрещает себе и мельком размышлять об этом, но какой же сладкой становится эта ниточка мысли под гнётом замков. Народ начинает потихонечку подтягиваться на трибуны, когда Джисок наворачивает двадцатый с хвостиком круг по полю с особой аккуратностью, чтобы не повредить драгоценность в кармашке. Он воротит головой чуть ли не на сто восемьдесят градусов, всматриваясь в лица с разными взглядами, и бухтит себе под нос ровно до того момента, когда получается напороться на макушку светлее солнца. Естественно, он сразу же меняет свой вектор, и, конечно же, зрачки прыгают по глазницам вразнобой от счастья. Сынмин ему несмело машет рукой и удивляется уже не так сильно, когда Джисок опять оказывается рядом и обдаёт своим запахом. — Наконец-то я тебя нашёл. Слова мягко приземляются на плечи Сынмина одновременно с тем, как Джисок сам приседает перед ним и лезет внутрь своей мантии. Достаёт маленький бутылёк одной рукой, а второй берёт ладонь Сынмина в свою. Вкладывает в неё стекляшку с этикеткой, на которой красуется собственный почерк, и ужасно внимательно начинает смотреть в каждую клеточку милой физиономии напротив, чуть не подпирая голову рукой и не шмыгая носом от удовольствия. — Твоя улыбка всё равно согревает лучше, — Сынмин шёпотом читает надпись, начиная безбожно краснеть, и сразу же переводит взгляд на Джисока, прикрывая разинутый от волнения и смущения рот. Кое-кто победоносно улыбается и еле находит оставленную в одиночестве метлу позади, выпрямляется и упирает одну руку в бок, горделиво выпячивая подбородок вверх. — Теперь видишь? У меня получилось его состряпать, — балуется и любуется, игриво играет и смотрит-смотрит. — Не бойся и пей, я его проверил на своих соседях по комнате. Сынмин крепко держит флакончик с зельем в руках и почему-то хочет расплакаться от счастья, но тут же спохватывается и встаёт со своего места, чтобы не смотреть на Джисока то сверху, то снизу. — Спасибо! И лёгкой победы тебе! Брови Джисока резво подскакивают вверх, и он ещё секунду пялится на Сынмина, запоминая цвет его глаз в тысячный раз, а потом улыбается так широко, что почти раскалывает щёки. Мир не крошится, пролетающие над головами студентов птицы не падают плашмя на белую землю, башни замка не скашиваются. Тогда чего же он боялся подходить к будоражащему сердце Сынмину раньше? И пока он отдаляется от него и летит прямиком к капитану, который тоже пришёл раньше остальных, в виски отдаёт только одна мысль. Сынмин не сомневается в нём ни на мгновение. — У лучшего в мире загонщика, как я погляжу, настрой сегодня отличный? — Чонсу-капитан-ловец мягко и совсем по-отечески похлопывает Джисока по плечу, тепло улыбаясь под звук стремительно заполняющихся трибун и готовясь произнести воодушевляющую речь для команды. Он это всегда делает так превосходно, что даже частички воздуха заряжаются уверенностью и жаждой выигрыша. Концентрация повышается, взгляд сосредотачивается на поле. Игроки постепенно наполняют место битвы. Метле уже надоедает просто покоиться в руке, и Джисок чувствует, что ей хочется даже больше него взмыть в воздух. Команды на взводе. Какому факультету сегодня надо дать взбучку, разницы совершенно никакой нет. Гриффиндор закончит игру в свою пользу. Наверное, быть настолько уверенным — это своего рода преступление, и Джисок сегодня готов быть самым безжалостным преступником. Чонсу эмоциональной скороговоркой выпаливает речь, которую для такого знаменательного дня заучил наизусть, и вытирает слёзы в уголках глаз. Воздух снова сотрясается и готовится беспощадно тормозить Слизерин и скрестись к нему навстречу, не давая разогнаться. Джисок мажет взглядом по Сынмину, занимая свою позицию. Джуён натирает свой шлем вратаря, насупливается до невозможного смешно и подмигивает Чонсу. Минхо слева, Минхо справа и Мёнхо впереди — охотники с созвучными именами готовы напасть прямо сейчас. На Хёнджуна без слёз не взглянешь: вторая позиция загонщика занята трясущимся от страха мальчуганом, который может своими стучащими зубами разгрызть метлу пополам. Сынмин верит в него, но не надеется, вспоминая себя на первых матчах. Неидеальных совсем и, честно говоря, провальных. Через два моргания звук свистка гремит на всю округу и