Massage oil

      Вступление заглавной песни прошлось по помещению, через уши попадая прямо в череп. Лёгкая вибрация щекочет грудную клетку, посылая по остальному телу, готовому к новой порции физической нагрузки, электрический разряд.       В движениях Руи есть аккуратность и точность, которые сразу бросаются в глаза. Он двигается не спеша, но с ощущением уверенности, будто знает, что каждое его действие имеет свой вес. Его плечи плавно смещаются, как будто он готовится войти в ритм, и именно этот небольшой жест задаёт настроение всему последующему. Он шагает легко, мягко, почти бесшумно. В его походке есть не деланая грациозность, а естественная собранность — будто он заранее чувствует, где окажется в следующую долю. Когда он поворачивается корпусом, движения остаются чёткими, аккуратными, как линия, проведённая точно по намеченной траектории.       Мышцы Хару напротив — напряжены, точно так же, как мозг, который сковала тревога. Опять не получится. Умути снова будет смотреть строго, а Руи как обычно посмеется над неудачей товарища, предложив помощь, от которой, кажется, толку никакого. Движение далось не так просто, как Хару того ожидал. Его танцевальных способностей явно не хватало для того, чтобы выполнить одно "самое простое" движение.       И вот наступает момент, который все ждут.       Музыка меняется — короткий переход, будто пауза между вдохом и выдохом. Руи делает небольшой разворот, тело у него движется чуть быстрее, чем до этого, и сразу после этого он уходит вниз в шпагат.       Руи делает это без резкости. Плавно, но уверенно — так, как делает человек, для которого это движение давно стало привычным. Спина остаётся ровной, руки расходятся в стороны, не слишком широко — просто чтобы сохранить баланс и линию. Ноги уходят в стороны точно и чисто, до конца, будто он просто позволил телу развернуться в нужную форму. На секунду он остаётся в этой позе — без позирования, без лишнего акцента, просто чёткая, уверенная остановка.       Но вот очередная неудача. Хару скорчился. Мышцы натянулись, как струна, грозясь вот-вот порваться, если не ослабить натяжение. Даже подогнутая, по совету участников, нога не помогла. Ещё чуть-чуть и послышится треск, с каким рвётся лист бумаги. Хару заскрипел, зажмурив глаза. Не столько от боли, сколько от осознания собственного проигрыша. Он распластался по холодному полу танцевального зала, сводя ноги вместе.       Белый потолок странным образом ослеплял, а пол, казалось, вибрировал вместе с колонками, из которых ещё несколько секунд доносилась песня. Руи, было, уже хотел занести руки для очередного движения, как музыка оборвалась. Хён выключил, оставляя помещение в полной тишине, нарушаемое лишь разочарованным дыханием самого Хару. Зеркало слева обнажало всю беспомощность. Будто насмехалось над слабостью и неопытностью.       — Я не могу... — тихая, почти неслышимая, но тонко уловимая для остальных интонация, — Руи, мне... мне очень стыдно просить.       "Нельзя так часто надоедать и до того уставшему хёну. Нельзя так часто просить помощи. Хоть что-то нужно делать самому. Соберись, ты уже не ребёнок!" — внутренний голос, как мантру повторял одно и то же. Но, кажется, в подобной мотивации, как и в предыдущих попытках помочь, толку оказалось мало...       — Ты мог бы мне помочь? Я слишком боюсь всех подвести, — голос дрожал, как будто на грани слез. На самом же деле, от тревоги, не покидающей тело, сковавшей мышцы, превратившей их в неподдающийся деформации сплав металла.       — Мути-хён, Хён, я думаю, что мы с Хару останемся до вечера тут, — он провожает взглядом, позволяет губам коснуться своей привычной улыбки. Стоит лишь двери закрыться, сопровождая шагами двух людей, как занавес опускается.       