Склеп доверия

Космический корабль «Скелд» бороздил безмолвную, бархатную пустоту, а внутри его металлических стен, кипела своя, маленькая и хрупкая жизнь. Экипаж, изможденный и нервный, пытался поддерживать видимость порядка, выполняя рутинные задания: очищали фильтры O2, проверяли перепутанную проводку в электричестве, таскали в контейнерах образцы из лаборатории. Шлемы скафандров были убраны, потому что внутри корабля дышалось тяжелым, но пригодным воздухом, отдававшим металлом и старым потом. Центром, вокруг которого незримо вращался весь этот микромир, был Кирюха. Молодой человек с тихим, чуть низким голосом и большими, доверчивыми, цвета расплавленного шоколада глазами, который скрывал один, тщательно оберегаемый секрет, он был девушкой. Все, от капитана до техника, знали его как «парня», и Кирюха не спешил раскрывать правду, боясь сломать хрупкое равновесие этой жестяной банки. Он болтал без умолку, тонкими и быстрыми речами пытаясь заполнить гнетущую тишину неловкими шутками и рассказами о заданиях, никогда не отказывал в помощи и свято, наивно верил, что все проблемы, даже самые страшные, можно решить словами. – Опять этот чёртов дренаж в нижнем двигателе засорился, – Ворчал он, протискиваясь мимо Политика в узком коридоре. Его локти цеплялись за выступы, а скафандр скрипел. – Пойду прочищу, а то опять аварийку выдаст. – Будь осторожнее там, – Спокойно, почти машинально отозвалась Политик, не отрывая аналитических глаз от планшета с мигающей картой корабля. – Там плохой обзор и скользко. Долго не задерживайся. Рядом с Кирюхой, вечно крутился Бледт, которого все за глаза звали Блевотиной. Он не обижался, а наоборот, носил это прозвище как знак отличия и даже откликался на него с какой-то похабной гордостью. – Кирюх, не тупи! – Орал он сиплым, пробитым голосом, когда тот, задумавшись, чуть не врезался лбом в выступ аварийного шлюза. – Глаза-то раскрой, блять! Ты у меня один, где я такого же болвана, честного до идиотизма, найду? – Его забота была грубой, почти агрессивной, как удар по плечу. Он мог толкнуть так, что тот едва удерживался на ногах, обозвать «аутистом» или «забывчивой рыбкой», но всегда, словно по зову инстинкта, оказывался рядом, когда Кирюха копался в хитросплетениях техники. И в его маленьких, глубоко посаженных глазах, когда он смотрел на него исподлобья, таилась нездоровая, жадная искра одержимости. В это время «Скелд» гудел, вибрировал, как огромный металлический зверь с больными внутренностями. Закончив возиться в нижнем двигателе, Кирюха пошел в отсек электропроводки, сняв перчатки, длинными, тонкими пальцами ковырялся в панели с разноцветными проводами. Его волосы, темные и мягкие, были хаотично разбросаны по лбу, а на лице, бледном от искусственного света, застыло вечное выражение легкой озабоченности и сосредоточенности. – Ну вот, опять эти провода окислились и позеленели, – Его голос, звонкий и быстрый, заполнял тесное, пропитанное тихим жужжанием пространство. – Кто тут, интересно, кислотой баловался? Или это просто брак? Я же говорил на старте, нужно было тщательнее проверять! Рядом, прислонившись к шкафчикам, стоял Бледт. Он расстегнул свой потертый скафандр по пояс, обнажив мягкую, белую, потную футболку. И смотрел на Кирюху не отрываясь, взгляд его был тяжелым, физически ощутимым, будто он водил ладонью по его спине. – Заткнись уже, Кирюша, – Сказал он беззлобно, но с привычной, режущей хамской интонацией. – Ты как попугай долбишь один и тот же бред. Окислились и хуй с ними. Выбей просто искру посильнее. – Да ты что, это же опасно! – Кирюха резко обернулся, его щеки под грязью побледнели. – Может замыкание быть на весь модуль, а потом пожар! Ты понимаешь, что будет, если пожар начнется в замкнутом пространстве!? – Сгорим нахуй, веселенько так, – Бледт усмехнулся, обнажив неровные зубы, подошел ближе, нарушив личное пространство, и легонько, но ощутимо толкнул его плечом в холодную стенку. – Зато быстро и без мороки. А лучше иди-ка сюда, поможешь мне с заданием в хранилище. Руки у тебя хоть маленькие, но проворные. Это был его странный, извращенный флирт, такие как очередные приказы, похабные намеки, скрытые под матерщиной, и постоянный физический контакт на грани грубости. Кирюха, смущенно хмыкнув, покраснев до корней волос, подчинился, избегая встречаться с ним глазами. В вентиляционную решетку снизу, с тихим скрежетом, заглянула Полина. Её милое, почти кукольное лицо, улыбалось, но глаза, серые и острые, бегло, за секунду, оценили обстановку. – Опять наш Блевотина Кирюхе нервы треплет? – Голос у неё был мягким, но с отчетливым металлическим оттенком где-то в глубине. – Брось это дело, больной. Кирюх, в реакторе температура скачет, проверь датчики, когда освободишься. И… – Она сделала едва заметную