he′s gone quite mad

Лопасти вентилятора с налипшей на дешевый пластик пылью гоняют горячий воздух по тесному номеру гостиницы, скрытому от оживленного Французского квартала за прохудившимися шторами. Блядская муха снует туда-сюда, от грязных, заляпанных окон к некогда белым, теперь же усеянным коричневыми и желтыми пятнами (о происхождении которых Винсент предпочел не узнавать у персонала), стенам. Назойливое жужжание тупой болью врезается в височную кость. Он цепляется за воротник майки кончиками побледневших пальцев и оттягивает от кожи влажную ткань. Грудь вздымается, как у загнанной псины, тяжело и часто. Нервный тик дергает сонную артерию и отдается пульсацией в худом плече. Лениво, с хриплым вздохом, Винсент переворачивается на живот. Сжимает в потных ладонях простынь и выдавливает в подушку со свежим душком химозного стирального порошка протяжный стон. Привет из эпохи сухого закона. Один хуй каждый пятый просыпается с горечью на языке. «Сраный парадокс Волстеда», — он хрипит в наволочку и опускает ногу на пол. Кровать отзывается мерзким скрипом под провалившимся матрасом. Пол под ступней теплый и липкий. Винсент открывает один глаз, чтобы взглянуть на половицы и по-настоящему жалеет о том, что проснулся. Хочется с головой накрыться одеялом и проспать до следующего утра. Как бы приятно порой ни ощущалось самобичевание, нужно вставать. Блядский боже, — тело плетется к ванной, попутно запинаясь и ворча. Рука нащупывает выключатель, и резь в глазах из-за яркого света не заставляет себя ждать. Моргнув пару раз, Винсент бросает взгляд в зеркало над заблеванной раковиной: покрасневшие веки, бледные сухие губы, волосы сальные, растрепанные. Он морщится, то ли от запаха, то ли от своего отражения, и отворачивается. Пропотевшие майка и трусы летят в корзину с грязным бельем. Он распахивает поскрипывающую дверцу душевой кабинки, поворачивает кран с холодной водой и протягивает под струю трясущиеся пальцы. Кожа саднит, а потом немеет. Качнув головой, добавляет горячей, закрывает глаза и подставляет под душ лицо, а затем и успевшее покрыться мурашками тело. Схватив на ощупь ни то мыло, ни то шампунь — похуй — выдавливает на себя содержимое. Голову разрывают обрывки вчерашних диалогов и отголоски новых имен. Затем следуют воспоминания о липких прикосновениях и очертаниях лиц, которые он, вероятно, и не увидит снова. Пена, вместе с водой, стекает в канализацию. Постепенно, гул, сконцентрированный внутри черепа, затихает. Винсент наконец чувствует себя более-менее чистым, насколько то возможно при позднем подъеме после пьянки. Вытирается тем же полотенцем, что и вчера утром. Насквозь мокрое закидывает в корзину рядом с бельем и наскоро моет раковину, оставив часть работы единственной в гостинице бедняжке-горничной. Укола совести за тем, однако, не следует. Оставляя за собой ряд влажных следов, он открывает форточку, чтобы задержаться у окна с сигаретой. Муха, прожужжав в последний раз, вылетает наружу. В номер проникает еле ощутимый, сухой ветерок, струйка терпкого табачного дыма жжет глаза. Винсент развеивает ее рукой, делает глубокую затяжку и прикусывает горький фильтр. Редкие капли прокатываются вниз по выпирающим позвонкам, острым ключицам и впалому животу. Держа небольшую дистанцию, он наблюдает за прохожими. Улица гремит перезвоном бодрых голосов и громким смехом, из порта тянутся гудки проплывающих грузовых суден и пассажирских кораблей. Патрули давно ступили на службу. Новый Орлеан тонет в делах, которые у Винсента на этот вечер тоже, в общем-то, есть. Он бросает мимолетный взгляд на настенные часы. С сигаретой в зубах хватает из шкафа чистое белье и брюки, запрыгивает в них, набрасывает на плечи белую рубашку и завязывает галстук-бабочку. Кинув окурок прямо в форточку, растирает