Качели, на которых мы учились летать

***

Обратная дорога не была зеркальным отражением пути к океану. Она была другой. Не менее красивой, но… выдохшейся. Если поездка туда была глотком свежего воздуха после долгого удушья, то возвращение напоминало медленное, осознанное погружение обратно в привычные глубины. Не в бездну, нет. Они везли с собой океан — в скрипе песка на полу фургона, в солёном налёте на коже, в лёгком, устойчивом гуле в ушах, который теперь заменял тишину. Но вместе с океаном они везли и понимание. Понимание того, что мечта достигнута, свершилось. И теперь нужно было учиться жить с этим свершением, не давая ему превратиться в просто воспоминание, в красивую картинку в альбоме. Первые дни пути обратно были наполнены тихим, созерцательным счастьем. Они ехали тем же неторопливым темпом, останавливаясь в полюбившихся местах, но теперь в их остановках была нота прощания. «В последний раз смотрим на этот закат», «В последний раз едим креветок на этом причале». Феликс, казалось, впитывал каждый миг с удвоенной силой, будто чувствуя, что щедрость мира не бесконечна, и нужно запастись его светом про запас. Его глаза по-прежнему горели. Порой даже ярче, чем прежде. Но Хёнджин, научившийся читать его как открытую, самую важную в мире книгу, стал замечать тревожные знаки. Усталость. Не та, что после долгой прогулки или весёлого дня. Глубокая, костная усталость, которая накрывала его внезапно, посреди разговора или смеха. Он мог замолкнуть на полуслове, откинуться на спинку сиденья, и его веки медленно опускались, будто их тянули вниз невидимые гирьки. Сон его стал непробудным, тяжёлым, но при этом не приносил отдыха. Он просыпался с теми же синеватыми тенями под глазами, что и ложился. Одышка. Сначала почти незаметная. Он просто делал больше пауз в речи, чтобы перевести дух. Потом она стала явной — подъём по складной лестнице на крышу фургона теперь занимал у него в три раза больше времени и заканчивался приступом сухого, надсадного кашля. Хёнджин предлагал остаться внизу, но Феликс упрямо качал головой: «Хочу видеть звёзды. Пока могу». Самый страшный знак — боль. Феликс никогда не жаловался. Но Хёнджин видел, как иногда тот неосознанно прижимал ладонь к груди, чуть левее центра, и его лицо на мгновение искажалось гримасой — не страдания, а сосредоточенности, будто он прислушивался к чему-то внутри, что будило беспокойство. — Ты принял таблетки? — спрашивал Хёнджин каждый раз, замечая этот жест. — Принял, — кивал Феликс, и его улыбка становилась чуть натянутой, стеклянной. — Всё в порядке. Просто… устал. Дорога. Хёнджин не верил, но и не давил. Он видел, как Феликс старается, как он борется с собственной слабостью, чтобы не омрачать эти последние дни их великого путешествия. И он уважал эту борьбу. Поддерживал её молчаливым присутствием, лишней подушкой под спину, чашкой тёплого чая, поданной в нужный момент. Но однажды, когда они стояли на смотровой площадке где-то в горах, а Феликс, опершись на перила, смотрел в долину, залитую вечерним золотом, он вдруг сказал, не оборачиваясь: — Хёнджин, мне нужно… сходить в моё секретное место. Раньше он уходил туда один. Это была его территория, его способ справиться с тем, что его переполняло. Теперь он звал с собой. — Сейчас? — спросил Хёнджин. — Да. Пожалуйста. Они вернулись в фургон. Феликс молча взял с полки старую, потрёпанную коробку от настольной игры «Монополия», которую Джисон сунул им в дорогу «для интеллектуального досуга». Но внутри были не деньги и не фишки. Там лежали его сокровища: засушенный одуванчик, камень-куриный бог, письмо Минхо, сложенное вчетверо, и ещё кое-что — несколько новых, чистых листов бумаги и коробка акварельных красок. Он вытащил всё это, разложил на маленьком откидном столике. Потом