Качели, на которых мы учились летать

***

Ночь накануне была не похожа на другие. Она не была не особенно тихой, не особенно тревожной. Она была… насыщенной. Насыщенной тем ощущением завершённости, которое витало в воздухе, как запах дождя перед грозой. Хёнджин, как всегда, устроился на своём посту на полу рядом с матрасом. Он уже не спал, не хватало сил закрыть глаза надолго, но сегодня вечером Феликс был удивительно ясен. Он лежал, глядя в потолок, где гирлянды Рюджин, уже настроенные на «режим светлячков», отбрасывали на стены мягкие, плавающие тени. — Хёнджин, — позвал Феликс, и его голос в темноте звучал хрипло, но очень чётко. — Я здесь. — Ты помнишь тот камень? Камень-громоотвод, что дал тебе и мне Минхо? — Помню. Он в коробке. В «капсуле времени». — Он… он сработал. По-своему. Не всю грозу поймал, но… но многие молнии. Спасибо ему. Он помолчал, собираясь с силами. Хёнджин не торопил, просто ждал, держа его руку в своих. — Я хочу попросить тебя об одной вещи. О самой главной. — Что угодно. — Не забывай меня. Никогда. Но… но и не застревай во мне. Не превращай свою жизнь в музей моей памяти. Ты понимаешь? Хёнджин почувствовал, как в горле у него встаёт ком. Он кашлянул, пытаясь прочистить его. — Это невозможно. Забыть тебя не... — Я не прошу забыть. Я прошу… помнить и жить. Жить так ярко, чтобы мне, откуда бы я ни смотрел, не было стыдно за тебя. Чтобы я мог гордиться. Сказать: «Вот, это мой Хёнджин. Он не сломался. Он расцвёл». Слёзы, которых Хёнджин так долго не позволял себе, наконец хлынули. Тихие, горячие, они катились по его щекам и капали на скрещенные на груди руки. — Я не смогу… без тебя… — Сможешь. Потому что я буду с тобой. Не так, как сейчас. Но я буду. В каждом твоём вдохе, который ты сделаешь у океана. В каждом смехе, когда Джисон скажет что-то дурацкое. В каждом штрихе на твоих картинах. Я стану… стану тенью от твоего дерева. Очень лёгкой. Очень тёплой. Чтобы ты не сгорел на солнце. — Голос Феликса дрогнул, он сделал паузу, чтобы отдышаться. — Ты обещаешь мне? Обещаешь жить? Ради нас. Ради всего, что было. Ради этого синего фургона и мороженого в октябре. Хёнджин не мог говорить. Он лишь кивал, сжимая его руку так, будто пытался влить в неё всю свою силу, всю свою душу. Вылечить и забрать болезнь себе, поменяться сердцами. — И ещё… — прошептал Феликс, и теперь в его голосе прозвучала та самая, детская, почти капризная нота, которую Хёнджин так любил. — Поцелуй меня. Может, в последний раз. Как тогда, на пристани. Только… только в губы. Хёнджин наклонился. Он видел в полумраке его лицо — бледное, осунувшееся, но бесконечно родное. Видел его глаза, в которых отражались огоньки гирлянд, как последние звёзды в угасающем небе. Он поцеловал его. Медленно, нежно, с той самой благоговейной осторожностью, с которой прикасаются к чему-то священному и хрупкому. Губы Феликса были сухими, холодными, но они ответили — слабым, едва ощутимым движением. В этом поцелуе не было страсти. Была вся их история: крыша, дом, дорога, океан. Была благодарность и прощание. Когда Хёнджин отстранился, на ресницах Феликса блестели слёзы. — Спасибо, — прошептал он. — Теперь… теперь всё в порядке. Я могу… могу отдохнуть. Он закрыл глаза, и его дыхание, которое до этого было поверхностным и частым, вдруг стало глубже, ровнее. Он не уснул сразу. Он просто лежал, и Хёнджин, не отпуская его руку, чувствовал, как тот постепенно, медленно, как осенний лист, отрывающийся от ветки, погружается в покой. Не в сон. В нечто большее. *** Утро было хрустально-ясным, холодным и невероятно тихим. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь занавески, был каким-то стерильным, бесстрастным. Феликс проснулся позже обычного. Он выглядел не просто слабым — он выглядел… прозрачным. Будто его тело уже наполовину состояло из света, готового вот-вот рассеяться. Но в его глазах, когда он открыл их и увидел Хёнджина, сидящего рядом, вспыхнула последняя, самая яркая искорка. — Доброе утро, — прошептал он, и его голос был едва слышен, но в нём слышалась улыбка. — Доброе, — хрипло ответил Хёнджин, наклоняясь, чтобы поправить ему одеяло и поцеловать в лоб. — Как спалось? — Хорошо. Без снов. Просто… тишина. В этот день, словно по какому-то безмолвному соглашению, все обитатели дома решили устроить «день солнца» таким, каким он должен был быть. Без слёз. Без шёпота. Просто… день. Как раньше. После завтрака (Феликс смог проглотить лишь несколько ложек бульона) Джисон, с серьёзным видом мага, извлёк из-под дивана коробку с той самой «Монополией». — Предлагаю реванш! — объявил он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — В прошлый раз Хёнджин меня победил подозрительным образом. Подозреваю жульничество! Все собрались в гостиной. Феликса усадили в кресло Минхо у камина, закутав в гору одеял и пледов, так что виднелось только его лицо да руки, лежащие на подлокотниках. Кресло подкатили к низкому столику, на котором разложили игровое поле. Игра началась. Сначала было неловко, тихо. Все слишком старались, слишком боялись нарушить хрупкое равновесие. Но постепенно дух