разжигает в сердцах игроков синее пламя. Ноги отрываются от земли, поле становится живым организмом, полным энергии, и Джисок, словно скользя, оценивает тактику соперников и с головой погружается в игру. Со стороны он выглядит очень настороженным, чётким и аккуратным, но внутри у него — пожар, с каждой секундой грозящийся разрастись с такой силой, что дым повалит из ушей. Хочется кричать во весь голос, толкаться, громко вздыхать и лететь вниз головой! Эмоции хотят выскочить наружу, вырвать с собой клок волос и хлестать по лицам кого ни попадя. Палочка вибрирует не по-доброму. Гриффиндор вырывается далеко вперёд, но снитч ещё не пойман. Джисок смотрит на Чонсу в перерыве достаточно долго для того, чтобы понять, как сильно на него давит что-то из глубин нутра. Сверкающий взгляд подбадривает сокомандников и загадывает на будущее, что солёные слёзы слизеринцев в их подвале сегодня смешаются с пресной водой из озера, но Джисок слишком давно знает своего капитана. — Что бы ни случилось, снитч будет у тебя в руках, — Джисок сжимает пальцами плечи Чонсу и смотрит на него прямо и строго. — Я всё для этого сделаю. Обещаю. Мастерство Джисока в квиддиче очевидно, в своевременной и искренней поддержке — ещё очевиднее. Чонсу благодарит одной упавшей ресничкой и рваным выдохом. Снова оказываясь на поле, Джисок хочет втереть грязный снег в уставшие лица слизеринцев. Он отбивает бладжеры, летящие в него метеоритным дождём, и постоянно следит за капитаном. Снитч выныривает из самой неожиданной и из-за этого ещё более дурацкой норы. Мгновение тратится на стыковку взглядов. Чонсу ставит в приоритет золотой шар, ускользающий от него со скоростью света. Джисок его подвести не может ни при каких обстоятельствах, но два бладжера, бессовестно запущенные одновременно в двух ведущих игроков, ставят Джисока в единственно верное положение. Контролировать всю ситуацию на поле становится критически тяжело, обхватить всего лишь двумя зыркающими туда-сюда глазами своих и чужих не представляется возможным. Это решающий момент, который определит исход игры. Бладжер, направленный в свою сторону, он отбивает с остервенением и заряжает его прямо в противную морду отправителя. Второй бладжер летит прямо в спину Чонсу, который тянется рукой за снитчем и безоговорочно доверяет лучшему загонщику в мире. Джисок провалится под землю от позора, если не оправдает свою роль в команде. Он ускоряется до предела, сжимая мокрой от пота ладонью подругу-метлу, змейкой летит между мелькающими бладжерами и хочет отбить тот, что может навредить Чонсу, который всеми фибрами души и каждой мурашкой на теле жаждет победы для своей команды. Бита хочет выскользнуть из рук и не может удобно лечь между пальцами. Джисок почти вклинивается между исчезающим вдалеке капитаном и бладжером, от которого пахнет угрозой, который звучит ехидством, который играется нотами опасности и запугивания вместо фа и соль. Времени выравнивать курс метлы нет и не будет, и палочка сейчас должна очень пригодиться. Нужно всего лишь затормозить, удобно перехватить биту и ударить по бладжеру. Вынутая старуха из акации потрескивает, но из-за шума трибун Джисок не слышит её брыкания. — Арресто Моментум! Стресс. Скорость. Напряжение. Риск. Магия вырывается слишком резко. Неуравновешенная и непредсказуемая палочка непослушно вибрирует в руке и будто сопротивляется. Всегда мощная и нестабильная, она не может сдержать выброс энергии и полосует ладонь резкой болью. Джисок вскрикивает, метла дёргается и кренится. Нет времени думать, надо спасти капитана! На полной скорости он вытягивает руку, чтобы остановить бладжер, и чувствует новый разряд боли. Кости в предплечье переворачиваются вверх дном и танцуют на цыпочках. Он отбивает. Отбивает! Заклинание сорвалось, но внутренний стержень в Джисоке не может сломать никакое происшествие. Ударная волна от столкновения уводит метлу в занос, пальцы непроизвольно сжимают палочку, которая перестаёт подчиняться своему хозяину и выносит ему приговор. Она раскалывается от перегрузки и ослепляет Джисока яркой вспышкой света. На ней теперь пролегает тонкая линия раскола, но Джисок уже не видит этого. Он не чувствует, что бита всё-таки выпадает из руки, что