паузу. – Будь осторожнее. Слышала странные, скрежещущие звуки в нижних трюмах. Будто что-то волокут. – Чего пугаешь-то? – Бледт нахмурился, его брови, густые и темные, сошлись. – Иди, Полинка, в своей канализации ковыряйся. Нечего тут страшилки рассказывать. Полина скользнула взглядом с напряженного Бледта на смущенного, будто пойманного на чем-то, Кирюху, улыбка её стала чуть печальной. Их, эту странную пару, часто сопровождала Полина. Миловидная девушка с каштановыми волосами, которая с ироничной, вечно играющей на губах улыбкой наблюдала за выходками Бледта. – Блевотина, перестань его гнать, – Говорила она, закатывая глаза к потолку, усыпанному трубами. – Он же у нас хрупкий, и так усердно старается на благо корабля. – А ты за него горой, да? Наш ангел-хранитель? – Огрызался Бледт, выдыхая струю теплого, пахнущего дешевым кофе воздуха. – Ну конечно, наша святая Полина всем помогает и улыбается.  Полина не спорила. Она просто была рядом, молча подавая отвертку, помогая удержать панель, тихо подсказывая последовательность действий. Но её глаза, острые и невероятно наблюдательные, постоянно, будто сканеры, скользили по окружающим, фиксируя микровыражения, жесты, вздохи. Она бесшумно исчезла в глубине вентиляции. Она никому не доверяла. Вообще никому. Антиподом этой троицы был Л, угрюмый парень с вечно сжатыми челюстями, который ходил по кораблю тяжелой, грузной походкой, словно искал, к чему бы придраться, на чем сорвать накопившуюся желчь. – Чего уставился, а? – Цедил он сквозь зубы, сталкиваясь в тесном медицинском отсеке с Максом, который вечно клевал носом от усталости. – Задания делать не пробовал, мешок с костями? Или мозгов не хватает, чтобы не спать на ходу? – Отстань, Л, ради всего святого, – Макс только отмахивался, его глаза были красными и влажными. – Я всю смену на генераторе пахал, балансировку делал. Ты знаешь, что это такое? – Ну да. Видел я, как ты там «пахал». Сопли пускал в потолок и считал ворон. – Л повернулся к нему спиной, демонстративно, с грохотом перекладывая инструменты. Л ненавидел всех поголовно, но особенную, ледяную и концентрированную ненависть он питал к Политику. Девушке с холодным, безэмоциональным, аналитическим умом, которая де-факто управляла экипажем, оперируя фактами и логикой. – Собрание через пять в столовой, – Объявляла она, появляясь в дверях, и голос ее, тихий, ровный и не допускающий возражений, нависал над всеми. — У нас нарастающая проблема с подачей кислорода в жилой модуль. Нужно проверить оба фильтра. Л обычно фыркал, громко и презрительно, и отворачивался к стенке, будто её слова были физически неприятны. – Опять будем в кружочек вставать и петь кумбайю, разбирая, кто на кого не так посмотрел? Пока вы тут тряпки будете лить, кто-то уже тихо и незаметно сдохнет от нехватки воздуха. Или того хуже. А виноватых, как всегда, не окажется. – Конструктивные предложения есть, Л? – Политик смотрела на него не моргая, её взгляд был пустым. – Есть. Заткнуться и работать, а не играть в демократию и детективов. Потому что каждый сам за себя.  В это время Макс, отряхнувшись от Л, уже дошел до поста охраны и начал выполнять задание, а Кисуня, маленькая и юркая, возилась у блока камер, прильнув к мониторам. – Слушай, Кисунь, – Говорил Макс, пытаясь вернуть себе веселое, энергичное настроение. – Давай пари, что я эти провода подключу быстрее тебя!  – Отстань, дурак, не мешай, – Ворчала Кисуня, не отрывая пристальных глаз от монитора, где прыгали картинки с камер. — Я тут вижу… Стоп! О! Бледт и Кирюха в электропроводке. И Полина прыгает по вентиляции. Подозрительно как-то…  – Всем тут всё подозрительно, – Громко зевнул Сталкер, молчавший до этого в углу, закутанный в потертый плащ. — Я пойду посплю в столовке. Разбудите, когда начнется что-то по-настоящему интересное. Например, когда пожрать дадут. И также, на фоне, метались пара-тройка других членов экипажа, чьи имена и лица терялись в серой, ежедневной рутине выживания. Первое убийство случилось в медотсеке. Нашла его Алексия, которая наконец-то заговорила, ворвавшись в столовую с глазами, полными немого, животного ужаса. Она не кричала, а хрипела, задыхаясь. – Там… в медицине… труп. На полу… всё в крови. Экипаж сбежался, толкаясь в узком коридоре. В тесном, стерильном помещении на холодном железном полу лежал один из учёных, его глаза, широко открытые, смотрели в потолок, а горло было распорото одним точным движением, обнажив нечто багровое и мокрое. Кисуня, увидев это, забилась в истерике, судорожно всхлипывая. Макс побледнел как полотно, его руки задрожали. Кирюхе стало дурно, он прислонился к косяку, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Вот блять, – Прошептал Бледт, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. – Ну, началось, суки.  