соперничества, смешные неудачи, шутки Джисона сделали своё дело. — Опять тюрьма! — завопил Джисон, когда его фигурка-собачка в очередной раз угодила на зловещее поле. — Я, кажется, устанавливаю мировой рекорд по количеству отсидок в настольной игре! Меня, наверное, внесут в Книгу Гиннесса как самого несчастного бизнесмена-неудачника! Рюджин фыркнула. — Может, это знак? Что тебе стоит сменить род деятельности? Например, стать профессиональным заключённым. — О! — воскликнул Джисон, хлопая себя по лбу. — Гениально! У меня даже форма уже есть! — Он имел в виду свои разношенные треники с енотами. Чанбин, сосредоточенно скупавший все железные дороги, вдруг спросил Феликса: — А ты, если бы был настоящим магнатом, что бы покупал в первую очередь? Феликс, который до этого просто наблюдал за игрой с лёгкой улыбкой, задумался. — Не улицы, — сказал он наконец. — А… а качели. Самые лучшие качели в каждом городе. И они были бы бесплатными для всех. И работали бы даже ночью. Чтобы люди могли летать, когда им грустно. Все затихли на секунду, пронзённые простой детской гениальностью этой идеи. Потом Крис улыбнулся: — Тогда я бы купил фабрику по производству шерсти. Самой мягкой. Чтобы вязать шарфы для тех, кто замёрз на этих качелях. — А я бы купил радиостанцию, — тихо сказал Чонин. — И передавал бы только хорошие новости. И музыку. Ту, что лечит. Хёнджин, чья очередь была ходить, посмотрел на Феликса. — А я бы купил тот самый остров с синим океаном. И построил бы там дом. С большим окном на восток. Чтобы ты просыпался от солнца. Глаза Феликса наполнились такой нежностью, что всем стало тепло, несмотря на прохладу в комнате. — Тогда я бы купил билет на этот остров. Первым классом. На воздушном шаре в виде облака. Они смеялись. Игра шла своим чередом. Феликс иногда делал ход своей фигуркой (за него двигал Джисон), иногда просто следил за перипетиями борьбы. Казалось, что время отступило, что они снова те самые, безумные, счастливые жители своего разноцветного дома, и что болезнь — это просто дурной сон, который вот-вот закончится. Но ближе к вечеру силы стали покидать Феликса. Его голова всё чаще склонялась набок, веки тяжелели. Последний раз он внятно заговорил, когда Хёнджин, выиграв крупную сумму, пошутил: — Ну что, Енбок, похоже, я скоро скуплю все твои качели. Придётся тебе мне аренду платить. Феликс слабо улыбнулся. — Я заплачу тебе солнечными зайчиками. Их у меня… целый карман. — Он сделал вид, что копается в складках одеяла. — Вот, держи. — И протянул Хёнджину воображаемую пригоршню света. Хёнджин «поймал» её, сжал в кулаке и прижал к груди. — Принято. Считай, твои качели теперь под моей защитой. Через полчаса Феликс окончательно устал. Он больше не следил за игрой. Его взгляд стал отсутствующим, устремлённым куда-то внутрь или очень далеко. Он тихо позвал: — Хёнджин… Хёнджин тут же отложил карточки, подошёл, опустился на колени рядом с креслом. — Я здесь. — Мне… холодно. И… устал. Можно… можно я лягу? В его голосе не было просьбы о помощи. Была просьба о удобстве. О последнем месте, где он хотел бы быть. — Конечно, — прошептал Хёнджин. Он осторожно, помогая ему, приподнялся с кресла и пересел на большой диван, стоящий у стены. Потом устроился сам, прислонившись к спинке. Феликс медленно, с помощью Хёнджина, перебрался к нему, устроился боком и лег… лег ему на грудь. Так, чтобы его голова лежала прямо под подбородком Хёнджина, а ухо было прижато к тому месту, где билось сердце. Хёнджин обнял его, прижал к себе, укрыл сверху краем того самого огромного вязаного облака, что связал Крис. Феликс вздохнул — глубоко, с облегчением, будто наконец-то нашёл то самое, единственно правильное место в мире. — Тепло, — прошептал он, и его голос был уже совсем призрачным. — И… слышно. Твоё сердце. Оно стучит… так громко. — Оно стучит за двоих, — сказал Хёнджин, целуя его в макушку. — Всегда будет. Феликс не ответил. Он лишь слабо потерся щекой о его грудь, как котёнок, ищущий уюта. Его дыхание, которое Хёнджин чувствовал сквозь ткань свитера, стало медленнее. Глубже. Ровнее. Игра на столе продолжалась, но уже без прежнего азарта. Все теперь украдкой поглядывали на диван, на эти две фигуры, слившиеся воедино. Это была такая интимная, такая священная картина, что нарушать её казалось кощунством. Джисон, пытаясь разрядить обстановку, тихо сказал: — Смотрите-ка, наше солнышко приутихло. Наверное, набегалось за день. — Он говорил это с такой нарочитой лёгкостью, что голос его дрогнул. Рюджин кивнула, не отрывая взгляда от Феликса. — Пусть спит. Заслужил. Сегодня он… сегодня он был почти как раньше. — Только тише, — добавил Чанбин, и в его обычно сухом тоне прозвучала непривычная мягкость. Чонин тихо наигрывал на гитаре ту самую, новую, светлую мелодию. Крис сидел, глядя на свои руки, всё ещё державшие спицы, но уже не вязал. Сынмин, как всегда, молчал в своём углу, но его взгляд был прикован к дивану с такой сосредоточенностью, будто он провожал кого-то в очень долгое путешествие. Феликс спал. По крайней мере, так это выглядело. Его лицо, прижатое к груди Хёнджина, было расслабленным, почти