сел, взял кисть, намочил её в стакане с водой и принялся смешивать краски на палитре. Не для того чтобы рисовать что-то конкретное. Он просто выводил на бумаге цветовые пятна, размывы, потёки. Синий океанской глубины. Золото заката над водой. Нежно-розовый — цвет внутренней стороны ракушки, которую он нашёл. Серебристо-серый — цвет рыбьей чешуи под водой. Хёнджин сидел напротив, на краешке кровати, и молча наблюдал. Он видел, как лицо Феликса, напряжённое и уставшее, постепенно расслабляется. Как дыхание его выравнивается, становится глубже, хотя и не таким полным, как раньше. Как пальцы, держащие кисть, перестают дрожать. — Раньше я просто сидел и думал, — тихо заговорил Феликс, не отрываясь от бумаги, где синяя краска растекалась, образуя причудливые узоры. — Или слушал музыку. Но теперь… теперь я хочу оставить это. Цвета. Ощущения. Чтобы они не утекли сквозь пальцы, как вода. Чтобы, когда станет… когда станет совсем трудно, я мог посмотреть на этот синий и вспомнить, каким он был тёплым на ощупь. Как пах. Он поднял на Хёнджина глаза. В них был не страх, а какая-то странная, взрослая ясность. — Ты помнишь, как Минхо рисовал? Он оставил нам свои цвета. Я хочу оставить тебе свои. — Мне не нужны твои цвета на бумаге, — хрипло сказал Хёнджин. — Они у меня здесь. — Он приложил руку к своей груди, к сердцу. Феликс улыбнулся — грустно, нежно. — Я знаю. Но бумага… бумага не подведёт. Она не забудет. И ты… ты будешь знать, что это последнее, что я видел, было красивым. Хёнджину захотелось кричать. Захотелось схватить его, трясти, требовать, чтобы он перестал говорить такими словами. Но он только сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и кивнул. — Хорошо. Рисуй. С тех пор «секретное место» стало их общим ритуалом. Каждый вечер, перед сном, Феликс доставал коробку, и они садились за столик. Он смешивал краски, выливал на бумагу воспоминания дня. Хёнджин сначала только смотрел, потом стал помогать — подавать воду, вытирать пролитое, а однажды, по просьбе Феликса, сам взял кисть и добавил на лист несколько мазков чёрного — силуэты скал на фоне заката. Получилось грубо, неискусно, но Феликс лишь долго это рассматривал и потом сказал: «Именно так. Тяжёлое и прочное. Как ты». Они почти не разговаривали в эти минуты. Просто существовали в пространстве, наполненном запахом краски, их общим дыханием и тихим шуршанием кисти по бумаге. Это был их способ продлить мгновение. Их способ сказать друг другу то, для чего не было слов. Дорога домой становилась всё короче. Постепенно знакомые пейзажи сменились на чужие, а потом снова на знакомые. Воздух потерял солёную влажность, стал суше, холоднее. Однажды утром Хёнджин проснулся от того, что стёкла фургона были покрыты изнутри инеем. Осень настигла их. В тот день Феликс проснулся позже обычного. Он был бледен как полотно, и когда попытался встать, его тут же накрыл приступ головокружения. Хёнджин едва успел подхватить его, усадить обратно на кровать. — Всё, — сказал Хёнджин, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которую он давно не использовал. — Сегодня никуда не едем. Отдыхаем. Феликс не стал спорить. Он просто кивнул, закрыл глаза и, кажется, тут же провалился обратно в тяжёлый, беспокойный сон. Хёнджин вышел из фургона, чтобы просто подышать, чтобы справиться с паникой, которая, как холодный гад, заползала ему в грудь. Они стояли на пустынной парковке у дороги. Кругом — голые, пожухлые поля, низкое серое небо. Красота закончилась. Осталась только дорога домой и растущая, неумолимая тень. Он вернулся внутрь, сел рядом со спящим Феликсом, взял его холодную руку в свои две и просто сидел, глядя, как тот дышит — поверхностно, с лёгким, скрипучим присвистом на вдохе. Вечером Феликсу стало немного лучше. Он