метла начинает стремительно терять высоту и почти роняет его. Он не ощущает и подхвативших его рук. Он не успевает заметить и то, как Чонсу цепко хватает снитч, заканчивая игру победой Гриффиндора. Не слышит восторженных возгласов толпы на трибунах и мёртвой тишины после того, как носилки мягко отрываются от земли и плывут к замку. Он, потерявший сознание от боли, не может наблюдать результат своего героического безрассудства. И он бы грохнулся в обморок ещё раз, если бы увидел застывшего в страхе Сынмина и почти треснувшую пустую склянку из-под зелья в его руках. Обескураженного и испуганного, словно первокурсника с Запретном лесу. И как же хорошо, что Гониль оказывается рядом и заставляет Сынмина опереться на себя, уводя его с поля. Затормозить, перехватить биту, ударить по бладжеру. Всё ради победы, даже если план не сработает. Даже если дважды. Джисок доказывает превосходство, и превосходит он не просто Слизерин. Он прыгает выше собственной головы. Мёнхо после происшествия находит в последней кабинке уборной не Хёнджуна, а дрожащий комок из слёз и соплей, который полосует себя чувством вины. Мёнхо присаживается на корточки и впитывает всем телом всплеск отягчающих чувств. Не помог, не среагировал, не ускорился и ещё шестнадцать «не» повисает в воздухе, пока Хёнджун пытается закутать панику в пуховые одеяла. Мёнхо в ответ дробит кости в языке и раскатывает его, рассказывая на правах ветерана истории и похуже. Треплет Хёнджуна по отросшим волосам и напоминает, сколько именно бладжеров он не поймал зубами благодаря тому, кто сейчас хнычет перед ним. Джисок обрекает отдельную палату в лазарете на всхлипы и перебойные слёзы, стекающие по щекам то одного Минхо, то другого. В его глаза, будто специально прикрытые от яркого дневного света, с величайшим сожалением взирает Чонсу каждый раз, когда приходит навестить. Обязательный атрибут в эти жалкие и драматичные секундочки — тёплые руки Джуёна. Они успокаивают напряжённые плечи капитана и блуждают по его сгорбленной спине. На тумбочке возле кровати скапливаются открытки с добрыми четверостишиями, и буквы в них ужасно похожи на те, что обычно красуются на пергаментах Хёнджуна. Два дня отключки Джисока становятся больно схожими с вечностью, а частые посещения больничного крыла командой по квиддичу чуть ли не с венками цветов почти превращают его в могильник. В первый день Сынмин не может найти в своей голове уголок облегчения и наворачивает круги по коридорам, заходит из одного класса в другой и за каждым поворотом видит неестественный свет, напоминающий роковую вспышку магии. Перед самым отбоем он рвёт на себе волосы и просто не представляет, в каком состоянии находится Джисок. Он ловит каждую колонну и бессильно облокачивается на холодный камень, сгорая всё быстрее от захлёстывающих чувств, которые набрасываются на него тёмно-синими волнами. Одна из таких колонн почему-то оказывается соединена со стеной, и просачивается сквозь неё не мертвецкий холод, а что-то чуточку тёплое. В непрекращающемся ужасе и непосильной тоске Сынмин стекает по ней и застывает в приглушённом свете прекрасной статуей, на которую бы точно засмотрелся Джисок. Всё ли с ним в порядке? Сынмин видел травмы, но никогда не представлял лицо Джисока, искажающееся от них. Колонна будто чувствует переживания поджавшего к себе колени Сынмина и легонько тормошит его своими загребающими лапами. Разряд протискивается под кожу и проходит по телу. Сынмин оживает и оборачивается на конструкцию, смутно подающую признаки странной жизни, а боковым зрением всё ещё видит фосфоресцирующий свет. При пристальном взгляде на колонну она принимает очертания двери. Сынмин выпучивает глаза на самый её центр. Подозрительно знакомый узор виднеется всё чётче. Вверх, вниз, в правый бок, Против юга ободок. Косую в левый край веди И узри то, что внутри. Засевшее в голове четверостишие из книги по зельеварению набатом звенит в ушах и колышет кончики волос. Обрывочный узор, бессовестно спрятанный под пятнами чернил, теперь вырисовывается во всей своей красоте. Кривые буквы на жёлтых страницах, притаившихся в спальне, начинают обретать смысл. Крыло же вместе с целым этажом перестают быть узнаваемыми. Сынмин