Шаги Руи были почти неслышны — не потому, что он старался, а потому что так он двигался всегда. Лёгкий, аккуратный, собранный. Он остановился рядом не сразу; будто давая Хару одну короткую секунду прийти в себя, перестать глотать воздух так судорожно.       Руи присел рядом, не прямо над ним, не нависающе — чуть сбоку, на уровне плеча. Пальцы его осторожно коснулись пола, как будто он проверял его температуру, а затем — волос Хару. Не давя, не заставляя подняться. Просто показывая: я здесь.       — Ты не обязан уметь всё сразу, — произнёс Руи ровно, без лишней эмоции. Он говорил просто факт, не пытаясь утешать. — Никто не обязан.       Он подался ближе и осторожно, двумя пальцами, коснулся зажатой мышцы на бедре Хару — недолго, почти невесомо, только чтобы показать: вот здесь держит лишнее напряжение.       Он протянул руку и осторожно положил ладонь на внешнюю сторону бедра Хару, чуть выше колена. Тепло его пальцев было ощутимым, но не навязчивым — просто живым, почти заземляющим. Руи всегда начинал с лёгкого прикосновения, будто спрашивая: можно?       Касания Руи ощущались как прикосновение к синяку. Ноющая боль странным образом превращается в приятное тепло буквально за секунду. Это начало проявления мазохистских наклонностей — не иначе.       Хару приподнялся на локтях, тихо наблюдая за рукой, прощупывающей напряжение мышц. Просьба, заданная старшим, осталась без ответа. По крайней мере, осознание ответа пришло уже после короткого кивка головой, без перевода взгляда на светлое лицо. Все внимание было сосредоточено на руках. Они тёплые, нежные. Касаются осторожно, отчего мышцы самовольно начинают подергиваться, будто прося сжать посильнее.       В голове тоже сумбур. Внутренний голос не унимается, твердя о том, что Руи никогда не скажет плохого просто потому, что добрый. Потому что считает Хару ребёнком, за которым нужен глаз да глаз, иначе жизнь превратится в анекдот с "затихшим" малышом. Но что-то глубоко внутри хотело плакать и благодарить друга за то, что он возится. Всегда старается помочь, несмотря на свою занятость и беспомощность самого Хару.       — Думаешь, нужен массаж? — Хару нашёл в себе силы оторваться от своих бёдер и посмотреть на Руи.       В массажной пахло благовониями. На полочках стояли склянки с ароматными массажными маслами. Кокосовое, цитрусовое, сандаловое, цветочное — палитра запахов слегка била в нос, но при этом не вызывала раздражения. В комнате тёплым светом горели светильники. Глаза сразу же расслабились, почувствовав отсутствие яркого белого света танцевального зала.       Хару уже доводилось бывать здесь, но такое ничтожно малое количество раз, что и сейчас его тело дрогнуло, сразу же расслабляясь. Казалось, что само присутствие в массажной комнате уже успокаивало и тело, и душу. Даже внутренний голос затих, что-то бормоча в отдалённом уголке сознания.       — Давай, чем быстрее начнем, тем быстрее вновь попробуем тебя в шпагате, — с плеч Руи спадает кофта, оголяя крепкие руки. Он всегда отличался своим крепким телом, не смотря на хрупкое, с виду, телосложение. Подтянутые мышцы на руках, широкие ладони.       Фраза о шпагате вызывала неоднозначные эмоции. С одной стороны, Хару надеялся, что после массажа выполнить движение будет проще. С другой — где-то внутри все еще теплилось ощущение, что мемберы забудут про несчастную акробатику, стоит лишь показать, насколько безнадежен в этом вопросе самый младший участник.       — Тебе следует раздеться и лечь ко мне лицом. Мышцы на бёдрах будет удобнее достать так, но, если ты смущаешься...       Ни что иное, как хитрость, которую Руи использует при любом удобном случае.       