даже улыбнулся, когда Хёнджин подал ему подогретый суп из пакетика. — На вкус как картон, пропитанный ностальгией по настоящей еде, — пошутил он слабым голосом. — Зато горячий, — парировал Хёнджин, и в его собственной улыбке было больше усилий, чем веселья. После ужина Феликс посмотрел на коробку с красками, но даже не потянулся к ней. Вместо этого он сказал: — Давай сыграем. «Монополия» оказалась той самой, старой, с потрёпанными деньгами и фишками, потерявшими первоначальную форму. Они расстелили поле на столике, раздали «капитал». Феликс выбрал фишку в форме собачки, Хёнджин — тачку. Игра была не про победу. Она была про нормальность. Про то, чтобы на пару часов забыть о больничках, о таблетках, о хрипящем дыхании. Они бросали кубик, двигали фишки, покупали улицы, смеялись над глупыми совпадениями («Опять тюрьма! Я, кажется, начинаю чувствовать к этому месту родственную связь» — шутил Феликс). Но даже в игре тень давала о себе знать. Феликс быстро уставал, его внимание рассеивалось, он забывал, сколько должен заплатить, путал купюры. Хёнджин терпеливо поправлял его, делая вид, что тоже путается. — Знаешь, — сказал Феликс, глядя на поле, заставленное его ярко-зелёными домиками, — это похоже на наш дом. Только вместо домиков — комнаты. И вместо «улицы Вишнёвой» — чердак. А вместо «электростанции» — тостер Джисона, который бьёт током от избытка чувств. Хёнджин рассмеялся, и этот смех был искренним, потому что картина была удивительно точной. — А «тюрьма»? — «Тюрьма» — это комната Минхо, когда он не хотел никого видеть. Но даже оттуда всегда можно было «выбраться», если правильно бросить кубик. Или если просто постучать и сказать: «Это я. Можно?» Они доиграли партию. Выиграл Хёнджин, но это не имело значения. Они просто убрали фишки, сложили поле, и Феликс, уже явно выбиваясь из сил, прошептал: — Спасибо. Это было… хорошо. Как в старые добрые времена. Только… только мы вдвоем. Он уснул, сидя за столом, положив голову на сложенные руки. Хёнджин осторожно перенёс его на кровать, укрыл, долго сидел рядом, глядя, как при тусклом свете гирлянд тень от ресниц Феликса ложится на его бледные, впалые щёки. Огонь в его глазах потух, растворившись в усталости. Но Хёнджин знал — он не погас. Он просто отступил внутрь, копил силы для последних, самых важных вспышек. *** Оставшиеся дни пути Хёнджин вёл фургон быстрее, но осторожнее, стараясь избегать тряски. Феликс спал большую часть времени. Просыпался ненадолго, пил воду, принимал лекарства, иногда смотрел в окно тусклыми глазами и что-то шептал — названия цветов, которые уже отцвели, или обрывки тех самых сказок, что рассказывал раньше. Его связь с миром становилась тоньше, прозрачнее, но от этого не менее пронзительной. Однажды, уже почти дома, он проснулся необычно ясным. Было утро, они стояли на заправке на окраине Сеула. Знакомые запахи, звуки, серость. — Хёнджин, — позвал он. — Я здесь. — Скоро будем дома? — Через пару часов. Феликс кивнул, помолчал. — Мне страшно. Хёнджин обернулся к нему. В его глазах не было паники. Был простой, детский страх перед неизвестностью. — Чего ты боишься? — Что они увидят. Что я… что я уже не тот. Что их солнышко в шарфах потускнело. Хёнджин потянулся, взял его лицо в свои ладони, заставил посмотреть на себя. — Ты слушай меня. Они увидят не потускневшего. Они увидят воина, который дошёл до океана и вернулся. Они увидят того, кто даже сейчас, когда ему страшно и больно, думает не о себе, а о них. Ты для них всегда будешь солнцем, Енбок. Даже если облако накроет. Потому что они знают — оно там. За облаками. И оно светит. Слёзы навернулись на глаза Феликса, но он улыбнулся. Слабой, дрожащей, но настоящей улыбкой. — Спасибо. За то, что… за то, что всегда знаешь, что сказать. Он снова