умиротворённым. Длинные, светлые ресницы лежали на бледных щеках. Рот был слегка приоткрыт. Он был похож на уставшего ребёнка, который наконец заснул после долгого, весёлого, но изматывающего дня. Хёнджин сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить его сон. Он гладил его по спине через толстый слой пледа, чувствуя под ладонью остроту лопаток, хрупкость позвоночника. Он прислушивался к его дыханию — ровному, но такому тихому, что его почти не было слышно. И к стуку своего собственного сердца, которое, как он обещал, билось за двоих. Сильно. Настойчиво. Как барабан, отбивающий ритм их общей, короткой, невероятно прекрасной жизни. Так прошёл час. Может, больше. Игра окончательно заглохла. Все просто сидели в тишине, которую нарушал лишь тихий перебор струн у Чонина и потрескивание поленьев в камине. Было уютно. Трагично и уютно одновременно. И вот Джисон, не выдержав тишины, снова попытался пошутить. — Что-то он долго спит. Наверное, снится, что он выиграл у нас все деньги в «Монополию» и скупил все качели в мире. — Он хихикнул, но смешок прозвучал фальшиво. — Давай разбудим его, — предложила Рюджин, вставая. — Пора бы уже ужинать. И ему надо лекарства принять. Она подошла к дивану, наклонилась над Феликсом. — Феликс? Енбок? Просыпайся, соня. Пора вставать. Он не шелохнулся. Рюджин нахмурилась и осторожно тронула его за плечо. — Феликс? Тишина в ответ была густой, звенящей. Она тронула его ещё раз, чуть сильнее. — Ликс, перестань притворяться. Я знаю, что ты не спишь. Ты всегда так шутишь. Вставай. Но тело под пледами было расслабленным, безвольным. Не таким, каким бывает у спящего, который может вздрогнуть, повернуться. Оно было… пассивным. Лёгкая тень беспокойства скользнула по лицу Рюджин. Она посмотрела на Хёнджина, который всё ещё сидел, обняв Феликса, и смотрел куда-то в пространство перед собой. — Хёнджин, он… он что, не просыпается? Хёнджин медленно, как будто сквозь сон, перевёл на неё взгляд. Потом посмотрел на лицо Феликса, прижатое к его груди. В его глазах не было тревоги. Была лишь глубокая, бездонная усталость и что-то ещё… что-то похожее на знание. — Он спит, — тихо сказал Хёнджин. — Просто очень крепко. Он уже спал так. — Но… но как-то слишком крепко, — неуверенно сказал Чанбин, тоже подходя. — Феликс, хватит дурачиться. Он потряс его за плечо, уже без церемоний. Голова Феликса беспомощно качнулась в сторону, но он не открыл глаз. Его лицо оставалось спокойным, бледным, прекрасным и… пустым. В комнате воцарилась ледяная тишина. Звук гитары Чонина оборвался на полуслове. Даже потрескивание камина будто стихло. Джисон, бледнея, отступил на шаг. — Эй, ребята, это… это не смешно… Хёнджин всё ещё не двигался. Он просто сидел, обняв это безвольное тело, и смотрел в никуда. Потом, очень медленно, как человек, делающий что-то под водой, он поднял свою свободную руку. Ту, что лежала поверх пледа на спине Феликса. Он поднёс её к его лицу. Остановил ладонь в сантиметре от его рта и носа. Ждал. Секунду. Две. Десять. Ничего. Ни малейшего дуновения. Ни тёплой струйки воздуха на коже. Лицо Хёнджина оставалось каменным. Только мышцы на скулах заметно напряглись. Он опустил ладонь. Потом, с той же леденящей медлительностью, развернул её и положил… положил прямо на грудь Феликса, туда, где должно было биться его сердце. Под тонкой тканью пижамы, под рёбрами, в том самом месте, в которое он так часто прислушивался, затаив дыхание. Он ждал. Вся комната замерла, затаив дыхание вместе с ним. Время растянулось, стало резиновым, мучительным. Под его ладонью была тишина. Не просто отсутствие звука. Абсолютная, всепоглощающая тишина. Ни толчков. Ни вибрации. Ни того слабого, неровного, но такого живого, такого дорогого стука, который был саундтреком его последних недель. Хёнджин сидел так, может, минуту. Может, вечность. Потом он медленно, очень медленно поднял на остальных глаза. В них не было паники. Не было ужаса. Была пустота. Та самая, беззвёздная пустота, в которую он, казалось, смотрел всё это время. И одно-единственное, тихое, сдавленное слово, вырвавшееся из его пересохших губ: — Нет. Оно прозвучало не как отрицание. Как констатация. Как приговор. И в тот же миг ледяная тишина в комнате взорвалась. *** Слово «нет», вырвавшееся из губ Хёнджина, не было криком. Оно было тихим, как шелест умирающего листа, и от этого — в тысячу раз страшнее. Оно повисло в воздухе, замерзшей каплей, и разбилось о каменную тишину комнаты, разлетевшись на осколки понимания. Джисон не выдержал первым. Он не закричал. Он издал странный, сдавленный звук, похожий на писк раненого зверька, и замер, уставившись на неподвижное тело на диване. Его лицо, всегда такое подвижное и выразительное, стало маской детского, непонимающего ужаса. «Солнышко просто спит, — казалось, говорили его широко раскрытые глаза. — Оно устало. Почему они все так странно смотрят?» Рюджин стояла, прижав кулак к губам. Её тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, как будто её трясло в лихорадке. Она смотрела на Хёнджина, на его руку, всё ещё лежащую на груди Феликса, и в её глазах