Полина молча, осматривала окружение, не подходя близко к телу, её глаза выхватывали каждую деталь, такие как положение тела, брызги на шкафчиках, следы на полу. – Что, нравится картинка? – Л фыркнул, но в его голосе не было торжества, только глубокая, едкая горечь. – Я же говорил, что у нас тут скоро шашлык устроят. Первое собрание было хаотичным, полным перебиваний и истерик. – Я никого не видела возле медотсека! — Почти кричала Кисуня, обхватив себя за плечи. – Я смотрела по камерам в сторону навигации! Там чисто было! – А я после охраны сразу пошел в нижний мотор, по заданию! — Сказал Макс, голос его дрожал. — Меня видел Кирюха, мы пересеклись! – Д-да, мы с Бледтом видели его, когда уходили из электрощита, – Кирюха, мелко дрожа, кивал, глядя в пол. – Он выполнял задание. Я точно видел. – Значит, его алиби подтверждается, — Заключила Политик, её пальцы быстро стучали по планшету. — Кто был в непосредственной близости от медотсека в последние пятнадцать минут? Гробовое молчание, нарушаемое только гудением вентиляции. – Я проходил мимо, — Неожиданно, хрипло сказал Л. — Шел на склад. Но я ни черта не слышал. Двери были закрыты. – Удобно, – Бросил Бледт, сверкнув на него глазами. – Проходил мимо, а труп внутри уже остывает. Очень вовремя. – А ты где был, говнорыло? – Взвился Л, делая шаг вперед. – Прилип к Кирюхе, как банный лист к жопе? Может, это ты его и прикончил, чтобы наедине со своим «любовником» остаться? Чтоб не мешал? – Да я тебя сам щас прикончу, ублюдок, прямо здесь! – Тише! – Голос Политика, резкий и ледяной, разрезал гам. – Бездоказательные обвинения ни к чему не приведут, кроме новой драки. Проведём голосование. Кто считает, что предатель Л? Поднялось несколько нерешительных рук, в том числе дрожащая рука Кисуни и рука Макса. Но большинство, включая Кирюху и Полину, воздержались. Бледт, скрипя зубами, тоже не поднял руку. – Недостаточно голосов. Идем дальше. Задания никто не отменял. Будьте предельно внимательны и держитесь группами. После собрания, когда все расходились, Политик мягко, но настойчиво остановила Кирюху, положив ладонь ему на предплечье. – Послушай меня. Ты слишком открыт и доверчив. Это опасно. Держись ближе к Полине, она кажется… стабильной. – Она сделала едва заметную паузу. – Также будь осторожнее с Бледтом. Его поведение и агрессивная опека... вызывают подозрения. Кирюха только растерянно кивнул, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя ком в горле. Тем временем, напряжение между Политиком и Л достигло точки кипения. Застав его одного в полутемной оружейной, где пахло маслом и сталью, она тихо подошла, её шаги не издавали звука. – Л, нам нужно поговорить. Начистоту. – Взволнованно отозвалась Политик. – Отвали от меня. Мне не до твоих психологических игр.  – Я знаю, что ты не убивал того парня в медотсеке. По временным меткам у тебя не было возможности. Ты был на другом конце коридора. Л медленно, словно робот, обернулся. Его глаза, обычно полные злобы, сейчас сверкали ею особенно ярко, но в глубине, на самом дне, плескалось что-то ещё. Боль? Отчаяние? – О, как мило с твоей стороны. Большая сестричка следит за мной. Не просто же так ты ко мне подошла, интересно, что творится в твоей холодной башке? Ты что, думаешь, я полный придурок и не вижу, как ты всех расставляешь по полочкам? – Я вижу, что ты неглуп. И что твоя злость на всех не просто так. Почему? Что тебя гложет? – Потому что вы все сплошное, слепое, блеющее стадо! – Вырвалось у него, голос сорвался на шепот, полный ненависти. – Вы верите в эти ваши правила, в задания, в эту хрупкую карточную идиллию. А мир, вся вселенная, устроена проще и он в миллион раз жестокий. А ты... ты пытаешься всех контролировать, всех загнать в свои схемы. Меня в том числе. Это бесит до тошноты. – Он резко, чуть не сбив её с ног, повернулся и зашагал прочь, его фигура растворилась в тени. Политик смотрела ему вслед. Холодный аналитик в ней не понимал эту иррациональную, всепоглощающую ярость, но что-то женское, глубоко запрятанное под броней логики, на мгновение дрогнуло. Была в этой ненависти какая-то одержимость, почти болезненная, искалеченная печаль. Но здесь и сейчас не было места для рассуждений и психоанализа. Интересное началось, когда тело Макса нашли в отсеке фильтров. Чистый и глубокий, точный порез по горлу. Кровь застыла темным, почти черным рубином на шершавом железном полу, образовав липкую лужу. Паника на этот раз была тихой. Собрание в столовой напоминало сходку загнанных в угол, готовых в любой момент броситься друг на друга зверей. – Итак, структурируем, – Начала Политик, её голос, как скальпель, резал тяжелую тишину. — Макс отправился на задание по проверке фильтров. Последний, кто его видел живым и зафиксирован на камерах, была Кисуня. В коридоре возле склада.  – Да! Да! И с ним… вроде был Л! – Кисуня, нервно теребя прядь волос, выпаливала слова скороговоркой. – Они о чем-то разговаривали, я видела по камере у входа в склад! Потом Л ушел в сторону навигации, а Макс пошел дальше, в щиты! Все взгляды, тяжелые и подозрительные, устремились на Л. Тот сидел, развалившись на стуле, с циничной, кривой усмешкой на тонких губах. – О, блять, ну вот опять я в главной роли, – Протянул он с театральной усталостью. – Да, говорил. Предупреждал тупорылого Макса, что одному по темным углам шляться опасно. Что тут убийца ходит. Он, как обычно, послал меня нахуй, сказал, чтобы я свою паранойю лечил. Потом я ушел. Что дальше, судьи? – А о чем конкретно вы говорили? – Спросила Политик, её пальцы замерли над планшетом, суставы побелели. – Обсуждали, какая здесь на корабле отвратительная, как помои, еда и какие ужасные, говняные условия жизни, – Огрызнулся Л, глядя ей прямо в глаза. – Устраивает детализация? Или ещё вопросы из серии «какого цвета были его носки»? – Классно врёшь, уебок. Глаза не бегают. Я б почти поверил, если бы не знал тебя. – Бледт хмыкнул, потирая подбородок. – Молчи, Блевотина, – Л даже не удостоил его взглядом. — Твоя роль тут пугать Кирюху похабными шуточками и нести хуйню. К делу не лезь, не твоего ума. – Может… может, это всё же несчастный случай? – Тихо, почти неслышно, вмешался Кирюха. – Может, он поскользнулся на масляной луже, упал, ударился об острый край панели? Такое же бывает… На него посмотрели с жалостью, раздражением и усталостью. Полина, сидевшая рядом, тихо, так что никто не видел, положила свою маленькую, холодную руку ему на запястье, словно пытаясь удержать. – Нет, Кирюх, – Отозвалась она так же тихо, но четко. – Порез… он слишком чистый и ровный. Это сделано умелой рукой. Случайность так не может сделать. – Я могу подтвердить часть картины, – Холодно, отчеканивая каждое слово, сказала Политик. – После разговора с Максом, Л отправился не прямо в навигацию, как показывает основная камера. Он сделал крюк через складской модуль. Там слепая зона. Но ровно тридцать секунд моего трекера, который я ставила наугад на него сегодня утром, поймали его сигнал там. В тупиковом отсеке, где ничего нет, кроме старых ящиков. В комнате повисла гробовая, давящая тишина. Л не дрогнул, лишь его веко слегка дернулось. – Склад. Да. Забыл там пачку жвачки с утра. Хотел пожевать, пока вашу совещательную рожу слушаю. Преступление века, блять. Засекли. Но семя сомнения было посеяно глубоко. Оно уже давало корни. Сталкера, который не мог ничем, кроме своих слов, подтвердить своё местоположение во время второго убийства, обвинили первым. Его молча, без сопротивления, потащили к шлюзу. Его безропотность и отрешенность стали последним гвоздем в гроб. Когда тяжелая дверь шлюза захлопнулась с глухим, окончательным стуком, Кирюхе, стоявшему в стороне, показалось, что температура на корабле упала ещё на несколько градусов, и холод проник прямо в кожу. После казни Сталкера корабль погрузился в густую, почти осязаемую паранойю. Задания выполнялись с оглядкой, в напряженном молчании, группами по двое. Но Бледт, всегда умудрялся остаться с Кирюхой наедине, оттесняя других грубостью или просто наглостью. Однажды, после долгой и изнурительной починки кислородной системы в нижнем отсеке, где было душно, жарко и пахло гарью, Бледт внезапно схватил Кирюху за запястье, обхватив его так плотно, что тому стало больно, и потащил за собой в боковой коридор. – Куда? Бледт, отпусти, ты мне руку сломаешь! – В медотсек. Идиота кусок. Там по-моему сканер сломался и пищит. Поможешь починить, раз у тебя руки умелые. Бледт заманил Кирюху в медотсек под предлогом помочь с «сломавшимся» сканером. Там было тихо, стерильно и пахло антисептиком, перебивающим сладковатый запах крови, который, казалось, уже въелся в стены. Бледт запер дверь программным кодом с панели, раздался щелчок блокировки. Кирюха потянулся к сканеру, но Бледт перехватил его руку, не отпуская, потянул к себе. – Слушай, Кирюх, – Его голос внезапно потерял привычную грубую окраску и стал низким, хрипловатым, настойчивым. – Тут пиздец творится, и он только начинается. Мне... мне чертовски страшно за тебя. – За меня? – Кирюха удивленно поднял глаза, пытаясь вырвать руку. – Да, блять, за тебя! Ты как ребенок несмышленый, всем веришь, на всех смотришь этими своими честными глазами. А тут... – Он шагнул ближе, сокращая расстояние до нуля. – Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Понял? Не хочу. – Что... что тебе от меня надо? – Голос Кирюхи дрогнул, в горле пересохло. – Тебя, – Просто, без обвиняков, сказал Бледт. Его привычная грубость вдруг сменилась чем-то более плотным, тяжелым и насущным. – Надоело уже ходить