уснул, и на этот раз его сон был спокойнее. *** Когда синий фургон, покрытый пылью дорог и брызгами соли, наконец заскрипел тормозами у знакомого, разноцветного дома, на пороге уже стояли все. Никто не бросился навстречу с криками. Они стояли тихо, выстроившись в ряд, как почётный караул. На их лицах были смешанные чувства: радость возвращения, облегчение и та самая, острая, режущая боль предчувствия, которую они все старательно прятали. Хёнджин вышел первым. Он был измождён, немного зарос щетиной, в глазах — глубокая усталость и твёрдая решимость. Он кивнул им, потом обошёл фургон и открыл пассажирскую дверь. Феликс спал. Его пришлось будить осторожно, ласково. Он открыл глаза, поморгал, пытаясь сфокусироваться на знакомых силуэтах в дверном проёме. Потом попытался улыбнуться. Получилось бледно, но они все увидели в этой улыбке то самое солнце. — Мы… дома? — прошептал он. — Дома, Енбок, — сказал Хёнджин. — Смотри. Все нас ждут. Он помог ему выбраться. Феликс стоял, держась за дверцу, покачиваясь. Он был так худ, что одежда висела на нём, как на вешалке. Лицо осунулось, кожа стала почти прозрачной, проступили синие прожилки на висках. Но глаза… глаза, когда он поднял их на своих друзей, вспыхнули последним, ярким, очищающим огнём. — Привет, — сказал он, и его голос был тихим, хриплым, но чётким. — Мы… мы доехали. И привезли вам… привезли вам океан. Вон там, в баночках. И в… в рисунках. Джисон первый не выдержал. Он не заплакал. Он просто бросился вперёд и очень, очень осторожно обнял Феликса, будто тот был сделан из хрусталя и утренней росы. — Дурак, — прошептал он, пряча лицо у него на плече. — Дурак заводной. Мы так ждали. Потом подошли остальные. Каждый — со своей степенью осторожности и своей безмерной нежностью. Рюджин просто потрепала его по волосам. Чанбин крепко, но бережно пожал руку. Чонин улыбался сквозь слёзы. Крис обнимал его долго и молча, как отец. Сынмин стоял чуть поодаль, но его взгляд, полный глубины и понимания, был красноречивее любых объятий. Их внесли в дом. Не потому что он не мог идти, а потому что все хотели его нести. Устроили его в старом гнезде за книжными стеллажами, завалили подушками, одеялами, принесли чай. Дом, который за время их отсутствия казался слишком тихим, снова наполнился жизнью. Не прежней, шумной, а другой — бережной, сосредоточенной, полной тихой радости и тихой скорби, идущих рука об руку. Вечером, когда Феликс снова уснул под действием лекарств, все остальные собрались на кухне. Хёнджин разложил перед ними сокровища: баночки с песком и ракушками, рисунки, сделанные вечерами в фургоне, ту самую, недопитую бутылочку медового ликёра. Они рассматривали всё молча. Джисон осторожно тряс баночку, наблюдая, как песок пересыпается. Рюджин водила пальцами по акварельным разводам. Крис держал в руках камень-куриный бог, перекатывая его в ладони. — Он… он был счастлив? — тихо спросила Рюджин, не отрывая взгляда от рисунка с океанским закатом. — Да, — ответил Хёнджин, и его голос был твёрдым. — Каждый день. Даже когда было тяжело. Он… он научил меня видеть красоту даже в… этом. — Он махнул рукой в сторону комнаты, где спал Феликс. — И он… он вернулся к нам, — сказал Чанбин, и в его обычно сухом тоне прозвучало что-то неуверенное, почти трепетное. — Вернулся, — подтвердил Хёнджин. — Чтобы быть дома. Среди своих. Они сидели ещё долго, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в камине (настоящем, сегодня Крис растопил его) и мерным тиканьем старых часов. Они не строили планов. Не говорили о будущем. Они просто были вместе. Держали друг друга на плаву в этом море общей боли и общей, неизбывной любви. А наверху, в своей комнате, Феликс спал. И ему, наверное, снился синий, тёплый океан, дорога, вымощенная из звёздной пыли, и