Качели, на которых мы учились летать

***

Проснулся он от звука. Не городского гула — к нему он привык. И не от привычной утренней тошноты или боли. От звука громкого, нестройного, но искреннего хора, доносившегося снизу. Кто-то пел. Не песню, а скорее набор ободряющих криков и мелодичных возгласов под аккомпанемент чего-то, похожего на барабан из кастрюль. Хёнджин лежал с закрытыми глазами, слушая. Его первым побуждением было натянуть одеяло на голову и сделать вид, что его нет. Взрослые так не делают. Взрослые встают и идут решать проблемы. Но он был так чертовски уставшим от того, чтобы быть взрослым. Потом он вспомнил. Комната с лунным котом. Тосты с вишнёвым настроением. Феликс с его светлыми, всё видящими глазами. И его собственное, дрогнувшее вчера решение — остаться. Хотя бы на сегодня. Он открыл глаза. Утренний свет, пробивавшийся сквозь незанавешенное окно, был мягким, сероватым. На столе, где вчера вечером ничего не было, стояла кружка с паром и лежала записка, приколотая круассаном (откуда здесь круассаны?). Он сел, взял записку. Бумага была в клеточку, с оборванным краем. «Хёнджин, не смей умирать до завтрака. Внизу блинная вселенная рушится без твоего взрослого взгляда. Ф.» Почерк был угловатым, с сильным нажимом. Хёнджин поставил кружку. Пахло мятой и мёдом. Он сделал глоток. Тёплое, сладковатое. Желудок, привыкший к скудной больничной пище и последнее время вообще к пустоте, протестующе сжался, но потом принял тепло. Он откусил круассан. Он был несвежим, немного черствым, но маслянистым и… нормальным. Так нормально, что аж странно. Он оделся — в ту же больничную пижаму и пальто поверх. Выглядел как сумасшедший, но здесь, видимо, это было в порядке вещей. Спустился вниз. Картина, открывшаяся ему, была ещё более сюрреалистичной, чем вчера. Посреди комнаты, на полу, был расстелен огромный, цветастый ковёр, а на нём стояла… электрическая плитка, на которой в трёх сковородках одновременно жарились блины разного диаметра и степени подгорелости. Командовал парадом Джисон, вооружённый двумя лопатками, в фартуке с надписью «Шеф-недотёпа» и в том же картонном шлеме, но теперь украшенном перьями (откуда перья?). — Левое крыло держится! Центр требует подкрепления в виде варенья! Правое крыло… о, правое крыло пало в неравной борьбе с огнём! Чанбин, туши! Чанбин, с сосредоточенным видом, плеснул на дымящуюся сковородку из стакана с водой. Раздалось громкое шипение, и клубы пара окутали его. Он откашлялся, но улыбался. Феликса не было видно. Зато у окна, на широком подоконнике, сидели двое. Один — парень с очень спокойным, даже отстранённым выражением лица. Тёмные волосы, тёмные глаза, одет во всё чёрное. Он просто смотрел в окно, будто наблюдая за чем-то невидимым снаружи. Второй — на вид самый младший, с пухлыми щеками и большими, немного испуганными глазами. Он нервно теребил край своего свитера и время от времени вздрагивал от громких звуков на кухонном фронте. Крис, сидя на стуле у стены, что-то вязал. Он заметил Хёнджина и кивнул. — Утро. Блинная битва в самом разгаре. Присоединяйся или наблюдай со стороны — твой выбор. Хёнджин предпочёл наблюдать. Он пристроился в дверном проёме, скрестив руки на груди — защитная поза. Его взгляд скользнул по двум новым лицам. Тот, что в чёрном, медленно повернул голову и посмотрел на него. Взгляд был не враждебным, но и не дружелюбным. Простым, оценивающим. Хёнджин почувствовал лёгкий дискомфорт, будто его просвечивали рентгеном. — А, Хёнджин! — Джисон, заметив его, размахивая лопаткой, чуть не поджёг занавеску. — Иди сюда, ты должен оценить моё мастерство! Я изобрёл блин с начинкой из кукурузных хлопьев и шоколадной пасты! Это будущее кулинарии! — Это будущее пищевого отравления, — пробормотал Чанбин, но в голосе слышалась привычная снисходительность. — Не