Хару лег на кушетку, стараясь максимально расслабиться. Однако, зная все тонкости характера Руи, держать напряжение под контролем было сложно. Руи всегда отличался особой любвеобильностью. Его кокетство было заметно невооружённым глазом, а избежать кабедона даже перед камерами было практически невозможно. Расслабиться перед Руи — это стать маленьким крольчишкой, который совсем не знает опасностей дремучего леса — ни хищников, ни капканов, ни охотников.       И все же Руи скользил ладонями по телу, втирая в кожу ароматное масло. Запах впитывался, доходя до мозга, мягко кружа голову, словно дурман. Хару прикрыл глаза, глубоко вдыхая запахи и немного душный воздух комнаты.       Руи чувствовал, как тело под руками начинает откликаться на каждое его движение. Он аккуратно скользнул ладонями по бедрам, усиливая давление там, где мышцы были особенно напряжены.       Масло, растёртое в тёплых руках, делало движения плавными, почти скользящими, оставляя за собой едва заметное, но приятное тепло.       — Ты очень зажат… — прошептал Руи, перемещая руки к спине. — Постепенно, без спешки, но расслабляйся.       Он чуть сильнее прижался ладонями к внутренней стороне бёдер, почти у края нижнего белья. Лёгкое напряжение уходило, тело мягко расправлялось, а сам Хару должен был почувствовать странное сочетание доверия и зависимости: руки Руи были одновременно заботливыми и властными, и это тихое, невидимое давление проникало глубже, чем любое слово.       Атмосфера комнаты, тепло рук, мягкий аромат трав и масла, внимательный взгляд Руи — всё это медленно, но неумолимо растворяло привычные границы.       Пальцы Руи скользнули ниже. Хару напрягся, чувствуя, как тело бьёт мелкой дрожью, собираясь чуть ниже живота. Он открыл глаза, упираясь взглядом в тёмный потолок с желтым отсветом лампы. Аромат масла пропал из поля обоняния, оставляя голову абсолютно пустой. Внутренний голос закричал, надрывая горло, разнося громкое эхо по черепной коробке:       "Ты что, пубертатный подросток? Тебе не стыдно? Как ты можешь?" — осуждение слышно в каждом слове. Ядовитая интонация собственной совести начала грызть, царапая острыми клыками кости.       — Кто-то уже начинает привыкать к моим рукам? — ну устах играет легкая усмешка, которая исчезает под зубами, стираясь. Руи и самого не меньше вело от этого места, губы то и делали, что растягивались в улыбке, но быстро терялись, оказываясь плотно сжаты, либо закушены — Хитрый-хитрый лис.       Руки затряслись. Пальцы на ногах поджались. Хару подскочил, хватая Руи за руку, пальцы которой вот-вот проникнут под бельё. Второй рукой Хару оттянул край футболки, стараясь скрыть следы преступления.       Брови сложились в домик. В глазах читалось лишь одно слово "пощади". Руи наверняка видел, но, как назло, продолжал молчать. Признаваться в своём возбуждении было стыдно, но и оставить это без внимания — слишком позорно.       Хару сжал тонкое запястье, перемещая его на свое собственное колено. Будто такое положение не выглядело еще более смущающим. В голове бил гонг — это сердце отстукивало последние секунды перед тем, как на Хару, по его мнению, посыпятся обвинения. Получить статус извращенца в 20 лет, от своего же коллеги, на которого... "У тебя встал! Бесстыдник! А если он расскажет? За всю жизнь не очистишься!" — не унималась совесть. Хару выдохнул, закрывая глаза. Когда тебе долго не отвечают на вопрос — это нервирует. Когда попадаешь в неловкую ситуацию — страшно. А когда это всё собирается в одну кучу, кажется, что лучше уж порвать себе мышцы во время танца, чем еще хоть раз оказаться в таком положении.       Руи склонился над Хару, глаза блестели лисьим огнём, а усмешка была такой тихой и едва заметной, что казалось: она знает все секреты мира. Он позволял пальцам скользить по плечам, медленно опускаясь к внутренней стороне бедра, наблюдая, как тело Хару реагирует, дрожит и сжимается одновременно с каждым прикосновением.       — Ммм… Такое напряжение… — прошептал Руи, приближаясь к уху Хару. — Похоже, кто-то боится… Или просто не умеет сопротивляться.       Пальцы Руи скользнули чуть выше, касаясь там, где Хару рефлекторно сжался. Он ловил каждое дыхание, каждый вздох, наслаждаясь этой тонкой границей между стыдом и желанием.       — Знаешь… — прошептал Руи, прямо у уха Хару, — иногда отпустить контроль… гораздо приятнее, чем пытаться его удержать.       Он прижался, почти касаясь губами шеи, и почувствовал, как дыхание Хару сбилось, а сердце ускорилось. Руи наслаждался этим моментом: каждая реакция Хару, каждый вздох, каждое непроизвольное движение — всё это было частью игры, которую он вел с мастерством суккуба.       Он позволял ладоням дразнить, скользить, но никогда не пересекал очевидную черту — только намек, щекочущая линия, заставляющая Хару метаться между «стоп» и «ещё». Руи видел, как взгляд Хару блуждает, как пальцы непроизвольно дергаются, как дыхание сбивается — и это лишь раззадоривало его ещё сильнее.       — Ммм… твоя совесть такая противная… — улыбнулся Руи, почти мурлыча. — Твоё тело гораздо честнее. Оно шепчет, чего хочет… А я могу помочь ему говорить громче.       "Тело гораздо честнее" — не совесть, а голос Руи, затыкающий надоедливые, обвиняющие вопли. Этот голос растекается тем же ароматным массажным маслом. Так же щекочет нервы, посылая в мозг приятное гудение. Мышцы от него слегка дёргаются, передавая импульс в чужие пальцы.       Чужое дыхание щекочет уши и шею. По телу пробегают мурашки, как назло, еще больше кучкуясь внизу живота. Там тянет до невозможности приятно. Руки дрожат в желании притянуть поближе. Заставить прекратить лисьи уловки и наконец поцеловать, ведь именно это Руи и собирается сделать. Он просто играется. Хару для него, как моток ниток для кота. Чем плотнее моток — тем интереснее его катать, мучить и развязывать. А когда шарик распадается, становясь длинной нитью, кот в нём непременно запутается.       Руи медленно провёл ладонью вдоль бедра, затем чуть выше, оставляя Хару на грани — полностью беззащитным, одновременно пленником и участником игры, которую он вел с мягкой, лисьей хитростью. Каждый взгляд, каждый вздох, каждая дрожь — всё было частью этого танца соблазна, где Руи был проводником, а Хару — пленником собственной реакции.       — Слушай, — прошептал он, приближая лицо ещё ближе. — Не бойся… Я всего лишь покажу, как приятно забыть про страхи.       Хару отпустил запястье Руи, поднимаясь по его предплечью вверх. Глаза с легким, но артистичным непониманием ловили чужой взгляд, высматривая искорки азарта. Пальцы зарылись в тёмные волосы, аккуратно сжимая. Хару дёрнул рукой, резко отодвигая от себя чужое лицо, смотря с лёгкой яростью. Манипуляция, распознанная за пару секунд, нервирует, а оттого хочется быстрее наказать того, кто затеял грязную игру.       Хару подался вперёд, сразу же цепляясь за пухлую нижнюю губу Руи зубами. Он кусается как дикий зверёныш, дышит загнанно, а сердце всё никак не успокоится. Целует жадно, будто нашел колодец в пустыне. Хару все еще чувствует пальцы у белья, на этот раз поддаваясь провокации, самостоятельно совершая краткие движения бёдрами, стараясь поймать Руи на ошибке, когда подушечки пальцев коснуться запретного участка кожи.       Пальцы тянут волосы назад, открывая бледную шею. Губы ползут вниз, присасываясь к тонкой коже, оставляя яркий кровавый след. Перед глазами застыла пелена. Влияет ли на это благовоние, запах масла или возбуждение, что крепчает с каждым прикосновением Руи — неважно.       