крепкая, надёжная рука, что не отпускала его ни на шаг. Даже теперь, когда их путешествие подходило к концу, и начиналось самое трудное — путешествие вглубь, к тишине, которая ждала его впереди. Но он не боялся. Потому что знал — он не пойдёт туда один. Все они, каждый, будут с ним. До самого конца. И даже после. *** Тишина в доме стала густой, как мёд, и такой же тягучей. Она не давила, а обволакивала, замедляя время, делая каждое движение осторожным, значимым. Феликс существовал в ней, как самая хрупкая и самая главная нота — тихая, но без которой вся мелодия рассыпалась бы в прах. Он теперь редко покидал своё гнездо. Мир сузился до мягкого матраса, горы подушек, пахнущих лавандой и сушёными травами (Крис развешивал над кроватью мешочки-саше), и маленького столика, превратившегося в аптечный склад и художественную студию в одном лице. Акварели с океана висели на стенах, и когда свет из окна падал на них, комната наполнялась отсветами бирюзовой воды и золота заката. Огонь в его глазах не погас. Он изменил природу. Из ослепительного, солнечного пламени превратился в ровное, глубокое сияние, похожее на свет далёкой, спокойной звезды. Он смотрел на мир теперь через призму тихой мудрости, будто разглядывал не сами предметы, а их души, их вечные, невидимые сердцевины. Хёнджин был его тенью, его якорем, его живым щитом. Он устроился на полу рядом, на том самом сером шарфе, что стал их первым мостиком. Читал вслух, когда у Феликса не хватало дыхания на слова. Менял прохладные салфетки на его лбу, горящий сухим, внутренним жаром. Держал его руки — лёгкие, костлявые, холодные, как зимние ветки, — пытаясь согреть их своим дыханием, своим страхом, своей безграничной, бессильной любовью. Остальные обитали на орбите этого угасающего солнца. Их жизнь стала ритуалом заботы. Джисон больше не взрывал кухню, а томил на слабом огне бульоны — прозрачные, как слеза, наполненные тихими травами. Рюджин собирала не хитрые схемы, а крошечные колокольчики из тончайшей проволоки и ракушек; они звенели едва слышно, стоило лишь кому-то пройти мимо. Чанбин чинил всё подряд с мрачным упорством, будто пытался остановить саму энтропию, само разрушение. Чонин наигрывал на стареньком синтезаторе одну и ту же, бесконечно вариативную мелодию — колыбельную для взрослых, уставших от битвы. Крис вязал что-то бесформенное и огромное, может, облако, а может, саму тишину, чтобы укутать ею своего самого хрупкого птенца. Сынмин чаще всего просто присутствовал, сидя в углу и смотря куда-то внутрь себя, но его молчание было самой прочной стеной. Однажды утром, после ночи, когда боль дремлющим зверем ворочалась в груди Феликса и не давала уснуть ни ему, ни Хёнджину, наступила странная, хрустальная ясность. Боль отступила, лекарства сделали своё дело, оставив после себя лёгкую, почти эфемерную слабость. Феликс открыл глаза. В них не было тумана. Была холодная, режущая прозрачность. Он лежал, слушая, как за стеной Чанбин что-то аккуратно постукивает, как Джисон на кухне перебирает ложки, стараясь не звенеть. Слышал ровное, тяжёлое дыхание Хёнджина, уснувшего, наконец, на полу рядом, его лицо, прижатое к складкам шарфа, было измученным и бесконечно родным. И тогда в Феликсе созрело решение. Тихое, твёрдое, как ледяная игла. Оно не пришло внезапно. Оно зрело днями, неделями, питаясь его собственным угасанием, его знанием, которое было глубже и страшнее любого врачебного прогноза. Он хотел прогуляться. Один. Не для того, чтобы умереть. Для того, чтобы попрощаться. Попрощаться с миром, который подарил ему столько красок. С дорогой к дому, с деревьями, с небом. И сделать это на своих условиях. Без жалостливых взглядов, без руки, готовой подхватить, без шепота: «Осторожно, медленнее». Он хотел в последний раз