чувствует одновременно чуждый и притягательный сгусток энергии совсем близко и обнажает палочку. Он тихо проговаривает зачарованные слова, уже ведёт деревянным остриём ободок выпуклой частью к югу и срывается на жалобное завывание, когда нарастающее свечение узора мигом рассеивается. Расшатанные нервы натягиваются до предела и почти лопаются мыльными пузырями, когда ободок поворачивается пузом к северу. Сынмин прикладывает к груди свою палочку из грушевого дерева, делая глубокий вдох, чувствует её поддержку, надёжный отклик и немножко успокаивается. Неповоротливый щёлк. Серые плиты раздвигаются невпопад и растворяются в подкрадывающейся темноте. Пыль забивается в ноздри, и Сынмин неслышно чихает в рукав целых два с половиной раза. — Люмос, — едва слышный шёпот призывает искорку света с мягким сиянием. Не время для ярких лучей и громких шагов. Крошечная комнатка очерчивается ветхими полками, покосившимися канделябрами, сломанными перьями под ногами, разноцветными склянками на треногих стульях. Засохшие лужи чернил, разбросанные по стенам, склеивают старые трещины и зашивают вековые порезы. Что-то ходит восьмёрками в пустых сундуках и иногда жалобно смеётся. Сынмин лишь прикладывается ухом к одному такому грязному и раздутому от влаги сундуку-бегемоту, но раскрыть его челюсти боится очень взросло, не по-детски вовсе! Сквозняк из малютки-окошка пробегает по щиколоткам, тонкая полоска лунного света призывает увидеть песчинки волшебства, выставляя напоказ их нежный танец и падая в бездну чего-то аккуратно сложенного и мерцающего. Сынмин прищуривается и переставляет тяжелеющие с каждой секундой ноги в сторону куска, будто вырванного из катакомб. Руки непроизвольно тянутся к ткани, похожей на жидкий туман. Она совсем тонкая и лёгкая, а ощущения такие, будто в этом материале сошлись свет и тень, оживив его. Сынмин полностью расправляет находку одной рукой и сжимает её в пальцах. Похожее на плащ изделие словно вспоминает, что ему положено быть невидимым, и растворяется. Зажатая в тисках палочка чуть не врезается в ткань и почти целует её, и свет от неё проходит сквозь плащ, не оставляя тени. Движения Сынмина замедляются, дыхание и стук сердца — тоже. Он не верит своим глазам, пока восторг со страхом смешиваются в груди. По спине — резвое стадо мурашек, по пальцам — струящаяся прозрачность. Осознание бросается в темечко глизнями и флоббер-червями: плащ-невидимка в его руках. Сынмин в эту же самую секунду понимает, как хочет его использовать, накидывает плащ на себя и выходит из заброшенной комнаты с правой ноги. Пыльная каморка исчезает быстро и бесследно. Мысль из шести букв прокладывает путь к больничному крылу, в котором Сынмин должен найти одну иголочку в насыпи сена, и тогда по его венам разольётся либо чувство облегчения, либо ещё больше артерий будет заражено тревогой. Имя иголки — Джисок. Луне надоедает лежать на полу, и она лезет на стены. Страшная и непредсказуемая темнота расступается перед её холодным светом. Ноги кажутся тросточками, которые обтягивает сахарная вата, но при такой миссии усталость пока задерживается, намереваясь дорваться до Сынмина чуть позже. Нос, занятый короткими вдохами и выдохами, чует запах лечебных трав. Глаза бегают в поиске безопасного и безлюдного прохода, сжатые кулаки начинают неметь, лёгкая тошнота подступает к горлу. Сынмин на пике напряжения. В лазарете отблески света вязкие и совсем не страшные. Аккуратно пробираясь между редкими занятыми койками в главном зале и не замечая в уже спящих лицах ни единой черты, от которой смещаются внутренности, Сынмин рискует каждым хрящиком и боится лишний раз шелохнуться. Он доходит до последней кровати в ряду и чувствует, как палочка вытягивается в сторону, будто хочет выпрыгнуть из ладони и повести за собой хвостиком. Дверь, на которую зыркает Сынмин, слабо подсвечивается и умоляюще приглашает войти в одну из отдельных палат. Джисок лежит с закрытыми глазами, держа перебинтованную руку на животе. В тусклом свете она блестит золотом. Сынмин подозревает, что найденная иголочка ещё не приходила в сознание, но она хотя бы мирно спит и постепенно исцеляется после своего подвига. Не исключено даже, что и в потерянном виде сознание