слушай его, он просто завидует моей смелости! В этот момент с лестницы, ведущей куда-то ещё глубже в это логово, спустился Феликс. Он был закутан в толстый, серый кардиган, поверх которого всё равно был намотан шарф — на этот раз зелёный, в горошек. Лицо было бледнее, чем вчера, под глазами — тёмные тени. — Что за апокалипсис я слышал? — его голос был хриплым от сна. — Феликс! Спасай блины! Джисон объявил им войну на уничтожение! — крикнул Чанбин. Феликс подошёл к эпицентру, спокойно взял у Джисона одну лопатку, аккуратно перевернул несколько ещё живых блинов и снял их на тарелку. — Всё под контролем. Джисон, ты — на подачу варенья. Чанбин, нарезай фрукты. Хёнджин, — он повернулся к нему, — познакомься с остальными. У окна — Ким Сынмин и Ян Чонин. Ребята, это Хёнджин. Будьте добры. Парень в чёрном — Сынмин — кивнул едва заметно. Тот, что помладше — Чонин — робко помахал рукой, но сразу же её опустил, как будто испугался собственного жеста. Феликс подошёл к ним с тарелкой относительно нормальных блинов. — Сынмин сегодня утром предсказал, что блины будут горелыми с левой стороны, — сказал он, как о чём-то обыденном. — И, как видишь, он не ошибся. Сынмин у нас видит то, что другие не замечают. А Чонин… Чонин просто стесняется. Но у него голос ангела, когда он решается петь. Чонин покраснел и уткнулся взглядом в свои колени. Сынмин же взял блин с тарелки, отломил кусочек, съел, не меняя выражения лица. — Джисон добавил слишком много соды, — констатировал он. Голос у него был низким, бархатистым. — Я же говорил, что это будущее кулинарии! — не унимался Джисон. Завтрак был хаотичным, шумным и… сытным. Хёнджин, к своему удивлению, съел два блина с вишнёвым вареньем. Его съели не голод и не необходимость, а что-то другое — атмосфера странной, навязанной ему общности. Он молчал, пока другие болтали. Обсуждали какую-то выставку абстрактного искусства, на которую Рюджин хотела всех затащить, спор Чанбина и Джисона о физической возможности полёта на воздушном шаре из целлофановых пакетов. Сынмин иногда вставлял короткие, точные замечания, которые всех заставляли замолкать и задумываться. Чонин не проронил ни слова. После завтрака Крис объявил: — Сегодня солнечно. Для октября — редкость. Значит, план «Вытащить Хёнджина на свет божий» вступает в силу. Хёнджин насторожился. — Какой ещё план? — Тот самый, — сказал Феликс, появляясь рядом. Он уже надел поверх кардигана свою нелепую куртку-зефирку и намотал ещё два шарфа. — Мы идём в парк. Тот, что с аттракционами и старыми качелями. — Я не пойду. — Почему? — Потому что я не ребёнок. Потому что аттракционы — это глупо. Потому что я не хочу. — Отлично, — кивнул Феликс, как будто Хёнджин только что подтвердил что-то очень важное. — Значит, ты боишься. — Я не боюсь! — Тогда в чём проблема? Прогулка. Свежий воздух. Полезно для здоровья даже таким взрослым и серьёзным, как ты. Или ты боишься, что тебе понравится? Это был удар ниже пояса. Хитрый, точный. Феликс смотрел на него с лёгкой, почти невинной улыбкой, но в глазах читался вызов. — Я… — Хёнджин искал слова. — У меня нет сил на эти ваши дурацкие затеи. — У Джисона есть энергия на всех. Он может поделиться, — сказал Сынмин с подоконника, не отрывая взгляда от окна. — Это факт. Я это вижу. Джисон тут же подскочил. — Точно! У меня её — хоть отбавляй! Я могу заряжать, как батарейка! Пойдём, Хёнджин, там в парке есть такие качели, на которых можно раскачаться так, что земля уходит из-под ног! Это как полёт, но безопаснее, чем с крыши! Ещё один удар. На этот раз непреднамеренный, от Джисона, но он попал в самую точку. Хёнджин почувствовал, как сжимается желудок. — Ладно, — выдохнул он, понимая, что сопротивление только разожжёт их энтузиазм. — Ладно. Но ненадолго. Победа была встречена тихим, но радостным ажиотажем. Джисон