Шея — место уязвимое, слишком открытое. И то, что Хару коснулся именно его, да ещё так уверенно, — разжигает в Руи азарт почти до хищного блеска. Он втягивает короткий, резкий вдох, но не отводит голову. Наоборот — чуть поднимает подбородок, обнажая шею ещё больше, будто бросая вызов:       "Если решил — делай. Но имей в виду, я отвечу".       Движение Хару, жёсткое, резкое, должно было бы отбросить — но Руи, вместо того чтобы потерять равновесие, поворачивается вместе с этим рывком, как зверь, который заранее просчитал траекторию. Он идёт по инерции вперёд и вверх, нависая над Хару настолько, чтобы тот понимал:       Руи чувствует, как Хару наконец принимает игру — не как жертва, а как соперник. Это не пугает его. Наоборот.       Внутри что-то щёлкает, как хищный механизм: наконец-то. Наконец-то появилось хоть что-то, от чего в венах Руи кровь не остановится, а двинется с новой силой. С силой интереса и вожделения. На равных.       Он всегда видел в Хару не мягкую шерсть — а скрытые клыки. И сейчас клыки сверкнули. Лис в нём расправляет хвост, взгляд становится прищуренным, осторожно-назойливым, хитрым. Он не отступит, но и напора Хару не боится — лишь делает шаг глубже в эту словесно-телесную шахматную партию. Сжатые волосы тянут кожу головы, но он только хищно щурится, почти смеясь. Дерзость так и рычит в каждом сантиметре его тела. Улыбка сама трогает губы, а язык юрким танцем очерчивает контур нижней губы.       Когда Хару вновь добирается до губ, Руи встречает поцелуй совсем иначе, испуг не бы сопровождением. Резко, активно, почти дерзко. Он отвечает сразу и без колебаний, словно всё это время только и ждал момента, чтобы перехватить инициативу.       Его рука мгновенно ложится на затылок Хару, пальцы уверенно фиксируют, не давая тому отстраниться слишком быстро. Вторая рука с характерной силой сжимает бедро. Он не забыл то, что делал. Не забудет то, что обязан был сделать.       — Так вот каким ты бываешь, когда отпускаешь тормоза, — проскальзывает шепот, прерывая укусы нижней губы.       Он не отводит взгляда, даже когда Хару будто бросает вызов каждым движением, каждым словом. Руи принимает его полностью — не как уступку, не как поражение, а как приглашение на равный поединок.       — Я не боюсь, — тихо, но с особой сталью в голосе шепчет Хару. Голос слышен только человеку напротив, в которого вперились большие тёмные глаза.       Вторая рука юрко забралась за спину Руи, прижимая его голенями к кушетке. Пальцы прошлись по позвоночнику вниз, останавливаясь на пояснице, мягко царапая кожу ногтями.       — Тебя точно не боюсь, — Хару мгновенно отзеркалил ухмылку Руи. Играть по его правилам оказалось куда интереснее.       В голосе — мягкость меха, под которой спрятаны острые, точные зубы. Он резко перехватывает Хару за предплечье — не больно, но властно, скользя пальцами так, будто метит территорию. Каждое движение — ответ, каждая улыбка — обещание:       "Если ты решил соперничать — я буду играть на равных. И проигрывать не собираюсь".       Руи действует мгновенно. Одним резким толчком он вжимает Хару в кушетку — не грубо, но с такой уверенностью, что сопротивление становится бессмысленным. Хару падает на спину, дыхание сбивается, и в ту же секунду Руи уже над ним. Не дает и секунды, чтобы сделать рванный, но такой необходимый вздох. Он опускается на его бёдра, будто занимает место, которое и без слов принадлежит ему. Вес тела — не тяжесть, а давление намерения, от которого по коже будто бегут искры. Трение легких штанов об выступающий бугор — чистой воды издевательство.       Руи наклоняется ближе, так близко, что Хару чувствует его дыхание — горячее, взволнованное, но удерживаемое стальной волей.       