Джисока бунтует и норовит взорваться фейерверком из-за того, что ему не хватило совсем капельку времени, чтобы осознать победу и отправиться в непредвиденное странствие. Груз с души валится на пол, Сынмин вместе с ним. Он медленно подползает к койке Джисока и смотрит на его неподвижное лицо. Бледное и очень красивое. Он проводит ладонью по чуть-чуть запутавшимся волосам, совсем не касаясь их. Не трогает одеяло, но поправляет его так, чтобы Джисоку было ещё теплее. На минутку становится легче, и глаза Сынмина угрожают закрыться и пробудиться только поздним утром. Хочется ткнуться головой где-нибудь рядом и невидимой тенью упасть в забытье, разделив его с Джисоком напополам. Сынмин роняет слёзы на белую простынь, не решаясь сдвинуться ни на шаг. Под рёбрами что-то тяжёлое перетягивает все венки и всё-таки обвивает внутренности болезненным желанием привнести хоть капельку смеха в эту комнату и всего лишь четвертинку улыбки со своего лица запечатать на лбу Джисока. Сынмин тратит все запасы сил на путь до спальни после осуществления своего тлеющего желания наполовину. Маленькая частичка его оторванной души остаётся в виде отпечатка губ над бровями Джисока, прикрытая прядями не расчёсанных волос. Гониль волнуется и до самой полуночи не может спокойно смотреть на пустую и аккуратно застеленную постель друга, пока Сынмин не предстаёт перед ним в совершенно убитом виде, держа что-то за пазухой и не выговаривая ни слова в окружении нескольких свечей, заботливо подпаленных Гонилем. Отголоски Сынмина, а не он сам, доходят до спальни за ручку с темнотой и кряхтением мыслей-думалок на обратной стороне глазниц. Он бухается на кровать после нескольких мгновений ковыряний в бездне своего личного пространства и отворачивается к стенке. — Спокойной ночи, — из другого конца космоса глухо слышится голос Гониля. Интонация непонятная: то ли обиделся, то ли ещё больше разнервничался. Сынмин стойко молчит вовсе не из-за того, что мнит себя величественной фигурой. На входе в уши стоят стражники, которые отбивают все поступающие звуковые сигналы из внешнего мира. В голове крутится мошка, которая непрестанно жужжит и заставляет думать только о Джисоке и лишь о нём одном. Сынмину нестерпимо хочется, чтобы он скорее выздоровел, и вместе со склеивающимися глазами частички пазла соединяются в единую картину-план по обеспечению и закреплению безопасного положения Джисока. На утро второго дня Сынмин выпутывается из одеяла и видит по соседству только прыгающих солнечных зайчиков по всей комнате. Все ушли на занятия, а в нос бьёт знакомый запах какао в кружке, которое повёрнуто ручкой к кровати Сынмина. Рядом лежит записка с крупноватыми словами: «Я скажу преподавателям, что тебе чуть-чуть нездоровится, отдохни до обеда». От шеи до самого живота становится склизко и стыдно за своё недружественное поведение. Перед таким бесконечно светлым другом! Как же абсурдно! Кажется, сегодня он собирается осознанно пропустить уроки в первый раз в своей жизни. Допивая вкусное какао, Сынмин окончательно в этом убеждается и начинает собираться. Накопленные галлеоны разрывают тряпичный мешочек своим количеством, и его он захватывает с собой в первую очередь. Собранные по всем уголкам кнаты летят в ладонь и слаженно падают в карман. Его, конечно же, накажут, если он не явится на занятия вообще. Гонилю достанется тоже, и Сынмин готов взвалить только на себя эти неблагоприятные последствия. А пока плащ-невидимка ложится на его плечи, скрывая и кожаную сумку для учебников, в которую волшебная ткань очень удобно помещается. В коридорах чувствуется большая оживлённость в канун Дня святого Валентина. Кучки учеников, разбросанные тут и там, держат в руках открытки в виде сердец разных цветов и бегают глазами по многочисленным лицам, загадочно улыбаясь. Ящики для рассылки валентинок почти до отвала напичканы красными, розовыми и малиновыми бумажками во всех их оттенках. Сынмин почему-то уверен, что половина из них точно предназначена Джисоку. Он почти выплёвывает лёгкие, пока рысцой добегает до Хогсмида и глотает холодный воздух. Всё естество не перестаёт травить тоска, когда Сынмин повсюду видит магазины, украшенные розовыми лентами, и гирлянды-сердечки