принялся собирать «походный набор»: бутылки с водой, пакет с печеньем, свисток на случай, если кто-то потеряется, и бинокль, чтобы «следить за передвижениями белок-шпионов». Чанбин проверял, выключены ли все приборы. Рюджин надела ярко-розовую парку. Крис взял рюкзак с запасными шарфами и свитерами. Сынмин молча встал и направился к выходу, Чонин, как тень, последовал за ним. Феликс подошёл к Хёнджину, протянул ему что-то. Это был шарф. Не такой яркий, как его собственные — тёмно-синий, мягкий, из какой-то лёгкой шерсти. — На. Будет ветрено. Ты и так похож на ходячий труп, не надо ещё и синеть. Хёнджин хотел отказаться, но Феликс уже накинул шарф ему на шею, быстрым, уверенным движением. Пальцы на секунду коснулись кожи — холодные. — Не снимай, — тихо сказал Феликс. — Это часть плана. Их поход на парк напоминал шествие цирка-шапито. Джисон шёл впереди, объявляя о прибытии «великой экспедиции» воображаемым зрителям. Чанбин и Рюджин спорили о маршруте. Крис шёл сзади, как пастух, следя, чтобы никто не отстал. Сынмин и Чонин двигались бесшумно, почти сливаясь с окружающим миром. А Феликс… Феликс шёл рядом с Хёнджином, но не заговаривал. Просто шёл, изредка поглядывая на него, как будто проверяя, не сбежал ли. Парк оказался старым, немного запущенным, но от этого ещё более очаровательным. Аттракционы были винтажными: колесо обозрения с скрипящими кабинками, тир с потрёпанными мишенями, маленькие машинки-безрельсовый поезд. И качели. Простые, железные, на цепях, со скрипучими сиденьями из потрескавшейся краски. — Первая цель — качели! — объявил Джисон и бросился к ним. — Я понаблюдаю, — сказал Хёнджин, останавливаясь в стороне, под голым деревом. — Не-а, — Феликс мягко, но настойчиво взял его за локоть. — Ты не зритель. Ты участник. Иди. Хёнджин позволил отвести себя к качелям. Джисон уже раскачивался вовсю, с диким восторгом крича что-то невнятное. Чанбин качал Рюджин. Крис устроился на соседних качелях, раскачиваясь медленно, с закрытыми глазами и улыбкой на лице. Сынмин прислонился к столбу качелей, наблюдая. Чонин робко сел на свободные, но почти не двигался. — Садись, — сказал Феликс, указывая на пустые качели рядом с Крисом. — Я не буду. — Ты будешь. Или я расскажу всем историю о том, как взрослый и серьёзный Хван Хёнджин боится железных сидений на цепях. Это был шантаж. Глупый, детский. И он сработал. Хёнджин, скрипя зубами, сел. Сиденье было холодным, цепи — ржавыми. Он ухватился за них, чувствуя нелепость ситуации. Двадцатичетырёхлетний мужчина, переживший рак, сидит на детских качелях в окружении сборища чудаков. — Теперь отталкивайся от земли, — скомандовал Феликс, занимая качели напротив. — Ноги назад, а потом вперёд. Как в детстве. Неужели забыл? Хёнджин сделал неуверенное движение. Качели дёрнулись, проскрипели и едва сдвинулись с места. — Слабовато, — прокомментировал Джисон, пролетая мимо на своей траектории. — Давай сильнее! Представь, что отталкиваешь от себя все свои проблемы! «Идиот», — подумал Хёнджин. Но ноги, будто против его воли, сделали более резкое движение. Качели качнулись сильнее. Ветер ударил в лицо. Он инстинктивно крепче вцепился в цепи. — Вот так! — крикнул Феликс, и сам оттолкнулся, легко взлетая вверх. Его шарфы и полы куртки развевались. Он смеялся. Не тихо, а громко, заразительно. — Чувствуешь? Хёнджин не ответил. Он сосредоточился на движениях. Назад-вперёд. Ноги выпрямляются, сгибаются. Земля уходит из-под ног, возвращается. Скрип цепей. Свист ветра в ушах. Это было… механично. Просто физическое действие. Никакой магии. Никакого глубокого смысла. Но с каждым размахом что-то внутри него… расслаблялось. Не душа. Не разум. Мышцы. Напряжение в плечах, которое он носил годами, будто понемногу отпускало. Он не заметил, как начал раскачиваться выше. Не так высоко, как Джисон, но