кругами. Все равно помрем тут все, наверное. Хочется хоть перед концом... Бледт вдруг поцеловал его. Их первый поцелуй был грубым, требовательным, больше похожим на атаку со стороны Бледта. Он прижал Кирюху к холодной стенке, его губы были жесткими, а движения нетерпеливыми. Кирюха, оглушенный неожиданностью, этим странным, жестоким вниманием, и собственной податливостью, не сопротивлялся, лишь издал тихий, беспомощный звук. Потом была узкая койка в медотсеке. Его руки, сильные, с мозолистыми пальцами, грубо срывали застежки скафандра Кирюхи, не оставляя ни времени, ни пространства для отказа и мыслей. Бледт был резок, почти болезненно точен в своих действиях, не оставляя места нежности, а только жажде обладания, смешанной с потребностью доминировать. Это был акт утверждения власти, смешанный с животным желанием и странной, болезненной зависимостью от этого болтливого, наивного человека. Он шептал на ухо матерные, похабные слова, смешанные с какими-то обрывистыми, почти нежными фразами, которые тут же тонули в грубости. – Ты мой, понял? Только мой. Никому не отдам. Ни за что. Кирюха, сгорая от стыда, страха и какого-то извращенного, порочного чувства облегчения, что он кому-то нужен, усердно молчал, кусая губу до крови. Он чувствовал себя предателем по отношению к Полине, к экипажу, к самой себе и своей тайне. Но в его грубых, жестоких объятиях, в этой плотной, физической потребности была какая-то примитивная убедительность. В мире, где все лгали и убивали, эта прямая, животная потребность казалась единственной правдой, пусть и уродливой. На белой, жесткой медицинской койке, под холодным, безжалостным светом ламп, не было и намека на романтику. Была только похоть, отчаяние, грязь и острый, металлический привкус страха на языке. Бледт не произнес ни одного по-настоящему ласкового слова. На фоне этой личной, грязной драмы Политик начала свою охоту. Её способностью было ставить на одного члена экипажа мини-трекер и отслеживать его перемещение ровно 30 секунд. Это был мощный, но ограниченный инструмент, игра в русскую рулетку с информацией. Она ставила его на самых подозрительных. Сначала на Бледта, потом на молчаливую, замкнутую Алексию, даже на суетливую Кисуню. И однажды, когда возле вентиляционного люка в оружейной нашли второго мертвеца, её трекер в этот момент был на Л. На собрании она выложила факты, холодно и четко. – В момент, максимально близкий к времени убийства, судя по данным, я отслеживала Л. Трекер показывает его перемещение не по основному коридору, а из навигации прямо через технический вентиляционный люк в оружейную. Этот маршрут физически недоступен для обычного члена экипажа. Только для инженера... или для предателя. Полина, ты в тот момент была в админе и подтвердила, что вентиляционный люк рядом с оружейной не открывался с внутренней стороны. – Да. Люк был заблокирован с моей стороны. Никто не входил и не выходил официально. – Полина кивнула, её лицо было серьезным. Л вскочил так резко, что стул с грохотом упал. Его лицо исказила гримаса чистейшего, неконтролируемого бешенства. – Вы все конченые, слепые идиоты! Это подстава, ясный хер! – Он ткнул длинным, грязным пальцем прямо в лицо Политика. – Она сама всё подстроила, эта стерва! Она и есть предатель! – Система трекера не врет, Л. – Голос Политика был стальным. – Ты двигался по вентиляции. Объясни, как? Зачем? – Я... блять, да вы все, сука! – Л задохнулся от ярости, его грудь ходила ходуном. – Вы даже не понимаете, в какую игру вас втянули!  – Голосуем, – Сказал Бледт, и в его голосе звучала странная, злорадная, торжествующая нота. – За Л. На этот раз руки, подняли почти все. Даже Кирюха, глядя в пол, чувствуя, как его тошнит, медленно, будто против своей воли, поднял ладонь. Л, рыча, ругаясь матом, плеваясь оскорблениями, был грубо схвачен Бледтом и подоспевшей Кисуней и, в конечном итоге, был потащен к шлюзу, отбиваясь и выкрикивая проклятия. – Прощай, ублюдок. – Прошипел Бледт ему прямо в ухо, с силой заталкивая в воздушный шлюз. – Игра для тебя окончена. Надеюсь, ты этому рад. Л, перед тем как мощная струя воздуха выбросила его в черную, беззвездную пустоту, успел выкрикнуть, глядя прямо на Политика, стоявшую в отдалении. – Гори в аду, тварь!  