была не боль, а яростное, беспомощное отрицание. Она была создательницей, инженером света и звука, и перед этой тишиной, этим окончательным «выключением», её разум отказывался работать. Чанбин отступил на шаг, споткнулся о ножку столика с «Монополией». Фишки и купюры бесшумно рассыпались по полу, яркие пятна абсурда на фоне наступившей трагедии. Он не смотрел на беспорядок. Он смотрел на свои руки — руки, которые чинили сломанное, и понимал, что эту поломку починить нельзя. Никогда. Его лицо стало серым, пепельным, будто с него в одно мгновение стёрли все краски. Чонин сидел с гитарой на коленях, и его пальцы бессильно соскользнули со струн. Звук оборвался, оставив после себя гулкую, зияющую пустоту. Он смотрел на Феликса, на его безмятежное лицо, и его собственное лицо исказилось гримасой беззвучного плача. Он открыл рот, чтобы спеть — может, ту самую колыбельную, — но из горла вырвался лишь хриплый, прерывистый звук, похожий на всхлип потерявшегося ребёнка. Крис был единственным, кто пошевелился. Он медленно, как очень старый человек, поднялся со своего кресла. Его движение было тягучим, будто он продирался сквозь густой мёд горя. Он подошёл к дивану, его глаза, обычно такие тёплые и спокойные, были полны бездонной, взрослой печали. Он посмотрел на Хёнджина, потом на Феликса. Потом опустился на колени рядом с диваном и очень, очень осторожно, с бесконечной нежностью, погладил спящее лицо по щеке. Кожа была ещё тёплой, но тепло это было обманчивым, уходящим, как тепло от остывающей чашки. — Малыш… — прошептал Крис, и его голос, всегда такой ровный, сломался. — Малыш, ты уже… уже улетел? И тогда Сынмин, всё это время молча сидевший в своём углу, поднял голову. Его тёмные глаза, обычно такие отстранённые, теперь были полны такой ясности, что она резала, как лезвие. Он не плакал. Он просто смотрел. Смотрел на пустое место над диваном, где, казалось, только что растворилось что-то светлое и невесомое. — Он уже не здесь, — сказал Сынмин своим низким, бархатным голосом. Говорил он не им, а кому-то невидимому, может, тому самому свету, что только что покинул комнату. — Он уже… уже стал эхом. Эхом своего смеха. Эхом своих шарфов. Он теперь… в тишине между нашими мыслями. В свете, который пробивается сквозь занавески утром. Его больше нет. Но он… он везде. Как и всегда. Эти слова, такие странные и такие точные, стали последней каплей. Джисон, до этого стоявший в оцепенении, вдруг содрогнулся всем телом и издал долгий, пронзительный, совершенно детский вопль. Не крик боли, а крик протеста против несправедливости вселенной, которая забрала его солнышко, его заводную игрушку, его лучшего друга в самых дурацких экспериментах. Он бросился к дивану, но не к Феликсу, а к Хёнджину, и обхватил его сзади, уткнувшись лицом в его спину, и рыдал, рыдал так, будто хотел выплакать всю воду из своего тела. — Нет, нет, нет, нет… — бормотал он сквозь рыдания, захлёбываясь. — Он же… он же обещал… обещал, что когда-нибудь мы сделаем воздушного змея, который долетит до настоящих драконов… Он же обещал… Рюджин, наконец, сдвинулась с места. Она не пошла к дивану. Она повернулась и, спотыкаясь, побежала в мастерскую. Через минуту оттуда донёсся звук падения чего-то металлического, звон разбитого стекла, а потом — тихие, надрывные всхлипы, заглушённые тканью. Она ломала свои творения, потому что мир, в котором можно было паять светящихся жучков, закончился. Чанбин всё ещё смотрел на свои руки. Потом он медленно поднял голову и увидел разбросанные фишки «Монополии». Он наклонился, поднял одну — ту самую, собачку, которую всегда выбирал Феликс. Сжал её в кулаке так, что пластмасса затрещала. Потом разжал пальцы, посмотрел на маленькую, глупую фигурку, и по его суровому, всегда собранному лицу потекли первые, тяжёлые, незнакомые ему слёзы. Они катились молча, оставляя блестящие дорожки на пыльных щеках. Чонин попытался снова взять аккорд, но пальцы его не слушались. Он просто сидел, сгорбившись над гитарой, и его плечи тряслись в такт беззвучным рыданиям. Из его горла вырывались лишь хриплые, сиплые звуки, будто сам его голос, его инструмент, был ранен и умирал вместе с тем, для кого он всегда пел. С тем, кто всегда самым первым слышал все его песни. А Хёнджин… Хёнджин всё ещё сидел. Он не смотрел на рыдающего Джисона у себя за спиной. Не смотрел на плачущего Чанбина, на ушедшую Рюджин, на сломленного Чонина. Он смотрел на лицо Феликса. На это лицо, которое теперь было похоже на фарфоровую куклу, прекрасную и безжизненную. На его полуоткрытые губы, которые больше не шептали сказок. На его ресницы, которые больше не вздрагивали от смеха или боли. Его рука всё ещё лежала на его груди. Там, где должно было биться сердце. Там, где теперь была только тишина. Холодная, абсолютная, всепоглощающая тишина. И только теперь, когда вокруг бушевало море чужой, страшной боли, эта тишина внутри Феликса наконец прорвалась внутрь самого Хёнджина. Не через крик. Не через слёзы. Через медленное, неумолимое понимание. Он ушёл. Его солнышко. Его Енбок. Его светящийся шип, его капризный кролик в груди, его