по впадинке на шее одеколон и цепляет с полки «Кодак». Обувается и застегивает манжеты впопыхах уже на выходе из номера. Воздух снаружи густой и влажный, не успевший остыть асфальт плавит подошвы. Оранжевые огни Бурбон-стрит слепят глаза. Широко известная среди местных улица с приближением сумерек благоухает карибским ромом и кубинскими сигарами, от мясной лавки поблизости тянет сладкой гнилью. Винсент игнорирует рвотный позыв и ныряет в толпу. Приходится то и дело отшатываться от пьяных матросов и крепче держаться за фотоаппарат. Головная боль грозит настигнуть вновь, но Винсент душит ее на корню, растирая виски пальцами. «Не до тебя сейчас». До нужного здания — рукой подать. Радиодом, бетонная коробка с решетками на окнах. Видок — говно. Несмотря на это, все внизу живота съеживается от щенячьего азарта. Боже, да у него сейчас хуй встанет! Наручные часы забыты в номере или, того хуже, потеряны еще вчера, черт бы их, блять, побрал. Винсент прикидывает в голове: «Дорога, пробки из человеческих тел... нет, должен успеть как раз к концу эфира». Иначе весь этот бег по июльскому пеклу теряет свой особенный, скользкий шарм. Он прижимает камеру к груди и снимает крышку с объектива. Скоро двери распахнутся, высыпав наружу всю вечернюю смену и главную, самую яркую радиозвезду. «Заносчивый сладкоголосый ублюдок», — Винсент криво усмехается и с напускной неприязнью на физиономии харкает себе под ноги. Конечно, ему нравилось наблюдать за Аластором. Особенно сейчас, в тот самый миг, когда... Первый удар прилетает прямо под ребра и выбивает весь воздух из легких. Второй приходится точно в затылок и сбивает с ног. «Кодак» с глухим стуком бьется о землю.

***

Сознание возвращается медленно, под звуки джаза — где-то в комнате остроконечная игла скользит по виниловой пластинке. Резкая боль в ребрах и затылке дает о себе знать, и грудь тут же сотрясается громким, уродливым кашлем. Винсент пытается пошевелить пальцами. Запястья царапает грубая веревка, тонкая кожа саднит и чешется. Он чувствует, как шею сдавливает тугой узел. «Ну конечно», — он медленно разлепляет веки и поднимает взгляд. В высоком деревянном кресле с обивкой из красного бархата восседает один из золотых талантов Луизианы собственной персоной. Над головой — массивные оленьи рога, которые выглядят точно его собственные. Удивительная, почти божественная картина. Винсент невольно засматривается, но быстро опускает взгляд в пол. Аластор церемониально смакует из фарфоровой чашки ни то чай, ни то кофе. Во второй руке лежит тонкий поводок, прикрепленный к кожаному ошейнику на шее Винсента. — Проснулся? — легкий наклон головы, и по лицу растягивается широкая дружелюбная улыбка. Аластор следит за ним с тем же интересом, с каким посетители зоопарка наблюдают за зверушками в вольерах. Он ставит чашку на журнальный столик и барабанит изящными пальчиками по корпусу камеры, зажатой между коленей. — Что ж, мистер?.. — Аластор отталкивается от подлокотников и выпрямляется во весь, должно сказать, невысокий рост и с присущей ему театральностью прикладывает палец к нижней губе, — Уиттман, полагаю? Пришло время поговорить о вашем странном, и, признаться, крайне раздражающем хобби. Он медленно оборачивает поводок вокруг ладони, укорачивая его. Кожа Винсента натягивается, и тот подается вперед, волосы рассыпаются по влажному горячему лбу. Не отпуская ремня, Аластор подхватывает камеру с сиденья. — Давай-ка, улыбнись! — щелчок затвора. Он медленно опускает фотоаппарат и смотрит на угрюмое выражение лица Винсента с неподдельным унынием. — Нет-нет, так не пойдет, — тяжелый, печальный вздох, — жалко, неинтересно. Мне нужны эмоции, Винсент! Моих на твоей пленке достаточно. А ты?.. С мигренью из-за похмелья и удара по голове тяжело улыбаться, знаете