уже не едва отрываясь от земли. Ветер стал сильнее, в глазах слезилось от холода, но внутри… внутри было пусто. Не плохой пустотой отчаяния, а нейтральной. Как чистый лист. На мгновение в голове не было мыслей о болезни, о родителях, о долгах, о крыше. Было только ощущение движения, воздуха, скрипа и смеха вокруг. Потом он услышал пение. Тихое, чистое, мелодичное. Он повернул голову и увидел, что поёт Чонин. Тот всё ещё сидел на своих качелях, почти не раскачиваясь, но его глаза были закрыты, а из груди лился невероятно красивый, высокий голос. Он пел что-то на английском, нежное, грустное и одновременно светлое. Это был контраст: Джисон с его дикими воплями, скрип железа, ветер — и этот ангельский голос, плывущий поверх всего. Хёнджин замер, перестал раскачиваться. Просто слушал. И видел, как все остальные тоже постепенно стихли. Даже Джисон. Качели замедлили ход. Все слушали Чонина. Тот, закончив песню, открыл глаза, увидел, что все смотрят на него, и мгновенно сжался, покраснел, будто хотел провалиться сквозь землю. Раздались аплодисменты. Негромкие, но искренние. — Браво, Чонин! — крикнул Джисон. — Ты сегодня в ударе! — Прекрасно, — тихо сказал Крис. — Спасибо, — пробормотал Чонин, и его лицо озарила робкая, но настоящая улыбка. Феликс, слезший со своих качелей, подошёл к Хёнджину. — Ну что? Выжил? — Выжил, — ответил Хёнджин, и сам удивился, что в его голосе не звучит раздражение. — Отлично. Следующий этап — мороженое. — В октябре? — Особенно в октябре. Мороженое в октябре — это как бунт. Бунт против здравого смысла и сезонности. Идём. Киоск с мороженым работал, видимо, только благодаря таким же сумасшедшим, как они. Пожилой мужчина в толстом свитере сонно смотрел на них из окошка. — Всем по шарику! — объявил Джисон. — Я буду… зелёное! Цвет надежды! Нет, жёлтое! Цвет солнца! Нет, всё-таки фисташковое! Хёнджин стоял в стороне. Мороженое. Холодное, сладкое. Его желудок и горло, измученные химиотерапией, обычно плохо реагировали на холодное. И на сладкое в больших количествах. Он собирался отказаться. — Тебе какое? — спросил Феликс, уже держа в руках стаканчик с чем-то шоколадным. — Не буду. — Обязательно будешь. Ванильное. Классика. Нежное. — И он протянул ему уже купленный стаканчик с белым шариком. — Если будет больно — выплюнешь. Но попробовать должен. Это было не предложение. Это был мягкий, но непререкаемый приказ. Хёнджин взял стаканчик. Холодок прошёл через тонкий картон в пальцы. Он взял пластиковую ложечку, отколол маленький кусочек, положил в рот. Холод обжёг нёбо. Потом растаял, оставив вкус ванили, молока и… детства. Да, именно детства. До болезни. До всего. Лето, парк, родители, мороженое, которое тает быстрее, чем его можно съесть. Острое, почти болезненное воспоминание ворвалось в него, заставив сжаться сердце. Но это не была боль отчаяния. Это была боль ностальгии по чему-то безвозвратно утерянному. И в этой боли была какая-то… сладость. Он сделал ещё один глоток. Потом ещё. Мороженое таяло на языке, холодное и сладкое. Желудок подавал робкий сигнал протеста, но Хёнджин проигнорировал его. Он ел. Медленно. Осознанно. И смотрел, как другие едят своё. Джисон уже измазался шоколадом, Чанбин вылизывал стаканчик с практичностью инженера, Рюджин кокетливо ела розовое мороженое, Крис — просто с удовольствием. Сынмин стоял в стороне, не едя своё, а как будто… нюхал его? Чонин же съел своё ванильное быстро, украдкой, как будто боялся, что у него отнимут. — Видишь? — Феликс доел своё и выбросил стаканчик. Его губы были в шоколаде. — Мир не развалился. Живот не взорвался. Ты просто съел мороженое. Как обычный человек. В октябре. Хёнджин не ответил. Он доел своё до конца, почувствовав лёгкую дрожь от холода, но и странное удовлетворение. Он нарушил правило. Свое собственное, внутреннее