почувствовать себя не пациентом, не угасающей свечой, а просто человеком. Феликсом. Енбоком. Солнышком в шарфах, пусть и потускневшим. Он двигался медленно, с сосредоточенностью альпиниста, штурмующего Эверест. Каждое движение было продумано: как повернуться, как откинуть одеяло, как поставить босые ноги на прохладный пол. Он не посмотрел на спящего Хёнджина. Не мог. Один взгляд — и его решимость могла рассыпаться, как песочный замок. Одевался он долго, выбирая самую тёплую, самую мягкую одежду — толстый свитер цвета выгоревшей лаванды, тёплые штаны. Шарфы. Их было много. Он наматывал их один за другим, слой за слоем, как всегда, создавая свою броню из ткани и цвета. Последним взял тот самый, серый, что лежал под щекой Хёнджина. На секунду замер, потом осторожно, чтобы не разбудить, вытащил его и тоже обмотал вокруг шеи. Теперь он был полностью готов. Защищён. Он вышел из комнаты, придерживаясь за стены. Дом спал своим дневным, тревожным сном. На кухне никого не было. Он прошёл к черному ходу, его пальцы с трудом нашли силы, чтобы повернуть щеколду. Дверь открылась беззвучно, впустив порцию холодного, осеннего воздуха. Улица встретила его тишиной и серым светом. Он стоял на пороге, делая мелкие, прерывистые вдохи, привыкая к тому, что воздух здесь другой — не спёртый, не пахнущий лекарствами и страхом. Он пах опавшей листвой, дымком из далёких труб, обещанием дождя. И свободой. Он пошёл. Медленно, как маятник старых, почти остановившихся часов. Ноги едва слушались, дыхание сбивалось на каждом шагу, приходилось останавливаться, опираясь на заборы, на стены домов. Но он шёл. Не к парку с качелями — до него было слишком далеко. Он шёл просто вперёд, по знакомой улице, по направлению к маленькому скверу с облупившейся скамейкой и голыми кустами сирени. Мир вокруг казался невероятно ярким, детализированным. Он видел каждую трещину на асфальте, каждый жёлтый лист, прилипший к луже, каждую птицу на проводе. Он слышал далёкий гул города, лай собаки, смех детей из открытого окна. Это была жизнь. Шумная, необработанная, неостановимая. И он был её частью. Ещё на несколько минут. Он добрался до сквера, почти дополз. Руки дрожали, в глазах темнело, сердце колотилось где-то в горле, бешеным, испуганным зайцем, бьющимся о рёбра. Он опустился на скамейку, холодная влага от дерева сразу просочилась сквозь одежду. Но он не обращал внимания. Он смотрел перед собой. Напротив, через дорогу, была пекарня. Из её двери вышла женщина с двумя буханками хлеба в сетчатой сумке. Она что-то напевала. Мальчик на велосипеде проехал мимо, звеня звоночком. Старик на соседней скамейке кормил голубей крошками из бумажного пакета. Обычный день. Обычные люди. Феликс смотрел на них и чувствовал не зависть, а благодарность. Благодарность за то, что они есть. За то, что мир продолжается. За то, что в нём есть место тёплому хлебу, детскому смеху, старикам с голубями. И за то, что ему было позволено всё это видеть. Любить. Запоминать. Он достал из кармана маленький, сложенный в несколько раз листок — один из его акварельных набросков с дороги, где было изображено просто поле и одно-единственное дерево. Он смотрел на него, потом на мир вокруг, и на его губы, бледные и потрескавшиеся, легла лёгкая, почти невесомая улыбка. Всё будет на месте. Красота останется. Даже когда его не станет. И тут его сердце, этот уставший, изношенный мотор, который он так долго заставлял работать силой воли и любви, сделало последний, отчаянный рывок. Оно не просто заколотилось. Оно будто взорвалось в груди ослепительной, белой болью. Боль пронзила его насквозь, от макушки до пят, выбив из лёгких весь воздух одним хриплым, беззвучным выдохом. Мир вокруг наклонился, поплыл. Звуки отдалились, превратившись в глухой, подводный гул. Свет