ли. Аластор цокает языком, швыряет бесполезную сейчас железку обратно в кресло, хватает Винсента за локоть и тянет запястьем вверх. Его пальцы сжимаются вокруг указательного пальца Винсента и начинают выкручивать. Сухожилия натягиваются до глухого хруста. — Сейчас я его сломаю, — горячий, медовый шепот. Губы касаются кожи, опоясанной ошейником. Винсент прикусывает щеку и хрипит. Щелчок. Палец неестественно выгибается. — Вот так, тшш, не кричи, — Аластор ребром ладони зажимает Винсенту рот, вытирает слюну с подбородка и почти нежно прижимается своим лбом к его. Винсент пытается вздохнуть сквозь сжатые зубы. И в этой агонии нечто животное овладевает телом. Теплая влага растекается под бельем, смешивается с потом и насквозь пропитывает ткань брюк. Аластор замирает. Взгляд медленно скользит вниз. — О боже! — выдыхает сквозь смех и хватается за грудки жилетки, — нет-нет, подожди. Давясь слюной, он поднимает камеру дрожащими от веселья руками. — Для архива! Вспышка на мгновение ослепляет. Винсент стыдливо сжимает колени. — Нет, дай посмотреть, — ботинок упирается в колено и небрежно откидывает его в сторону. — Раздвинь-ка пошире, нечего стесняться. — Нравится, уебок? — хрипит Винсент. — Совсем нет, — начищенный носок оксфорда скользит ко внутренней стороне бедра, — смешно, когда взрослый мужчина не может сдержать свои физиологические потребности. Смотри-ка, весь мокрый! Небось вниз по бедрам течет, а? Он грубо вдавливает подошву между ног Винсента и размазывает сперму. Давление на чувствительный член мучает. Невыносимо, горько-сладко. Войти бы в чью-нибудь дырку и оттрахать до исступления. Твою ж мать. Аластор брезгливо одергивает ногу, будто наступил в собачье дерьмо. Игриво дернув за поводок, следует к комоду в конце комнаты и достает из нижнего ящика медицинские щипцы и пару колб. — Знаешь, ты позволил себе меня оскорбить, поэтому... Он опускает палец в колбу с белым порошком. Аккуратно собирает столько, сколько сейчас нужно, и подносит к лицу Винсента. — Открой рот, — свободной рукой оттягивает нижнюю губу, — шире. Аластор обнажает влажную слизистую, просовывает палец глубоко в рот, растягивая щеку, развязно и грубо, как горло уличной шлюхи. Он втирает обезболивающее в десны: сначала верхняя челюсть, потом нижняя. — Молодец, — слизывает остатки порошка с подушечек пальцев и тянется за щипцами. Онемение наступает почти мгновенно. Винсент кусает щеки, но не ощущает прикосновения зубов к коже. Аластор крепко держит его за подбородок. — Давай, скажи «аа», — щипцы цепляются за верхний резец. — Тебе ведь нравится боль. Я никому не расскажу, давай, открой рот шире. Зуб отрывается от десны с влажным хрустом. Винсент стонет как раненное животное: громко, жалко, протяжно. Грудь ноет и сжимается. Кровь брызжет на язык и губы, но щипцы уже обхватывают соседний резец, и Аластор вытаскивает его вместе с нервом. — Блядь, твою мать, сука! — Винсент сжимает ладонь в кулак. — Хватит, господи! Блять, прекрати! Горячие слезы льются по щекам к подбородку. — Прости, любовь моя, но ты сам предложил ролевые игры, — Аластор пожимает плечами, вытирает окровавленные руки о брюки, подбрасывает вырванный зуб и ловит его ладонью, — твои фетиши иногда меня пугают. Он тянется к пачке сигарет, прикуривает сразу две и вставляет одну Винсенту между губ. Винсент глубоко затягивается, разминает запястья и плечи, когда Аластор развязывает веревки и освобождает шею, и стирает рукавом рубашки капли крови с лица. — Какое-то время ты не сможешь нормально разговаривать, — он целует возлюбленного в щеку. — Чудесно, никакого больше нытья! Винсент обхватывает Аластора за тонкую талию, садит к себе на колени и тяжело дышит ему в ключицу, утопая в звуках ненавистного на севере джаза. — А может, совместное фото на память?