правило «не позволять себе лишнего, не рисковать, не чувствовать». И ничего страшного не произошло. Дальше был тир. Джисон уговорил всех пострелять. Хёнджин отказался, но наблюдал. Джисон стрелял хаотично, но с энтузиазмом. Чанбин — метко и расчётливо. Рюджин — с сосредоточенным видом художника. Крис попал в самую середину мишени с первого раза и скромно отошёл. Феликс стрелял, смеясь и почти не целясь, но почему-то тоже попадал. Потом Сынмин, молча взяв пистолет, сделал пять выстрелов. Все пять — в одну и ту же точку, в самый центр. Он опустил пистолет и сказал: — Здесь застрелена грусть Хёнджина. Теперь она не сможет так сильно стрелять в него изнутри. Все замерли. Хёнджин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это было слишком точно. Слишком… на грани. Сынмин посмотрел на него своими тёмными, проницательными глазами и добавил: — Это не навсегда. Она живучая. Но сегодня — перерыв. После тира они просто бродили по парку. Джисон гонялся за голубями, Чанбин и Рюджин спорили о дизайне фонтана, Крис купил всем жареные каштаны. Хёнджин шёл, жареный каштан в руке был тёплым, почти горячим. Он чистил его, ел. Было вкусно. Просто. Он шёл, и его не тяготило молчание. Он был частью этой нелепой процессии, и это больше не казалось таким ужасным. Они вышли на полянку, где стояли самые обычные детские горки и песочница. Джисон, конечно, полез на горку. — Я король мира! — кричал он сверху. — Король падения на задницу, — парировал Чанбин, но сам с интересом наблюдал. И тут Феликс подошёл к Хёнджину. — Хочешь, покажу кое-что? — Что ещё? — Тайное место. Только для взрослых, которые помнят, как быть детьми. Он повёл его за большую, старую ель, к заросшему кустами забору. Там, в щели между досками, было что-то вроде потайной дверцы — просто снятая и поставленная обратно доска. Феликс отодвинул её. — Проходи. За забором оказался крошечный, заброшенный садик. Посреди него — огромный, старый пень, а на нём… качели. Но не обычные. Это было сиденье из автомобильной покрышки, подвешенное на толстых верёвках к мощной ветке старого клёна. — Наш секрет, — сказал Феликс. — Качели для размышлений. Они качаются медленно, зато высоко. И здесь тихо. Хёнджин подошёл к покрышке. Она была обмотана разноцветными лентами, уже выцветшими от дождя и солнца. — Садись. Я тебя раскачаю. На этот раз Хёнджин не сопротивлялся. Он сел в покрышку, устроился поудобнее. Феликс толкнул его сзади. Качели плавно пошли вперёд. Движение было другим — не резким, как на железных, а плавным, укачивающим. Он летел вперёд, к небу, потом назад, в тень дерева. Мир за пределами забора — звуки парка, голоса — отдалились, стали фоновыми. Феликс сел на землю у пня, обняв колени. — Ну? Как взрослое мероприятие? — Глупо, — ответил Хёнджин, но без прежней желчи. — Глупо — это когда ты в двадцать четыре года решил, что тебе не положено есть мороженое и качаться на качелях, потому что ты взрослый и у тебя был рак, — сказал Феликс. Его голос был спокойным, но каждое слово било точно в цель. — Ты знаешь, что я думаю? Я думаю, ты так боялся не выздороветь, что решил умереть заранее. Перестать жить, чтобы не разочаровываться, если не выживешь. Ты похоронил себя заживо. И теперь, когда тебе дают шанс снова вылезти на свет, ты упираешься и кричишь, что тебе там, в могиле, удобно. Качели замедлили ход. Хёнджин молчал. В груди клубилось что-то тяжёлое, горькое, но уже не ярость. Боль. Признание. — А ты? — спросил он наконец, глядя на Феликса сверху. — Ты же знаешь, что твоё сердце может остановиться. Почему ты не сидишь тихо в углу, не экономишь силы? Почему ты носишься, как угорелый? Феликс улыбнулся, глядя куда-то вдаль. — Потому что если оно остановится, я хочу, чтобы оно остановилось, запомнив вкус мороженого в октябре. Звук смеха Джисона. Вид того, как Сынмин