После казни Л наступило зловещее, давящее затишье. Экипаж сократился до нескольких людей. Полина стала еще незаметнее. Кисуня почти не отходила от камер, боялась даже выйти из охраны. Алексия то проявляла бурную, нервную активность, то неожиданно пропадала на долгие часы. Но убийства, как будто подчиняясь своему графику, продолжались. Кисуню нашли возле блока камер с размозженной, искалеченной головой. Очередное собрание в полупустой столовой превратился в град взаимных обвинений. – Это ты, придурок! – Кричала Алексия, трясясь от гнева и страха, тыча дрожащим пальцем в Бледта. – Ты всегда около неё крутился последние дни! Я видела тебя возле камерного отсека за час до этого! – Да пошла ты в пизду, истеричка! – Бледт вскочил, его лицо исказила настоящая, дикая ярость. – Я её, блять, терпеть не мог! Она ко всем подозрения цепляла! Зачем мне её убивать, если можно было просто послать подальше? – Чтобы замести следы! – Вдруг, резко вскрикнула Полина, её обычно мягкий голос прозвучал, как удар хлыста. – Она что-то видела! На камерах! Может, видела что-то важное, как кто-то… – А ты, дура бестолковая, где была в это самое время? – Бледт повернулся к ней, его взгляд был подобен штыку. – В своих вентиляциях, да? Ты же могла вылезти где угодно! Могла всё подстроить! Политик наблюдала за этим цирком взаимного уничтожения с каменным, непроницаемым лицом. Потом подняла планшет, и её голос прозвучал, как приговор. – За час до обнаружения тела Кисуни, я, следуя процедуре, поставила трекер на Алексию. Она отправилась не на свое задание по проверке оружия, как заявляла. Её сигнал в течение тридцати секунд двигался из оружейной не в сторону своего поста, а в сторону камер наблюдения, а затем резко оборвался в слепой зоне, рядом с техническим люком. Ровно в том месте, где есть скрытый доступ к вентиляционной шахте, ведущей к камерам. – Стой… ты же не думаешь, что это… что это я? – Прошептала Алексия, и её голос вдруг стал маленьким, испуганным, почти детским. – Все объективные улики показывают на тебя. Прости. – С трудом произнесла Политик. – Я бы никогда… никогда не сделала бы этого! Я просто… просто хотела проверить, как там себя чувствует Кисуня, поговорить! И всё! – Ну да, конечно, решила увести подозрения в другую сторону, – Нахмурился Бледт, скрестив руки на груди. – Старая добрая тактика. Алексия замерла. Впервые в её глазах, всегда полных подозрительности, мелькнуло нечто, кроме злобы. Это была чистейшая, животная паника. – Это… подстава! Трекер можно снять и подбросить! Это мог сделать Кирюха! Или он сам! – Она вытянула руку, указывая на Бледта дрожащим пальцем. – Они снюхались, я краем глаза видела! Бледт лишь усмехнулся, коротко и презрительно, потом обнял за плечи бледного Кирюху, притянув его к себе. – Нервничаешь, гадина? Видно же, как попалась на вранье. Голосование было стремительным и безжалостным. Алексия кричала, материлась, пыталась вырваться, царапалась, когда её схватили и повели к зловещему шлюзу. – Пожалуйста, не надо! Я ни в чем не виновата! Клянусь вам! Это он!  Политик смотрела ей вслед, и в её холодных глазах на миг, всего на одно мгновение, промелькнуло нечто похожее на человеческое сожаление, на усталость от этой бойни. Потом шлюз захлопнулся с финальным стуком. Политик чувствовала себя следующей на очереди, и это было не паранойей, а холодным расчетом. Она продолжала ставить трекеры, меняя тактику, пытаясь вычислить второго предателя. Её подозрения всё чаще и тяжелее падали на Бледта, но у неё не было железных, неопровержимых доказательств. Он всегда был на виду, всегда с кем-то, чаще всего, как щит, использовал Кирюху. И именно Кирюха и стал её роковой ошибкой. Решив проверить Бледта косвенно, Политик поставила трекер на Кирюху, когда тот, по просьбе Бледта, отправился «проверять образцы» в лабораторию. Через двадцать секунд после того, как Кирюха зашел туда, сигнал на её планшете резко… замер на месте. Не двигался. Просто стоял. Политик похолодела внутри. Она бросилась в медотсек, ближайшее пустое помещение, чтобы проверить данные. Отсек был пуст. И на полу, у самого люка вентиляции, валялся тот самый, крошечный, похожий на жучка, трекер, который она поставила на Кирюху. Её кровь стыла в жилах. Политик уже инстинктивно хотела потянуться к кнопке вызова в столовой, чтобы поднять тревогу на весь корабль, но вдруг почувствовала за спиной легкое движение воздуха и тихое, почти неслышное дыхание. Затем острый, жгучий, невероятно болезненный удар под левую лопатку, туда, где тонкий материал скафандра не мог защитить. Она ахнула, захлебнувшись, упала на колени, пытаясь обернуться, чтобы увидеть. За ней стоял Бледт. Его лицо было спокойным, даже скучающим, только глаза горели холодным, сосредоточенным огнем. – Догадливая ты, дрянь, – Тихо, почти ласково сказал он. – Слишком умная для своего блага, но просчиталась в главном. Думала, я убью его? Да никогда. Он мне ещё нужен. Как приманка, как щит, как… ну, ты поняла. А вот ты… уже исчерпала свою полезность. Второй удар ножом, который она даже не видела, попал точно в бок шеи, перерезая что-то важное. Политик, захлебываясь теплой, соленой кровью, хрипя, упала на холодный пол. Последнее, что она увидела расплывающимся взглядом, было бледное, испуганное лицо Полины, выглядывающее из-под приоткрытой решетки вентиляции в полу. Она всё видела.  