мальчик с океаном в глазах и шарфами вместо крыльев. Он уснул. И не проснулся. Навсегда. Сначала это понимание не вызвало эмоций. Оно было просто фактом, тяжёлым и холодным, как глыба льда, упавшая ему в живот. Потом лёд начал таять. И из него хлынула боль. Не острая, режущая. Тупая, давящая, всесокрушающая. Боль, которая заполнила каждую клетку его тела, вытеснила воздух из лёгких, затуманила зрение. Он медленно, с нечеловеческим усилием, оторвал свою руку от его груди. Потом поднял её и осторожно, дрожащими пальцами, прикоснулся к щеке Феликса. Кожа была ещё мягкой, но тепло уходило с каждым мгновением, уступая место прохладной, восковой гладкости. — Феликс… — прошептал он. Это был не вопрос. Это было зов. Зов того, кто знает, что ему не ответят. — Енбок… проснись. Пожалуйста. Ничего. Только его собственное эхо, затерявшееся в гулком плаче Джисона и тихих всхлипах остальных. Тогда Хёнджин наклонился. Он прижал свои губы ко лбу Феликса. Он целовал его холодную кожу, его закрытые веки, его бледные губы. Он целовал его так, как будто мог своим дыханием, своей жизнью, своей безумной, отчаянной любовью вернуть назад ускользнувшую душу. — Я же обещал… — шептал он между поцелуями, и его голос срывался на хрип. — Я же обещал жить. Но как? Как я буду жить, если тебя нет? Если твоего смеха нет? Если твоей руки нет в моей? Ты же… ты же должен был быть здесь. Всегда. Ты же обещал… Он говорил с ним, как с живым, умолял, торговался, просил. Но тело в его объятиях оставалось безмолвным и послушным, как кукла. И с каждым его словом, с каждым поцелуем, реальность вбивала себя в его сознание всё глубже и безжалостнее. Он отстранился, глядя в это прекрасное, мёртвое лицо. И тогда внутри него что-то надломилось. Не громко. Тихо. Как ломается тончайшая ледяная игла. И из этой трещины хлынули слёзы. Они не лились ручьями. Они просто текли. Бесконечным, тихим потоком. Без всхлипов, без стонов. Он плакал молча, сидя прямо, держа на руках тело своего мёртвого возлюбленного, а слёзы катились по его лицу и падали на лицо Феликса, смешиваясь с его последней, воображаемой росой. Он плакал за всё. За ту крышу, с которой всё началось. За каждый дурацкий тост с мармеладками. За качели в парке и мороженое в октябре. За синий фургон и тёплый океан. За рисунки акварелью и шёпот в темноте. За последний поцелуй и последнюю просьбу: «Живи». Он плакал, потому что понял: самая страшная боль — это не физическая. Это боль от того, что в мире стало на одного человека меньше. На одного смеющегося, одного светящегося, одного бесконечно родного человека. И эта дыра во вселенной, эта тишина вместо его голоса — она будет с ним всегда. До самого конца. Джисон, исчерпав силы, перестал рыдать. Он просто сидел на полу, обхватив колени, и смотрел на них сквозь опухшие, красные глаза. Остальные понемногу собирались вокруг, образуя немое, скорбное кольцо. Никто не решался коснуться Хёнджина, отгородившегося от них стеной своего горя. Только Крис, всё ещё стоявший на коленях, протянул руку и осторожно закрыл веки Феликсу (они немного приоткрылись, как будто даже будучи таким — холодным и пустым, он хотел посмотреть на них. в последний раз). Движение было полным такой бесконечной, материнской нежности, что даже у Сынмина, наблюдающего за этим, дрогнули губы. — Спи, малыш, — прошептал Крис, и его голос дрожал. — Спи спокойно. Ты заслужил свой отдых. Ты так сильно светил… так сильно любил… теперь пора отдохнуть. И в этот миг, когда казалось, что боль достигла своего предела, в комнате произошло что-то странное. Гирлянды Рюджин, те самые, что работали в режиме «светлячков», вдруг изменили ритм. Они не погасли. Они замигали медленнее, мягче, как будто подстраиваясь под тихий, угасающий ритм чего-то незримого. И в этом мерцании, в этой внезапной, необъяснимой смене паттерна, всем показалось, что они слышат… нет, не звук. Эхо. Эхо давно знакомого, хрипловатого смеха. Такого тихого, что его можно было принять за шум в собственных ушах. Но все его услышали. И все поняли. Это был его прощальный подарок. Последняя шутка. Последний всплеск света от угасшей звезды. Хёнджин поднял голову, его залитые слезами глаза встретились с мерцанием гирлянд. И на его губах, искажённых горем, дрогнуло что-то. Не улыбка. Слишком рано для улыбки. Но что-то вроде… признания. Признания того, что даже в смерти он остался верен себе. Он ушёл, оставив после себя не тьму, а это тихое, красивое мерцание. Оставив не боль, а этот странный, утешительный знак: «Я здесь. Не так, как раньше. Но я здесь. В свете. В памяти. В вашей любви ко мне». И Хёнджин, всё ещё держа на руках безжизненное тело, всё ещё разрываясь от боли, которая казалась сейчас единственной реальностью, вдруг почувствовал под ладонью, на груди Феликса, слабый, едва уловимый толчок. Не сердца. Слишком поздно для сердца. Может, это был пузырёк воздуха, выходивший из лёгких. Может, игра света и тени. А может… может, это и вправду было прощальное помахивание рукой. «Я тут. Всё в порядке. Помни своё обещание». Хёнджин закрыл глаза, прижал Феликса к себе в последний, отчаянный