на главной площади, которые наверняка красиво сверкают вечером. Успеет ли Джисок увидеть эту красоту? Сперва он держит путь до «Сладкого королевства», иногда боязливо проверяя уложенную мантию в сумке. Он покупает Гонилю кексы-котлы, чтобы чуточку его задобрить, а ещё просит красиво уложить шоколадных лягушек в коробку. Сынмин колеблется, когда ему предлагают поместить их в упаковку в виде сердца, и всё-таки соглашается, потупляя взгляд и перемешивая тревогу со смущением. Атмосфера на улице просто потрясающая. Искорки обожания и беспрепятственной симпатии разлетаются во все стороны и отскакивают от вывесок, каменных стен и расширяющихся зрачков. Магазин Оливандера встаёт на пути закономерной и последней точкой маршрута. Сынмин глубоко вздыхает и цепляется за ручку двери, как за последнюю надежду. Палочки, словно живые существа, выстраиваются перед ним и выплясывают только им известные пируэты. Сынмин присматривается к каждой и почти теряет счёт времени. Берёт в руки, прислушивается и сопоставляет характеристики: подойдёт ли эта Джисоку? И правда ли Сынмин так хорошо его знает, чтобы понять, какой вариант будет лучше, чем треснувшая палочка из акации? Сынмин помнит, что она была старой, и Джисок вскользь поговаривал о том, что её давно пора заменить, но чем? Взгляд блуждает по полкам, пока не останавливается на палочке тёплого древесного оттенка с сердцевиной из драконьего сердца. Кедровая. Сынмин зачарованно перебирает её между пальцев и сосредотачивается на своих ощущениях, вспоминая Джисока. Благородное и редкое дерево совсем незаметно вибрирует в руках. Сильная и уверенная магия будто пробуждается от мелькающих картинок в голове и уже всё понимает, готовясь стать чьей-то защитой. Сынмину кажется, что эта палочка, подходящая харизматичным лидерам и не выбирающая слабовольных, создана для Джисока от начала до конца. Она теплеет в ладони Сынмина, окончательно убеждает его в своей стабильности и надёжности и очень просит чуть ли не сию минуту отнести её к человеку, который наполнен решимостью и внутренней энергией. Он и не смеет противоречить, опустошая мешочек с галлеонами, а потом ещё быстрее несётся прямиком в замок. Забежать в комнату, разложить всё на свои места и показательно уместить на серёдку кровати Гониля его любимые сладости получается удивительно скоро, и Сынмин даже успевает влететь в класс трансфигурации до того, как урок заканчивается. Приходится пристыженно опустить голову, когда староста с укором на него смотрит и делает прилюдное замечание. Слава свету, на этом всё и заканчивается! Сынмин подлетает к Гонилю и так сильно сжимает его в объятиях, что у знатока травологии смешно выпучиваются глаза. Он извиняется сто и один раз, тараторит что-то невпопад и улыбается необъятно. Ошпаренный словесным градом Гониль облегчённо выдыхает, видя друга в добром здравии, но всё же чуть-чуть удивляется такому электрическому запалу во всей фигуре Сынмина. Они ответственно выдвигаются на последнее занятие, а когда возвращаются в спальню, Сынмин рассказывает всё то, что с ним произошло после матча. Раскрывает карты, иногда замолкая и не на шутку печалясь. Гониль то давится, то закрывает рот руками, то сочувствующе кладёт руку на плечо Сынмина. Если бы во время исповеди друга он ел кексы-котелки, то точно бы подавился и выжил бы с очень маленькой вероятностью. Но употреблять пищу во время такого серьёзного разговора неприлично, между прочим! И как хорошо, что Гониль очень воспитанный и прилежный молодой человек. — И чего же ты ждёшь? — Гониль задаёт исчерпывающий вопрос, на который даже не пытается получить ответ. Если не половина, то четверть боли Сынмина впиталась в него точно, и даже представить страшно, насколько шатко и уязвимо состояние друга прямо сейчас. Ради кого Сынмин так рисковал раньше? И рисковал ли он вообще когда-нибудь? Когда Сынмин скрывается в предвечерних сумерках, Гониль остаётся в одиночестве. Над его головой сгущается туча мыслей, из которой выстреливает большая и яркая молния с единственно верным ответом, который подтверждает все ранние доводы. Теперь всё становится прозрачнее воды. И снова бесшумное скольжение и незаметные шаги по стремительно пустеющим коридорам, которые