Хитрая лисица ведёт игру грязно. Почти нечестно. Но оттого азарта становится только больше. Непредсказуемость следующего хода — как в покере — невозможно предсказать, какую карту выложат на стол. Только если не сжульничать...       Вторая рука скользнула между тел, пытаясь победить возбужденную дрожь. Хару втянул живот, чтобы привлекать меньше чужого внимания к своему стратегическому плану. Шустрые пальцы подхватили кромку собственного белья, стягивая вниз. Упругий член выпрямился, слишком звонко для такой интимной атмосферы, ударяясь о живот Хару, задев пах Руи.       — Бесишь, — как змей прошипел Хару сквозь зубы, скручиваясь и пытаясь губами поймать хитрую ухмылку.       Он мажет губами по чужому лицу, не дающему прикоснуться к законному месту для поцелуев. Бесится, рычит и скалит зубы. Бросает неудачные попытки и снова кусает шею, оставляя вмятины от зубов, которые непременно покраснеют на следующий день.       От Руи пахнет маслом и теплом. Он стал частью массажной комнаты, частью интерьера и эксплуатируемых предметов. Ещё одной причиной, почему покидать это место не хочется совершенно. Руи пачкает и Хару, заставляя его слиться и остаться в массажной комнате, теперь уже пропитанной потом и горячим дыханием.       Руки Хару скользнули к бедрам Руи, осторожно, будто спрашивая разрешения на пакость, поддевая резинку спортивных штанов. Он мягко дёрнул за ткань, медленно стягивая одежду, оставляя только бельё — точно такую же преграду, как и у себя самого.       Пальцы невесомо коснулись запретного участка тела, проводя вдоль, уходя вверх по прессу и останавливаясь на груди. Хару сжал упругие мышцы, будто стараясь нащупать сердцебиение. Понять, что не только он сходит с ума от чужих прикосновений.       — Сам сядешь? Или помочь? — не уступая первенства, спросил Хару, указывая глазами на член.       Руи смотрел на Хару так, будто заранее знал исход партии. Не торопился, не тянулся ближе — наоборот, отстранился, опершись ладонями позади себя. Это движение было наглым, демонстративным, почти ленивым. Слишком расслабленным для человека, который в действительности держит всё под контролем. Абсолютным и строгим контролем.       Его взгляд скользил по Хару долго, преднамеренно, словно он изучает его реакцию и сравнивает её с чем-то, что уже просчитал. Надломленные брови, закушенные губы, сбитое дыхание, помутневшие глаза и грудная клетка, что вздымалась каждый раз, стоило взгляду требовательных глаз скользнуть ниже.       — Ты так быстро вспыхиваешь, — тихо сказал Руи, ощутимо растягивая слова, его надменная улыбка стирается юрким языком, который скользит по нижней губе, а после, в желании сломить ещё больше — по верхнему ряду зубов, — И всё равно продолжаешь думать, что можешь перехитрить меня.       Он наклонил голову чуть вбок — движение мягкое, но абсолютно хищное по смыслу. Пальцы Руи лениво скрестились на груди, подчеркивая уверенность, силу и отсутствие хоть капли сомнения. Ладонь к ладони — указательный палец отстукивает какой-то незамысловатый темп по собственной руке, словно просчитывает возможные удары сердца напротив.       Пальцы Хару вцепились в бёдра до побелевших костяшек. Они немели, вибрируя и гудя, соприкасаясь с горячей кожей, спрятанной под тонкой тканью белья.       — Хару. Ты настолько нетерпелив, что это даже мило. — Усмешка была лёгкая, почти усталая, как у человека, который давно знает, где у оппонента слабое место.       Он медленно протянул руку — но не затем, чтобы коснуться. Напротив: остановил пальцы в нескольких сантиметрах от лица Хару. Эта дистанция была мучительной. Намеренно искусственной. И чем дольше он держал руку так близко, тем отчётливее становилось, что Руи — хозяин ритма происходящего.       