померк, окрасившись в тёмно-багровые, потом в чёрные тона. Феликс почувствовал, как его тело медленно, неудержимо сползает со скамейки. Он не пытался удержаться. Это было… мирно. Страха не было. Только усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость, и лёгкое сожаление, что он не успел… не успел сделать что-то очень важное. Что-то для Хёнджина. Тёмная вода накрыла его с головой, унося в беззвучную, мягкую пустоту. *** Мир для прохожего, молодого парня в наушниках, сузился до странной картины: на скамейке в сквере сидел парень, закутанный в кучу ярких шарфов, с бледным, неземным лицом. Парень в наушниках уже прошёл мимо, но что-то заставило его обернуться. Он увидел, как тот странный парень медленно, будто в замедленной съёмке, сползает на бок и беззвучно оседает на землю. Первой реакцией было — пьяный? Наркоман? Но лицо… лицо было слишком чистым, слишком беззащитным. И шарфы… они были какими-то нездешними. Парень скинул наушники, подбежал. — Эй, ты в порядке? Ответом было лишь прерывистое, хриплое дыхание и абсолютно бессознательный, пустой взгляд полуприкрытых глаз. Парень запаниковал. Он не был медиком. Он тыкал в телефон дрожащими пальцами, набирая номер экстренной службы, крича в трубку что-то невнятное про сквер, про парня в шарфах, про то, что он не дышит, кажется. Потом стоял над этим худым, безжизненным телом, не зная, что делать, чувствуя ледяной ужас и беспомощность. Приехала «скорая» быстро. Чёткие, отлаженные движения медиков, капельницы, кислородная маска, каталку. Парень в наушниках стоял в стороне, всё ещё в шоке, и видел, как один из врачей, нащупав пульс, покачал головой и что-то быстро сказал коллеге. Потом они погрузили тело в машину, и она умчалась, сирена выла, разрезая тишину унылого дня. Парень так и остался стоять посреди сквера. На скамейке, на том месте, где только что лежало это странное существо, остался смятый листок бумаги с каким-то цветным рисунком. Он поднял его, посмотрел. Поле. Дерево. Красиво и грустно. Он сунул листок в карман, не зная зачем, и побрёл прочь, чувствуя, как только что прикоснулся к краю какой-то огромной, чужой трагедии. *** В доме тишину разорвал звук — не крик, а сдавленный, животный стон. Он вырвался из груди Чонина, который случайно выглянул в окно и увидел, как у их чёрного хода стоит «скорая», а медики выносят на носилках знакомый, закутанный в пёстрые шарфы силуэт. Через секунду дом взорвался хаосом. Все сбежались в прихожую, задавая вопросы, на которые не было ответов. Хёнджин, разбуженный шумом, выскочил из комнаты Феликса и замер, увидев пустой матрас и разбросанные одеяла. Его мозг отказался понимать. Он метнулся в комнату, будто Феликс мог спрятаться в углу, потом обратно в прихожую. — Где он?! — его голос был хриплым от сна и нарастающей паники. — Увезли, — прошептала Рюджин, её лицо было белым как мел. — «Скорая»… только что увезли. Он… он был без сознания. Мир под ногами у Хёнджина поплыл. Он схватился за косяк двери, чтобы не упасть. Без сознания. Увезли. Без него. Он… он отпустил его руку. Потом началась бешеная, слепая активность. Они все бросились в больницу — ту самую, городскую, огромную и безликую. Бегали по коридорам, тычась в закрытые двери реанимации, требуя у медсестёр ответов, которые те не могли или не хотели давать. Хёнджин был похож на раненого зверя — молчаливого, с горящими глазами, готового снести всё на своём пути, лишь бы добраться до него. Наконец, появился врач. Не тот добрый, что был тогда, а другой — молодая женщина с усталым, но строгим лицом. Она увела Хёнджина в боковую комнату. — Вы родственник? — Да. Всё. Я — всё. Говорите. Она говорила быстро, чётко, безжалостно: «внезапная остановка сердца», «реанимационные мероприятия», «стабилизирован», «тяжёлое