попадает в самую точку. Ощущение, что я качаю на качелях того, кто забыл, как это — летать. Я хочу, чтобы моё последнее воспоминание было не о страхе, не о боли, а о… о жизни. Даже такой дурацкой и неидеальной. Он поднял голову, посмотрел на Хёнджина. — Ты можешь продолжать злиться. Можешь считать нас идиотами. Можешь вернуться на свою крышу. Но если ты сделаешь этот выбор… сделай его не потому, что ты взрослый и усталый. А потому, что ты действительно, всем сердцем, хочешь уйти. А не потому, что боишься снова начать жить и снова потерять. Качели совсем остановились. Хёнджин сидел, свесив ноги, и смотрел на свои руки, всё ещё сжимающие верёвки. В них не было прежней дрожи. Они были просто… руками. — Я не знаю, как, — тихо сказал он. Самый честный ответ за долгое время. — Никто не знает, — ответил Феликс. — Мы все просто делаем вид, что знаем. Джисон делает вид, что знает всё на свете. Чанбин делает вид, что знает, как починить всё на свете. Я делаю вид, что знаю, как жить с бомбой в груди. А на самом деле мы просто… пробуем. День за днём. Иногда получается. Иногда нет. Но мы пробуем вместе. И это лучше, чем пробовать в одиночку. Он встал, отряхнулся. — Пойдём назад. А то Джисон, наверное, уже успел подраться с голубями за территорию. Они вернулись к остальным. Джисон действительно вёл ожесточённый спор с крупным вороном из-за куска булочки. Остальные наблюдали, как за самым увлекательным спектаклем. Обратная дорога была тише. Устали все. Даже Джисон притих, лишь изредка что-то бормоча под нос. Хёнджин шёл, и его тело ныло от непривычной активности, но в этом нытье была какая-то здоровая усталость. Не истощение, а усталость после дня, прожитого не в ожидании конца, а просто… прожитого. Когда они вернулись в дом, уже смеркалось. Крис зажёг гирлянды. Кто-то поставил чайник. Хёнджин поднялся в свою комнату, снял пальто, шарф. Сегодня шарф не казался ему чужеродным, навязанным. Он просто был тёплым. Он лёг на кровать, глядя в потолок на светящиеся звёзды. В голове проносились картины дня: качели, мороженое, тир, пение Чонина, секретный садик, слова Феликса. Сердце его не растаяло. Оно было всё ещё холодным, покрытым толстым слоем льда, намерзшим за годы страха и боли. Но сегодня… сегодня по этому льду прошла первая, почти незаметная трещинка. Не от тепла. От удара. От того, что его заставили оттолкнуться от земли и почувствовать ветер. От того, что ему дали мороженое и не позволили отказаться. От слов человека, который сам балансировал на краю, но при этом находил силы раскачивать других. Он повернулся на бок. За окном зажглись первые огни города. Того самого города, на крышу которого он поднялся вчера, чтобы навсегда уйти. «Завтра, — подумал он. — Завтра я, наверное, снова буду злым. Снова буду чувствовать себя обузой. Снова захочу всё бросить». Но сегодня… сегодня он съел мороженое. И качался на качелях. И его сердце, хоть и оставалось ледяным, впервые за долгое время просто билось. Не торопясь, не срываясь, а ровно и упрямо. Как будто напоминая: я ещё здесь. Я ещё работаю. Даже если ты сам уже почти перестал верить, что тебе есть зачем жить. А внизу, в большой комнате, Феликс, согревая озябшие руки о кружку с чаем, смотрел на лестницу. На его лице была усталость, более глубокая, чем у других. Но и удовлетворение. — Как думаешь, выстрел Сынмина попал? — тихо спросил Крис, садясь рядом. — Попал, — ответил Феликс. — Не убил грусть. Но ранил. И дал передышку. Этого на сегодня достаточно. Он выпил чай, почувствовав, как тепло растекается по груди, успокаивая неровный, слишком быстрый ритм его собственного сердца. Сегодня оно билось чаще — от смеха, от бега, от волнения. И это было хорошо. Это означало, что он ещё жив. По-настоящему. И он спас сегодня ещё одного. Не от смерти. От не-жизни. И это тоже было хорошо.