теряют весь шарм украшений без тех, кто мог бы ими любоваться; въедающийся в поры специфичный запах лазарета и смирно лежащие на дне сумки подарки. Сынмин почти выдаёт своё присутствие, но вовремя закрывает рот рукой, когда видит, как медсестра выпроваживает из палаты Джисока толпу гриффиндорцев, которые явно не хотят уходить. Сынмин притихает, различает в них знакомые лица и понимает, что именно этот состав представлял Гриффиндор на матче. Они громким шёпотом просят их не выгонять, умоляют сделать для них исключение и пытаются, вытягивая шеи, последний на сегодня раз заглянуть через приоткрытую дверь к своему загонщику. — Поздно уже! Завтра придёте! — машет руками медсестра, окончательно закрывая дверь. Шесть голов синхронно сникают и грустно вздыхают, прекращая бесполезные попытки проникновения к Джисоку. Сынмин смотрит на них с заинтересованным сожалением и провожает взглядом удаляющиеся спины, пока они совсем не скрываются из поля зрения. Он выжидает момента, когда медсестра перестаёт мельтешить перед дверью в отдельную палату и уходит в другой конец зала. Сынмин медленно и беззвучно проворачивает заветную дверную ручку, осматриваясь по сторонам и наконец ныряя в уже знакомое помещение. Пара глаз приковывается ко всё ещё спящему Джисоку. Кажется, сегодня он выглядит свежее и красивее, а волосы кем-то расчёсаны. Сынмин подкрадывается ближе и садится на самый краешек кровати не всем весом, чтобы не потревожить пациента. Он поправляет чуть сдвинутую подушку, замечает на тумбочке прибавившееся количество открыток и умиляется. Наверное, у игроков команды по квиддичу добрые и совсем не стальные сердца. Он тихо достаёт из своей сумки коробочку-сердечко и футляр с кедровой палочкой внутри, аккуратно укладывая свои гостинцы на тумбочке и не тревожа стопочку бумажек. Привстаёт и отходит назад, чтобы оценить нестандартный натюрморт издалека, и чувствует, что чего-то не хватает. Виток мысли закручивается в целую спираль. Сынмин достаёт из бездонной сумки крохотный свиток пергамента, плотно закупоренные чернила и перо, раскладываясь прямо на холодном полу. Приноравливается к неудобному положению и старается выводить буквы как можно симпатичнее, и спустя добрый десяток минут, которые превращаются в два с учётом задумчивых перерывов, письмецо ложится на коробочку с конфетами, словно одеяло, и сладко причмокивает. Сынмин, не вставая с колен, опирается одним локтём на кончик кровати, а другую руку кладёт на здоровое предплечье Джисока, чуть поглаживая и всё равно боясь навредить. Вот бы сейчас услышать голос, затаённый в памяти, и увидеть играющий взгляд, обращённый на себя. Сынмин плаксиво всхлипывает и укладывает голову на свободную руку, продолжая держать другую на тёплой коже Джисока полтора световых года, кажется. Больничная койка становится временным, но необходимым пристанищем. Она принимает в свои ватные пучины все тревоги и волнения, даря взамен безмятежное спокойствие и умиротворение. Случайный взгляд в окно ловит луну, взошедшую на самую вершину неба. Полночь вступает в свои права, приказывает звёздам водить хороводы и настойчиво велит всем засыпать, ставя условия. — С Днём всех влюблённых, — Сынмин говорит это непреодолимой вселенной и в особенности Джисоку, со стороны которого еле слышится размеренное и мягкое дыхание. Оно наполняет уши и по пути в гостиную Хаффлпафа. «Если ты не очнёшься в Валентинов день, то этот праздник станет моим нелюбимым. Я часто тебя навещаю и хочу, чтобы ты скорее встал на ноги, поэтому угощайся конфетами: они должны поднять настроение. Я скучаю и надеюсь вот-вот увидеть, как прекрасно новая палочка будет выглядеть в твоих руках, ведь она создана для тебя. И пока ты не занял центральное место в команде, просто знай, что моё сердце было выточено для тебя. Оно бьётся для тебя, ждёт только тебя, и самый его центр уже занят тобой. Пожалуйста, прими подарки и мои чувства так же безоговорочно, как я принимаю твои.

Тот, кому красный идёт больше, чем жёлтый».

