Стена Стратега

‎«...Девочка, родившаяся в семье двух храбрых волшебников, которые боролись со злом, сыграет ключевую роль в ходе магической войны...» ‎ ‎___ ‎ ‎20 ноября 1981 года на свет появилась долгожданная Ларина Блэк. Малышка с голубыми, как море, глазами с любопытством рассматривала окружающий мир. ‎ ‎Сириус и Мэри были без ума от своей дочери. Игрушки, одежда — все это было у Ларины. Она часто играла с маленьким Гарри, а родители мечтали о том, как после смерти Волдеморта начнется прекрасная жизнь, и они смогут дышать полной грудью. Они надеялись, что их дети будут счастливы и не будут сражаться, как они, а будут жить в свое удовольствие. ‎ ‎Сириус с удовольствием носил маленькую Ларину на руках, словно мог отдать ей весь мир. Мэри, улыбаясь, наблюдала за ним. Каждый вечер она укачивала Ларину, и ее запах, напоминающий аромат черной смородины, был для малышки самым любимым. Ларина постоянно прижималась к матери, цепляясь пальчиками за ее халат. ‎ ‎Поттеры вели скрытный образ жизни, но были абсолютно уверены в своей безопасности. Сириус Блэк и Мэри Лоттонс не имели секретов, но их дом был защищен мощными чарами, которые делали его неприступным. ‎ ‎Однако жизнь шла своим чередом... ‎ ‎31 октября члены ордена Феникса с огромной скоростью узнали о том, что Волдеморт находится у Поттеров. Сириус отправился к своему крестнику, чтобы помочь ему, а Мэри осталась дома с дочерью. И это было ошибкой. ‎ ‎Спустя всего два часа после ухода Сириуса в дом ворвались Пожиратели. Вспышки заклинаний, крики, и Лара оказалась в руках Кикимера. ‎ ‎— Неси к сестре, к Фаине! — раздался голос Мэри. ‎ ‎Кикимер исчез, а Мэри упала на пол, погибнув. ‎ ‎В это время Сириус сражался с Петтигрю, который, по слухам, устроил взрыв, оставив от себя лишь палец. Сириус поспешил домой. ‎ ‎Дом встретил его тишиной. ‎ ‎— Мэри? — позвал он. ‎ ‎Ответа не последовало. Он зашел в комнату и увидел мертвую жену и не увидел Лару. Сириус яростно закричал. В живых не осталось никого: ни его любимой жены, ни дочери, которая, вероятно, тоже была мертва. ‎ ‎Его арестовали за убийство Мэри, предательство Поттеров, убийство маглов и Петтигрю. Он кричал, глядя на фотографии, кричал и в камере. Он больше не верил в лучшее. Он не верил ни во что. ‎ ‎____ ‎ ‎Опекуном Лары стала тётя Фаина — младшая сестра Мэри, маглорожденная, вышедшая замуж за бухгалтера-магла и жившая в маленьком сером доме в Кройдоне. Ларе дали фамилию матери, чтобы хоть как-то защитить ее от насмешек. ‎ ‎Фаина никогда не одобряла магию, а связь сестры с Сириусом Блэком — «предателем и убийцей» — считала позором. Ларину она приняла как обузу, обязанность, о которой лучше не упоминать. Первые воспоминания Ларины — холодная комната на чердаке с крошечным окошком, запах пыли и старой ткани. Игрушек не было — лишь потертый плюшевый единорог, подарок отца. Когда она плакала по ночам, обнимая его, он иногда слабо светился. ‎ ‎Фаина, увидев это, в ужасе вырвала игрушку и выбросила в мусорный бак со словами: «От дьявольщины нужно избавляться». Лара, двух с половиной лет от роду, впервые испытала не горе, а леденящую ярость. Она не закричала. Она замолчала и смотрела на тётю своими морскими глазами так, что той стало не по себе. На следующее утро единорог, чистый и сухой, лежал у неё на подушке. Кики, домашний эльф, нашедший последнее пристанище у Лары, вернул его. Первый урок: любимые вещи будут отнимать. Проявлять привязанность — опасно. А помощь приходит только втайне. ‎ ‎Главный страх Лары был не физическим, а экзистенциальным: страх исчезновения. Если о тебе не помнят, если ты не оставляешь следа — ты ли существуешь? Этот страх порождал другие: ‎ ‎Её магия прорывалась в моменты сильных эмоций. В пять лет, когда тётя назвала её мать «безрассудной дурочкой», тарелка на столе треснула пополам с таким звуком, будто лопнула струна. Испуг в глазах Фаины сменился холодной ненавистью. Лара поняла: её сила пугает, а значит, её можно использовать против неё. Силу нужно контролировать, а лучше — скрывать. ‎ ‎Показать слабость (слёзы, просьбу о помощи, болезнь) означало дать тёте оружие. Фаина могла игнорировать её, подчёркивая её ничтожность, или, что хуже, проявлять едкое, фальшивое псевдосочувствие, от которого коробило. В семь лет, заболев гриппом, Лара с температурой сама налила себе воды и не издала