состояние», «прогноз крайне осторожный». — Что значит «крайне осторожный»? — спросил Хёнджин, и его собственный голос показался ему доносящимся из глубокого колодца. — Это значит, что его сердце… оно на пределе. Оно не восстановится. Мы можем поддерживать функции, но… каждое такое событие необратимо повреждает миокард. Следующий приступ может стать последним. Дни. Может, недели. Вам нужно быть готовым. Он слушал, кивал, но слова отскакивали от него, как горох от стены. Внутри была только одна мысль, один вопрос, сверлящий мозг: «Почему один? Почему он ушёл один?» Когда его наконец пустили к Феликсу, тот уже пришёл в сознание. Он лежал в палате интенсивной терапии, опутанный проводами и трубками, бледный, как восковая фигура. Но глаза… глаза были открыты. И они были полны такого глубокого, такого бесконечного сожаления, что у Хёнджина перехватило дыхание. Он подошёл, сел на стул рядом, взял его руку — теперь с катетером и датчиком пульса на пальце. — Почему? — выдохнул он. Только одно слово. Феликс закрыл глаза. Одна-единственная слеза скатилась из-под ресницы и пропала в складке подушки. — Я… я хотел попрощаться, — прошептал он, его голос был едва слышен сквозь шипение кислорода. — С миром. Без… без этой жалости в глазах. Без того, чтобы ты видел, как я… как я слабею. Хотел унести с собой образ… образ просто улицы. Просто дня. Не больницы. Не… не этого. Хёнджин сжал его руку так, что, казалось, кости хрустнут. — Ты идиот, — прошептал он, и в его голосе не было злости. Была боль. Голая, беспомощная боль. — Самый большой на свете идиот. Я бы пошёл с тобой. Куда угодно. Я бы нёс тебя на руках, если бы надо было. Но ты не дал. Ты решил сам. — Прости, — прошептал Феликс. — Но… я не жалею. Я видел… голубей. И старика. И женщину с хлебом. Это было… хорошо. Они замолчали. Монитор тихо пищал, отсчитывая неритмичные, но упрямые удары его сердца. — Они сказали тебе? — спросил Феликс, не открывая глаз. — Сказали. — И? — И ничего. Мы справимся. Феликс слабо покачал головой. — Не надо, Хёнджин. Не надо больше притворяться. Для меня. Ты… ты и так всё знаешь. Чувствуешь. Так же, как и я. Хёнджин опустил голову, упёршись лбом в край кровати. Его плечи затряслись. Он не плакал. Просто трясся от этого чудовищного напряжения, от этой невыносимой правды, которую больше нельзя было игнорировать. — Я не могу, — прошептал он в ткань простыни. — Я не могу смириться. Не могу просто… просто ждать. — Тебе и не надо смиряться, — тихо сказал Феликс. Его пальцы слабо пошевелились в его руке. — Тебе надо… помнить. Но не боль. Не это. А… а другое. Тёплое. Я… я подумаю. Я придумаю, как. Его голос ослабел, речь стала бессвязной. Лекарства, усталость, шок — всё навалилось разом. Он снова провалился в сон, но на этот раз его лицо было спокойнее. Как будто он нёс в себе какую-то тайну, какой-то последний, самый важный план. Хёнджин сидел рядом, не выпуская его руки, и смотрел, как под прозрачной кожей век бегут быстрые тени снов. И он понял: битва проиграна. Оставалась только война за память. За то, чтобы то немногое, что у них ещё было, стало не просто концом, а… чем-то другим. Подарком. Напутствием. Маленьким, тёплым солнышком, которое будет светить даже в самую долгую, самую тёмную ночь. И он знал — Феликс уже придумывал, как это сделать. Как всегда. Даже сейчас, на самом краю, он думал не о себе, а о том, как согреть тех, кто останется. Особенно его. Хёнджина. Который теперь должен был научиться жить не просто без него, а с ним — с его светом внутри, с его шарфами в памяти, с его океаном в сердце. А за окном больницы медленно сгущались осенние сумерки. И где-то в кармане незнакомого парня лежал смятый листок с рисунком поля и дерева — последний взгляд уходящего солнца на обычный, прекрасный мир.