На корабле теперь оставались только трое: Полина, Бледт и потерянный, опустошенный Кирюха. Задания были почти все выполнены, системы зеленели. Корабль был готов к старту. Но нужно было заправить последние, критические топливные элементы. Полина подбежала и схватила Кирюху за руку прямо перед заданием, её пальцы сжались с отчаянной силой. – Послушай меня, сейчас, пока его нет. Не верь ему. Ни единому слову. Я проверяла вентиляцию в медотсеке после… после того, как там нашли первого. И я видела, как Бледт вылезает оттуда. Затем видела, как он убил Политика! Я всё видела своими глазами! – Нет… нет, Полин, он… он со мной, он грубый, но он… он… – Кирюха смотрел на неё широко раскрытыми, полными смятения глазами, в которых плескался ужас и нежелание верить. – Он убийца, – Прошептала она, и в её глазах, всегда таких ироничных, сейчас стояли настоящие, блестящие слезы. – И я не могу это доказать словами. Но прошу, умоляю тебя, поверь мне.  В этот момент в коридоре появился Бледт. Лицо его было необычно бледным, а глаза лихорадочно блестели, выдавая адреналин. – Кирюша! Быстро на собрание! Система только что зафиксировала несанкционированную активность в шлюзовом отсеке! Это она! Полина! Она пыталась сбросить последний топливный элемент вручную, чтобы нас всех отправить в вечный круиз космоса! – Врёшь, скотина! – Крикнула Полина, не отпуская руку Кирюхи. – А хули ты тут с ним шепчешься, а? В последний момент? Убить захотела? – Рыкнул Бледт, грубо отталкивая её и заслоняя Кирюху собой, как собственность. Собрание в опустевшей, зловеще тихой столовой было коротким и страшным. Полина говорила быстро, отчаянно, её милое лицо было искажено гримасой ужаса и ярости, она не находила слов, вечно путая слова и аргументы. – Это он, Кирюха, это Блевотина! Я видела, как он вышел из вентиляции рядом с медотсеком после убийства Политика! У него кровь была на левой перчатке, я видела! Он убил её, чтобы замести следы! Он и Л, наверное, были в сговоре! Бледт стоял, спокойно опираясь о стол, его поза была расслабленной. На его левой перчатке действительно было бурое, засохшее пятно. – Обосралась с доказательствами, – Просто, без эмоций сказал он. – Я нашел её труп первым и проверял пульс на шее. Естественно, испачкался. А ты, Полинка, откуда такая осведомленность, а? Говоришь, из вентиляции вышел? А сама-то кто? Инженер, да? Ты по этим люкам, как таракан, шныряешь, тебя нигде не видно, а ты везде. Убила Политика, чтобы наследие Л забрать, подставила меня, а теперь хочешь и Кирюху, последнего свидетеля, добить? Логично. – Врёшь! Ты врёшь! – Закричала Полина, её голос сорвался. – Кирюха, послушай мой голос, послушай свой разум! Он манипулирует тобой с самого начала! Бледт всех использует! Помнишь, как он всегда был рядом, как защищал тебя от всех? Это он тебя к себе привязывал! – А ты что делала все это время? – Голос Бледта стал тише, но от этого только опаснее, ядовитее. – Ты была рядом, улыбалась, поддерживала. Может, так ты хотела получить его доверие, чтобы в нужный момент воткнуть нож? Классика. – Это неправда! Я пыталась его защитить от тебя! – Голосуйте, – Сказал Бледт, тяжело дыша, делая вид, что с трудом сдерживает гнев. – Она предатель. Она убила Политика, подставила Л, а когда он попался, проголосовала за него, чтобы замести следы! Все убийства на ней! – Кирюха, – Умоляюще, с последней надеждой, смотрела на него Полина. – Вспомни мои слова. Я никогда тебя не обманывала. Кирюха смотрел то на одно, то на другое лицо. В голове стоял оглушительный, белый гул, заглушающий мысли. Полина... добрая, милая, всегда помогавшая, с печальной улыбкой. Но она была всегда отстранённой, слишком наблюдательной, знала всё и обо всех. А Бледт... он был с ним. Грубый и жестокий, но он целовал его, говорил, что никогда не оставит. Он был здесь, физически, а Полина всегда где-то в люках. – Я... я не знаю, – Прошептал Кирюха, голос его был слабым и потерянным. – Бледт, ты же... ты обещал. – Я обещал тебя защитить, – Мягко, почти нежно сказал Бледт, подходя ближе и кладя тяжелую руку ему на плечо. – И защищу от неё. Она всех нас переиграла, но до конца не дотянула. Полина увидела в глазах Кирюхи решение. Её собственные глаза наполнились не злобой, не обидой, а бесконечной, вселенской, усталой грустью. Что-то в них погасло навсегда. – Кирюха... я прошу тебя в последний раз... – С отчаянным голосом произнесла Полина.  