раз, и позволил боли накрыть себя с головой. Но теперь в этой боли, среди слёз и невыносимой тяжести утраты, теплилась крошечная, хрупкая искорка. Не надежды. Слишком рано для надежды. А чего-то другого. Признания. Что любовь, которую они делили, была настолько сильной, что даже смерть не могла разорвать её полностью. Она просто… изменила форму. Превратилась из огня в тлеющие угли. В память. В обещание. В тот самый мост, который Феликс так старательно строил в свои последние дни. Мост, по которому Хёнджину теперь предстояло идти одному. Неся в себе это угасшее солнышко, эту тишину вместо смеха, эту боль, которая, как он теперь понимал, станет частью его самого. Навсегда. А гирлянды всё мигали. Тихо. Нежно. Как будто убаюкивая кого-то. Или провожая. И в этом мерцающем свете лицо Феликса казалось не мёртвым, а просто спящим. Спящим самым крепким, самым долгим сном, полным синих океанов, тёплых качелей и солнечных зайчиков, которых теперь хватило бы на всех. На всех, кто остался. И кому теперь предстояло учиться жить в мире, где одно из самых ярких созвездий их маленькой вселенной навсегда погасло, оставив после себя только светящийся след на небе их памяти. И тихий, беззвучный звон крошечных колокольчиков, который будет отзываться в сердце каждый раз, когда они вспомнят его имя. *** Первый месяц после смерти Феликса прошел для Хёнджина в тумане. Не в тумане горя — горя было слишком много, оно было кристально ясным, режущим, как осколки льда в легких. Это был туман функционального существования. Он дышал, ел (когда Крис буквально засовывал ложку ему в руку), спал урывками, просыпаясь от тишины, которая теперь была оглушительной. Дом, некогда наполненный светом и смехом, превратился в огромную, звенящую пустоту. Даже присутствие остальных, их тихие движения, их осторожные взгляды, не могли заполнить дыру, оставленную одним-единственным, хрупким человеком. Хёнджин почти не выходил из комнаты, которую они делили. Он сидел на краю своей кровати, смотрел на пустой матрас Феликса, на аккуратно сложенные на нём шарфы (Крис не решился их убрать), на рисунки на стене. Он не плакал. Слёзы, казалось, высохли в нём в ту самую ночь. Внутри была лишь холодная, тягучая пустота и чёрная, бездонная ярость — на болезнь, на судьбу, на себя, на весь мир, который продолжал вращаться, как ни в чём не бывало. Именно в таком состоянии, ровно через месяц после того утра, он нашёл первую записку. Он искал чистые носки, роясь в ящике комода, который раньше почти не использовал. Его пальцы наткнулись на что-то гладкое, не тканевое. Он вытащил — это был обычный листок бумаги, сложенный вчетверо, с его именем на внешней стороне. Почерк был знакомым, угловатым, с сильным нажимом, но строки плясали, буквы сползали — видно было, что писалось с огромным трудом. Сердце Хёнджина ёкнуло, забилось глухо и тяжело. Он развернул листок. «Хёнджин. Если ты это читаешь, значит, я уже стал облаком (надеюсь, кучевым и пушистым, а не дождевым). Не ищи меня в комнате. Я теперь в других местах. Например, в этом ящике. Сюрприз! Иди на кухню. В верхний шкаф, за банкой с гречкой. Там лежит печенье. То самое, с шоколадом, которое ты любишь. Не съешь всё сразу, а то заболеешь. А мне будет грустно (облака тоже могут грустить, знаешь ли). Твой Енбок-облачко.» Хёнджин стоял, сжимая листок в руках, и не мог пошевелиться. Каждая строчка била в него, как молоток по наковальне. Этот дурацкий, детский тон. Эти шутки. Это… это был его голос. Запечатленный на бумаге. Живой. Слепым, почти механическим движением он вышел из комнаты, прошёл в кухню. Поднялся на стул (голова кружилась), открыл верхний шкаф. За банкой с гречкой, как и было написано, лежала упаковка печенья. Не простая, а его любимая марка, с тёмным шоколадом. На ней была приклеена ещё одна записка, маленькая: «Вкусно? Я угадал? Обними за это Джисона. Это он помог спрятать. Тайный агент печенья.» Хёнджин взял пачку, спустился со стула, прижал её к груди. Его руки дрожали. Он оторвался от реальности. Ему казалось, что сейчас из-за угла выйдет Феликс, хихикая, спросит: «Ну что? Нашёл моё сокровище?» Но из-за угла вышла только Рюджин. Она увидела его лицо, пачку печенья в руках, и её глаза наполнились пониманием и болью. — Он… — начал Хёнджин, но голос сорвался. — Он оставил… — Знаю, — тихо сказала Рюджин. — Он много чего оставил. Для тебя. Он просил… просил отдавать по одной вещи в месяц. Чтобы… чтобы тебе не было так одиноко. Чтобы ты знал, что он думал о тебе. До самого конца. Хёнджин не ответил. Он просто прошёл мимо неё, вернулся в свою комнату, сел на кровать и, держа печенье на коленях, снова и снова перечитывал записку. Потом он осторожно развернул упаковку, достал одно печенье. Оно пахло шоколадом и… и чем-то ещё. Домом. Прошлым. Счастьем, которое теперь казалось таким далёким, таким невозможным. Он откусил. Вкус взорвался во рту — знакомый, сладкий, горьковатый. И вместе с ним хлынули слёзы. Не тихие, как раньше. На этот раз это были рыдания. Глухие, разрывающие изнутри. Он плакал, держа в одной руке печенье, в другой — записку, и его тело сотрясали