Ранним утром Джисок разлепляет глаза и сразу же их щурит, морщась от света догорающих свечей и кряхтя. Лежит, ворочает головой туда-сюда, оглядываясь, и старательно вспоминает всё позабытое. Стонет от наваждений в голове и силится размять три целых конечности, чтобы приподняться и наброситься на горку интересностей, приземлившихся на тумбу. Взгляд сразу нацеливается на яркую розовую коробочку в форме сердца, которая выглядывает из-под листа пергамента. Внутри — шоколадные лягушки! Джисок чувствует урчание в животе и сразу закидывает одну в свою молотилку, пережёвывает медленно и кукурузится от удовольствия, случайно поднимая больную руку слишком высоко и шипя от из-за расплывающейся по ней боли. Он приходит в себя и загребает все маленькие открытки с пергаментом с собой на кровать, усаживаясь поудобнее и принимаясь вчитываться в них с огромным усилием в рассветном мраке. Давит умильную улыбку и всё время опускает брови, подлетающие в космос от радости и благодарности. В последнюю очередь Джисок крутит в пальцах что-то очень отличающееся по форме от маленьких открыток. Он совсем осторожно начинает вчитываться в красивый почерк, притягивая колени к груди. Дочитывает и не верит своим глазам, поэтому начинает изучать каждую букву во второй раз. А потом в третий и четвёртый. После n-ого круга слёзы непроизвольно стекают по щекам и звонко падают сквозь койку, добираются до пыльных подвалов и смешиваются с потоками подземных вод. Джисок поднимает тяжёлую и гудящую голову к притаившемуся футляру. Дрожащие руки тянутся к притихшему подарку и открывают его крышку, быстро ловя падающую челюсть и вставляя её обратно. Палочка переливается блеском и почти сама перебегает в ладонь Джисока, приятно грея и просвечивая в жилках от накапливающегося света. Он чувствует энергию, исходящую от рукоятки до самого её кончика. Кедр обволакивает безопасной силой и будто создаёт защитный барьер вокруг нового хозяина, полностью ему отдаваясь и позволяя себя рассматривать со всех сторон. Джисок громко и прерывисто дышит, осматривая разбросанные по койке частички присутствия важных людей. Сердце скулит и просится вырваться наружу. В тесноте оно просто не может выдержать шквала хрупких эмоций, которые разбиваются вдребезги от счастья и возносятся к небу. Об оставшиеся осколки порезаться невозможно — они мягче перьев и слаще груды сладостей из Хогсмида. По телу прокатывается что-то, что вкуснее сливочного пива в тысячу раз. Слёзы неустанно выкатываются из глаз, и Джисока всего разрывает на лоскуты в тошнотворном одиночестве. Когда же эта треклятая рука заживёт? Когда он сможет увидеть ухмылки друзей и посмеяться вместе с ними? Когда он не одёрнет себя, а по на-настоящему прикоснётся к Сынмину и возьмёт его за руку? Когда его выпустят отсюда: из этой холодной, скучной и пропитывающейся тоской клетки? Джисок бьёт несчастную подушку по макушке и хрипит от уныния. Изнурённый, он без особого перфекционизма сваливает всё на тумбу и откидывается на обиженный пуховый квадрат. Хочется вылезти наружу через окно и босиком броситься на свободу, не обращать внимание на боль в руке и кричать во всё горло самые странные слова в мире. Как только первый луч зимнего солнца забирается в кровать Джисока, медсестра тихо заходит в палату, чтобы поменять ему волшебные бинты, и широко распахивает глаза, видя его нахмуренное выражение лица и позу важного гуся. — Какое сегодня число? — прокашливаясь, спрашивает горемычный пациент и наблюдает, как старушка начинает хлопотать над ним с радостными охами и ахами. — Четырнадцатое! — восклицает она и поправляет всё вокруг Джисока, стремительно удаляясь за лечебными штуковинами через минуту. Джисок вымученно улыбается и прикрывает глаза. Значит, он не испортил праздник Сынмину. Остаётся только ждать прихода друзей, о которых подоспевшая медсестра рассказывает с игривой и шероховатой добротой. После того, как они навестят своего драгоценного загонщика и присядут ему на мозги, Джуён громко прочирикает в коридорах о том, что Джисок очнулся, и залезет каждому в рот с этой новостью. Тогда Сынмин точно придёт как можно раньше. А сейчас только взрослое предвкушение и детская надежда сидят по разные стороны койки Джисока, раздражая и совсем не поддерживая! Скучать вообще — дело донельзя искусное, и скучать профессионально может не каждый. Джисок в этом вопросе — совершенный мастер, и переплюнуть его может разве что Сынмин.