Пальцы медленно опустились, очерчивая траекторию вдоль плеча Хару, так близко, что воздух дрожал, но всё ещё не касаясь. Он плавно переходил на грудную клетку, с особым нажимом пробегаясь пальцами, переходящими в ногти, в паре сантиметров близ бусинки соска.       — Но я люблю, когда ты злишься, — признался Руи, понизив голос. — Потому что именно тогда ты перестаёшь думать. И начинаешь действовать так, как мне нужно. Как мне нравится.       Он наклонился вперёд, чуть ближе, чем вначале, и медленно расправил плечи — показывая силу, уверенность, превосходство.       — Так что… — его глаза блеснули, он не торопится закрывать ловушку. — Слабо? Его губы мажут ухо, вздох прямо в ушную раковину — шах, а бедра, которые чуть покачнулись, сталкивая два возбуждения между собой — мат.       Шёпот пушистым пером прошёлся по уху. Мочка чувствовала горячее дыхание и невесомое прикосновение тёплых губ. Волна мурашек прокатилась по телу, отдавая импульс в руки, резко взмывшие вверх.       — Сука... — Хару перестал узнавать свой собственный голос. Он был похож на шипение хищной ядовитой змеи. Только вот змеиного терпения ему, увы, не досталось. Этот аспект был схож с юным львёнком, которому не терпится напасть на свою первую добычу. Он неловок и тороплив, а от этого сердце заходится быстрее, а кровь летит по венам как гонщики Формулы 1.       Хару схватился за боксеры Руи, одним рывком разрывая их на бёдрах, обнажая светлую гладкую кожу. В нее бы вцепится, как в сочный персик, смакуя сладкий вкус и упиваясь ароматом, провоцируя вытекание сока. Её бы царапать ногтями, оставляя белые полосы. Оставить следы от шлепков в виде отпечатка ладони, чтобы сами руки холодели от ударов по упругому месту.       Хару был резким, яростным, почти слепым от желания — это чувствовалось в каждом его движении. Но Руи не собирался становиться ни мишенью, ни податливой игрушкой для его ярости.       Руи был прав. Это как отношения физических сил — злость прямо пропорциональна потере контроля. Хару чувствовал, как раздражение заставляет оставлять отметины от ногтей на голых бёдрах.       Тело дёрнулось от неожиданной жесткости, но не в знак покорности — скорее, как зверь, которому на мгновение наступили на хвост. Сердце стучало слишком быстро, дыхание рвалось из груди, кожа горела там, где руки Хару оставили свои отметины. Но взгляд оставался тем же — дерзким, холодно-оценочным, слишком уверенным для той позиции, в которой он находился.       — Торопишься, — выдохнул он, голос срывался от дыхания, но не от страха. — Как будто боишься, что потеряешь меня, если замешкаешься, это так мило и по-детски наивно.       Пальцы пробрались в собственный рот. Язык шустро скользнул по ним, оставляя слой липкой тягучей слюны. Хару шустро вернул руку на прежнее место, не выжидая ни секунды, входя на всю длину пальца сразу. Хару слегка нахмурился, опуская глаза, пытаясь разглядеть свои действия.       — Либо ты такой интересный, что играешь сам с собой в одиночку... — Хару усмехнулся, поднимая глаза на Руи, — Либо мои пальцы ничтожно тонкие, — брови невинно поднялись, обнажая сверкающие большие глаза.       — Я могу играть и не в одиночку. Забыл? — прошипел он, дыхание сорвалось на рычание, но голос был всё ещё уверенным. — Кто знает, что происходит в такие моменты. Хару закатил глаза, хватая Руи за шею, почти у самого подбородка и рывком поворачивая на себя.       — Посмотри на меня в конце концов. То, что ты старше, не значит, что ты сильнее.       Когда пальцы Хару поднялись к его лицу, когда тот схватил его за шею и заставил смотреть — Руи не отвёл взгляд ни на долю секунды. Зрачки у него были расширены, дыхание горячим, прерывистым, но взгляд… взгляд прожигал. Это была слабая точка. Точка окончания и начала. Точка того, что Руи больше не будет мешкать, а для Хару — точка невозврата. В один момент дыхание прекратилось, он выронил вздох подобный стону, брови изогнулись вверх, язык влажно очертил нижнюю губу. Ему нравилось. Он наслаждался с безграничным удовольствием под верхним слоем кожи.       