спазмы такой силы, что казалось, кости треснут. Он плакал от того, что Феликс, даже умирая, думал о нём. Что он заботился о том, чтобы ему было вкусно. Чтобы он не забыл. Эта простая, бытовая забота на грани смерти была самым страшным и самым прекрасным, что он когда-либо получал. Следующий «подарок» ждал его через неделю. На этот раз его нашёл Джисон. Он принёс Хёнджину небольшую, потёртую коробку из-под обуви, украшенную наклейками с единорогами. Лицо Джисона было серьёзным, без тени его обычного безумия. — Он просил отдать это тебе… сейчас, — сказал Джисон, голос его дрожал. — Назвал «Капсулой времени». Сказал… сказал, что там лежат кусочки нашего счастья. Чтобы ты мог открыть её, когда… когда будет очень темно. Джисон поставил коробку на кровать рядом с Хёнджином, быстро обнял его за плечи (неловко, по-джисоновски, но с невероятной нежностью) и выбежал из комнаты, скрывая лицо. Хёнджин долго смотрел на коробку. Потом медленно открыл её. Первое, что он увидел — засушенный одуванчик, бережно завёрнутый в салфетку. Рядом — камень-«куриный бог». Фотографии. Их фотографии. С поездки. Смешные, нелепые, счастливые. Тот самый рисунок «дерева со звёздами внутри» от Минхо. И листок с океанским закатом, который Феликс нарисовал в фургоне. А на самом дне, под всем этим, лежал маленький, чёрный mp3-плеер и записка побольше. «Хёнджин-а. Это моя голосовая почта из прошлого. Включи. Только не делай этого, если рядом никого нет. Позови кого-нибудь. Криса. Рюджин. Кого угодно. Обещай мне. Твоё облако, которое очень волнуется. Целую солнечными губками!» Руки Хёнджина задрожали ещё сильнее. Он поднял голову, хотел позвать, но голос не слушался. Он встал, на ощупь вышел в коридор. Крис как раз спускался с лестницы. — Крис… — хрипло выдохнул Хёнджин, показывая на плеер. — Он… он попросил… Крис всё понял без слов. Он кивнул, взял Хёнджина под руку и повёл в гостиную. Позвал остальных. Они собрались все, как в тот последний вечер, но теперь их лица были напряжёнными, полными тревоги и сострадания. Они сели вокруг Хёнджина, который сжимал плеер в потных ладонях, будто это была живая граната. Он нажал кнопку «play». Первые секунды — только тишина и лёгкий шум. Потом — голос. Тот самый. Хрипловатый, с лёгкой хрипотцой, но такой живой, такой настоящей, что у всех перехватило дыхание. «Доброе утро, Хёнджин. Или добрый день. Или добрый вечер. В зависимости от того, когда ты это слушаешь. Это я. Твой личный будильник из загробного мира. Шучу. Надеюсь, ты сегодня выглядишь менее похожим на мрачное приведение, чем вчера. Я за тобой слежу, знаешь ли? Облака — они всё видят.» Пауза. Слышно было, как Феликс переводит дыхание, оно было шумным, затруднённым. «Сегодня я хочу сказать тебе вот что. Не бойся быть счастливым. Это не предательство. Ни меня. Ни нашей памяти. Это самый лучший подарок, который ты можешь мне сделать. Представь, что я сижу на своём облаке, смотрю вниз и вижу, что ты улыбаешься. И от этой твоей улыбки моё облако становится пушистее и белее. Правда. Так что… улыбнись. Хотя бы раз в день. Ради меня. Ну, или съешь что-нибудь сладкое. И представь, что это я тебя угощаю. Я… я всегда буду тебя угощать. Даже отсюда.» Ещё пауза, более долгая. В ней слышалась борьба, усилие. «И ещё… помни про качели. Иногда… иногда просто пойди, сядь и покачайся. Представь, что я качаю тебя. С другой стороны. И мы летим. Как тогда. Только ещё выше. До самых звёзд. Я… там буду тебя ждать. Обещаю.» Запись оборвалась. В комнате повисла тишина, но теперь она была другой. Не пустой. Наполненной. Наполненной его голосом, его шутками, его любовью, которая, казалось, всё ещё витала в воздухе, осязаемая, как запах печенья и акварельных красок. Хёнджин сидел, уставившись в пол, по щекам его текли слёзы, но на этот раз в них не была только боль. Было что-то ещё. Что-то похожее на благодарность. На изумление перед этой невероятной силой духа. Феликс, даже зная, что умирает, не думал о страхе. Он думал о том, как утешить того, кто останется. Как облегчить его боль. Как остаться для него не кошмаром, а светлым воспоминанием. Первым нарушил тишину Чонин. Он сидел, свернувшись калачиком в кресле, и плакал беззвучно. — Он… он просил передать тебе кое-что, — выдохнул Чонин, не поднимая головы. — Сказал: «Скажи Хёнджину, что его тишина… самая красивая музыка, которую я когда-либо слышал. И чтобы он не боялся её. В ней… в ней живут все наши невысказанные слова и бабочки». — Чонин разрыдался, закрыв лицо руками. — Прости… я не могу… Рюджин, сидевшая рядом, обняла его за плечи. Её собственные глаза были сухими, но полными той самой, стальной боли. — А мне он сказал, — начала она тихо, её голос был ровным, но каждое слово давалось с усилием, — что ты… что ты как самый надёжный паяльник в мире. Греется долго, но держит температуру лучше любого. И что… что я никогда не должна пытаться «починить» твою тишину. Потому что это не поломка. Это… это твоя основа. И на ней можно построить что-то новое. Что-то прочное. Чанбин сидел, сцепив руки так, что костяшки побелели. — Он попросил меня… позаботиться о фургоне. Сказал: «Он ещё пригодится. Чтобы везти Хёнджина к новым океанам. Не синим, может, другим. Но не менее красивым». — Чанбин сглотнул, его челюсть напряглась. — И я обещал. Я починю всё, что надо. Доведу до ума. Джисон, который до этого молча всхлипывал в уголке, вытер лицо рукавом и сказал, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Он велел мне… велел мне всегда, всегда рассказывать тебе самые дурацкие теории. Даже если ты будешь злиться. Сказал: «Его злость — это просто обратная сторона его заботы. Он боится, что я опять что-нибудь взорву. Но иногда… иногда нужно взрывать. Чтобы освободить место для нового света». — Джисон не выдержал, его лицо исказилось. — Я буду рассказывать, Хёнджин. Буду! Даже самые безумные! Обещаю! — и он снова разревелся, утопая лицом в шарфах ушедшего солнца. Все посмотрели на Криса. Он сидел, глядя на свои руки, и медленно качал головой. — Мне он… он ничего особенного не просил передавать. Он просто сказал: «Ты и так всё знаешь, лидер. Просто… просто не дай ему забыть, как быть частью стаи. Даже если он захочет убежать в свою берлогу. Вытаскивай. Потихоньку. Как ты умеешь». — Крис поднял глаза на Хёнджина, и в них стояли слёзы. — Я буду пытаться. Прости, если будет больно. Последним заговорил Сынмин. Он не плакал, лишь одинокая слеза пробежала по правой щеке. Он смотрел на Хёнджина своим пронзительным взглядом. — Он видел для тебя дорогу. Длинную. С множеством поворотов. Не лёгкую. Но… светлую. Сказал: «Скажи ему, что я уже отметил на ней все самые красивые места. Камнями. Теми самыми. Он будет их находить. Когда будет готов». — Сынмин замолчал, потом добавил почти шёпотом: — И что ты не один. Даже когда тебе кажется, что ты один. Мы все… мы все несём в себе по кусочку его света. И твой кусок — самый большой. Береги его. Хёнджин слушал их, и мир вокруг него трещал по швам. Эти слова, переданные из прошлого, из уст умирающего Феликса, были как прикосновения к раскалённым углям. Больно, но очищающе. Они не стирали боль. Они делали её осмысленной. Они показывали, что его горе — не одинокое, не бессмысленное страдание. Оно было частью чего-то большего. Частью любви, которая была настолько сильной, что продолжала работать даже после смерти своего носителя. Он снова посмотрел на плеер. Нажал кнопку. Зазвучала не речь, а музыка. Та самая, простая, светлая мелодия, что написал Чонин. И через несколько тактов к ней присоединился голос. Не чёткий, не уверенный. Дрожащий, сбивающийся, но поющий. Феликс пел. Ту самую, новую песню. Про дорогу. Про свет. Про то, что даже в самой долгой ночи есть место для утренней зари. Это было слишком. Стены, которые Хёнджин выстроил вокруг себя за этот месяц, рухнули разом. Он согнулся пополам, обхватив голову руками, и зарыдал. На этот раз это были не тихие слёзы отчаяния. Это были рыдания освобождения. От гнева. От чувства вины. От иллюзии, что с уходом Феликса закончилось всё. Нет. Феликс позаботился о том, чтобы что-то осталось. Его голос. Его шутки. Его забота. Его любовь, упакованная в коробку из-под обуви, в записки, в песню. Он плакал, а они сидели вокруг, не трогая его, давая выплакаться этой чудовищной, накопившейся боли. И в их собственных глазах тоже были слёзы — не только от горя, но и от этой странной, горькой радости, что их друг сумел сделать это. Сумел превратить свою смерть не в трагедию, а в длинное, нежное прощание. В напутствие. Когда рыдания наконец стихли, оставив после себя пустоту, но уже не такую холодную, Хёнджин поднял голову. Его лицо было опухшим, измученным, но глаза… в них появилось что-то, чего не было с того утра. Не надежда. Ещё нет. Но понимание. Признание того, что Феликс всё ещё здесь. Не так, как хотелось бы. Но здесь. В этих записках. В этом печенье. В голосе, звучащем из старого плеера. В словах, которые он заботливо вложил в уши их общих друзей. Семьи. Он медленно встал, взял коробку-«капсулу времени», прижал её к груди. Потом посмотрел на них — на этих людей, которые тоже потеряли солнце, но продолжали держаться вместе, как стая птиц в бурю. — Спасибо, — прошептал он, и его голос был хриплым, надтреснутым, но своим. — За то, что передали. За то, что… вы здесь. Он не сказал больше ничего. Но в его взгляде, который встретился с взглядом Криса, Рюджин, Чанбина, Джисона, Чонина и Сынмина, было что-то новое. Не сила. Ещё нет силы. Но согласие. Согласие попробовать. Попробовать выполнить обещание, данное умирающему любимому. Попробовать жить. Несмотря на боль. Несмотря на тишину. Ради него. Ради этих кусочков света, которые он оставил. Ради того, чтобы однажды, глядя на звёзды, увидеть среди них одну, которая мигает чуть иначе, и улыбнуться, зная, что где-то там, на своём пушистом облаке, его Енбок улыбается в ответ. А в комнате всё ещё тихо играла мелодия. И в её светлых, чистых нотах, казалось, был слышен далёкий, знакомый смех. Смех того, кто научил их всех, что даже самая короткая жизнь может быть бесконечно яркой, если проживать её, оставляя после себя не пепел, а семена света. Которые обязательно прорастут. Даже в самой холодной, самой беззвёздной ночи.