Кирюха, не вынося её взгляда, опустил глаза и медленно, будто его рука весила несколько тонн, поднял её и указал на Полину. – Я... голосую за Полину. Тишина, которая воцарилась, была тяжелее любого шума. Потом горький, срывающийся, почти истерический смешок Полины. Эти слова окончательно что-то убили в ней, сломали последнею надежду. Она обмякла, плечи её опустились, и она перестала сопротивляться. – Вот и всё. Доверчивый дурачок до самого конца. Ладно. Что ж, знай тогда, что мне искренне жаль тебя. Живи с этим, если сможешь. Её не стали тащить, как других. Она сама, с гордо поднятой, но бесконечно усталой головой, прошла по коридору к зияющему чернотой шлюзу. Перед тем как шагнуть в вечную мерзлоту, она обернулась, в последний раз встретившись взглядом с Кирюхой. – Прощай. В конце концов, было весело провести время со всеми вами. Дверь шлюза захлопнулась с глухим, финальным ударом. Рев выброса воздуха. И потом абсолютная тишина. На главном мостике «Скелда», перед огромным, почти во всю стену иллюминатором, уставленным бесстрастными, холодными звездами, стояли теперь только двое. Они остались одни во всем этом металлическом мире. Бледт тяжело оперся о спинку кресла капитана, затем выпрямился, откинул голову и улыбнулся. Это была широкая, расслабленная, лишенная всякой злобы или напряжения улыбка победителя, достигшего своей цели. Он встал и подошел, обнял оцепеневшего, будто деревянного Кирюху за плечи, притянув к себе. Тот не сопротивлялся, его тело было безвольным. – Вот и всё, Кирюх, – Сказал Бледт, его голос звучал тепло, почти ласково. – Мы выиграли. Вдвоем.  – Знаешь, а я правда к тебе… что-то почувствовал, – Бледт говорил тихо, почти нежно, проводя шершавым пальцем по его холодной щеке. – Ты такой… настоящий. Не врешь и не хитришь. Наивный, глупый, болтливый… и полностью мой. Кирюха молчал, его взгляд был прикован к звездам, за которыми только что растворилась Полина. Внутри была пустота, холоднее космического вакуума. – Ты молодец, что поверил мне в самый важный момент, – Продолжил Бледт, его голос стал сладким и ядовитым. – Ты сделал правильный выбор.  Он повернул Кирюху к себе, притянул и поцеловал. Это был долгий, глубокий, властный поцелуй, полный абсолютного собственничества и торжества. Кирюха не сопротивлялся, его губы были холодными и безжизненными. Внутри не осталось ничего. – А теперь, – Прошептал Бледт, отрываясь от его губ и глядя в полные немых слез глаза. – Нам нужно быть вдвоем. По-настоящему. Навсегда. Он снова поцеловал его, одной сильной рукой обняв за талию, а другой мягко, почти любовно, ласково, нащупав за поясом знакомую, удобную рукоять ножа. Кирюха закрыл глаза, позволив последней, страшной иллюзии близости, этой пародии на уют, обнять себя, принять этот яд как лекарство. – Я люблю тебя, – Солгал Бледт в последний, самый сладкий и отвратительный раз. И в тот же миг, плавным, отработанным движением, вонзил клинок Кирюхе в спину, точно между ребер, прямо к разбитому сердцу. Кирюха ахнул, коротко и тихо, глаза его расширились от внезапной боли, а потом, почти мгновенно, от окончательного, полного осознания. Последнее, что он почувствовал, были его грубые, теплые губы на своих безжизненных губах и тепло собственной крови, быстро растекающейся по спине, согревающей на миг ледяную кожу. И промелькнула, как вспышка, последняя мысль: «Полина... прости...» Бледт поддержал его, не давая упасть, продолжая целовать в уголок губ, в щеку, в веко, пока тело Кирюхи не обмякло окончательно, не стало просто тяжелым, безвольным грузом в его руках. – Спи, болтун, – Прошептал он, бережно глядя в его затуманенные, ничего не видящие глаза. – Тебе повезло. Ты так и не научился врать.  Бледт аккуратно, почти с нежностью, уложил бездыханное тело на холодный металлический пол, поправил ему волосы, долго смотрел на это бледное, теперь спокойное лицо. – Доверчивый дурачок до самого конца, – Повторил он слова Полины, и в его голосе не было ни капли сожаления, только удовлетворение и пустота. Он подошел к главной панели управления, не глядя, быстрыми, точными движениями ввел код, активирующий автопилот на прямое, неотменяемое столкновение с ближайшим астероидным полем. «Скелд» плавно, почти грациозно развернулся носом к скалистой гряде. Бледт устало опустился в кресло капитана, бросил ноги на панель, закурил последнюю сигарету из тайника и смотрел, как в огромном иллюминаторе медленно, неумолимо росли скалистые, неровные очертания глыб. Бледт улыбался кривой, усталой улыбкой. Он выиграл. Пережил всех. Он был один. И в этой ледяной, совершенной, жестокой тишине его победа казалась ему единственно правильным, логичным концом для этой истории, для этого корабля. «Склед» вздрогнул всеми своими многотонными боками и ринулся вперед, в сверхсветовую черноту, унося в своих стальных, бездушных недрах лишь холодные тела, темные следы засохшей крови и эхо последней, самой страшной и ненужной правды. Предатели победили. Романтика, пропитанная жестокостью, ложью и отчаянием, нашла свой единственно возможный в этой вселенной финал. Полную, абсолютную, всепоглощающую тишину.