Хару притянул Руи за шею к себе, зубами захватывая губу, а пальцы в мгновение покинули тело хитреца. Первый толчок. Почти сразу до упора. Правая рука вцепилась в бедро, как лев, вонзающийся клыками в попавшуюся антилопу. Хару ослабил хватку на шее, провел ладонью по дрожащему кадыку Руи, быстро спускаясь вниз, не отрывая руки от горячего тела. Хару приподнял ноги, выстраивая из них опору. Угол в идеальные 90 градусов. Левая руках замахнулась, ударяя по бедру, разнося по комнате звонкий шлепок, сразу же теряющийся в душных стенах. Рука моментально похолодела, будто только что приложили кусок льда. Ладонь покраснела как при обморожении. Вибрация от нее прошлась по телу, ударяя приятным гудением в голову.       Шлепок по бедру отозвался резкой вспышкой жара и мурашек. Руи резко выдохнул, голова дернулась назад. Но уже через мгновение он поймал взгляд Хару.       — Ещё раз так… — он поднялся чуть, хватая Хару за плечи. Пальцы впились в кожу, как когти. — И я посмотрю, кто из нас первый сорвётся. Кто будет играть роль "старшего".       Хару впился в бёдра, направляя их точно на член, насаживал до упора, не давая времени на передышку даже себе. Он подался вперед, переходя в положение сидя и шире расставляя ноги, меняя угол входа.       В горле встал животный рык, грозящийся вырваться наружу. Тело било мелкой дрожью, как при употреблении психотропного. Перед глазами плыло. Сердце разгонялось, словно спорткар, вот-вот достигнет предела и спидометр треснет, не выдержав напряжения. Холодный пот стекал по вискам, а голосовые связки срывались на звонкие стоны.       Хару сжимал бёдра, подбирая опору, Руи выгнулся навстречу, но не уступая. Его мышцы дрожали, то ли от перенапряжения, то ли от того, что тело всё же отвечало на каждое прикосновение слишком ярко. Слишком охотно, но он не позволял этому проявиться иначе, кроме как в коротком всхлипывающем выдохе.       Тело Хару навалилось вперед, сильное, дрожащее, потерявшее остатки контроля, Руи ощутил, как внутри у него поднимается волна — не страха, а опасного, хищного возбуждения, которое всегда возникало у него в моменты, когда кто-то пытался подчинить его силой. Зато подчинил кое-чем другим, расширяя изнутри. Теряясь в эмоциях; впервые позволить рукам опустить контроль и пропустить момент. Момент, из-за которого сейчас его голова откинулась, а губы пронзил характерный стон. Он с новой силой схватился за плечи Хару, пронзая ногтями его лопатки, оставляя после себя характерные царапины. Тело в моменте вздрогнуло, губы сомкнулись, а взгляд пронзил его стрелой.       Он резко перехватил затылок Хару, притягивая того ближе. Лбы почти столкнулись. Дыхание смешалось.       — Ты хочешь меня прогнуть? — прошептал он горячо, сквозь зубы. — Тогда тебе придётся сломать меня. А я, — он улыбнулся шире, — не ломаюсь.       Его пальцы спустились по шее Хару, оставляя на коже красноватый след. Но жест был не мягким — он был контрольным. Вот только контрольными были далеко не его пальцы. Он подтолкнул Хару ближе, почти доводя его до потери дыхания — не телом, а силой взгляда, уверенностью, тенью улыбки.       — Смотри мне в глаза, Хару, — голос стал ниже, насыщеннее. — И не думай, что ты ведёшь. Ты просто… первый потерял голову. Не думай, что я под тобой, — прошептал он. — Я рядом. И если ты хочешь игры — я дам тебе игру, но тебе стоит попросить.       Его руки обвили шею, губы прижались к щеке, а бёдра покачнулись на чужих. Он следом задал темп, сжимая своими коленями чужие бедра. Вести будут оба — а кто станет главным, останется загадкой до последнего.