ни звука. Быть уязвимой — значит дать другому власть над тобой. ‎ ‎Для Лары история её семьи — это не романтическая трагедия, а стыд и боль. Отец — не герой, а убийца и предатель (как считал весь мир). Мать — жертва, которую все забыли. А она сама — плод этого союза, «дочь предателя», «девочка с той самой историей». Рассказать — значит сделать эту боль публичной, увидеть в глазах других жалость, любопытство или отвращение. Молчание — это последний дар, который она может дать памяти родителей, и последняя защита своей истерзанной души. ‎ ‎Лара не была грубой по натуре. Она стала грубой стратегически. ‎ ‎Когда Фаина приказывала что-то с издёвкой («Иди уберись в сарае, там полно пауков, они тебе, колдунье, родня»), Лара не реагировала на унизительный тон. Она смотрела на тётю пустым, ледяным взглядом и делала ровно то, что было сказано, и ничего больше. Она убиралась в сарае с каменным лицом, не показав ни страха перед пауками, ни обиды. Это сводило Фаину с ума, потому что лишало её главного — эмоциональной реакции жертвы. Лара превращалась в непробиваемую стену. Это было её оружием. ‎ ‎В магловской школе она не могла завести друзей. Как отвечать на вопрос «А что твои родители делают?». Ложь была против её природы (ранняя моральная сила), а правда — невозможна. Она стала «странной тихоней Лоттонс». Если её дразнили, она не плакала, а отвечала одной, отточенной как бритва, колкостью, которая заставляла обидчика замереть. Её грубость была точечной и оборонительной — удар щитом, а не мечом. ‎ ‎В своей комнатке на чердаке она могла тихо смеяться над книгой, разговаривать с луной в окне, пробовать оживить увядший цветок. Её упрямство было единственной чертой, которую она позволяла видеть миру, потому что оно было силовым, а не уязвимым. Упрямство нельзя использовать, чтобы ранить. Её можно сломать, но нельзя заставить сделать то, во что она не верит. ‎ ‎Её огромная сила — не просто магическая мощь. Это сила воли, выкованная в аду одиночества. Она упряма не потому, что капризна, а потому что упрямство — единственное, что ей полностью принадлежит. Никто не мог заставить её отказаться от книги, от попытки починить сломанную вещь, от внутреннего убеждения, что её родители не были монстрами. ‎ ‎Каждое прочитанное тайком слово в библиотеке — был акт упрямства. ‎Каждая дырка, аккуратно заштопанная, — был вызов тётиному желанию видеть её в лохмотьях. ‎Каждая успешно скрытая вспышка магии — была победой контроля над хаосом. ‎ ‎К 11 годам Лара подошла к жизни с парадоксальным набором качеств: чудовищно сильная внутренне и нарочито неуязвимая снаружи. Её «настоящая себя» — девочка, жаждущая любви, признания, способная на нежную преданность и детский восторг — была спрятана в самой глубине ледяной крепости, под охраной дракона по имени Упрямство. Она не показывала свою уязвимость, потому что в её мире уязвимость никогда не встречала сострадания, только новые удары. Хогвартс и дружба с теми, кто сможет не брать штурмом её крепость, а терпеливо отогревать камни у входа, станут для неё первой возможностью научиться быть сильной не вместо, а вместе с другими, и наконец-то позволить себе иногда быть просто ребёнком. ‎ ‎Письмо из Хогвартса стало для неё одновременно спасением и новым страхом. Тётя Фаина, получив письмо, в ярости швырнула его в Ларину со словами: «Забирай свою проклятую магию и не возвращайся». Для Ларины это был первый луч надежды. Но она не позволила себе улыбнуться. Она просто кивнула, подняла конверт и ушла в свою комнату на чердаке, где прижала единорога к лицу и тихо-тихо заплакала, потому что больше не надо было скрывать слёзы от посторонних глаз. ‎ ‎Тётя Фаина выставила Ларину за порог с чемоданом, набитым старыми магловскими вещами, и сжатой в кулак горсткой фунтов, равнодушно бросив: «На обратный билет хватит. Твои особенные друзья сами разберутся». Но в кармане пальто Ларина сжимала то самое письмо из Хогвартса с указанием, как попасть в «Дырявый котёл». Она ехала на метро, чувствуя себя одновременно потерянной и невероятно свободной. Ветер гулял по её темным, как уголь, волосам, а глаза, ярко-голубые, впервые за долгое время с любопытством, а не страхом, вглядывались в лица прохожих. ‎ ‎Найдя заветную дверь, она замерла. За ней кипела жизнь — та самая, о которой она читала в потрёпанных книгах. Шум, цвета, запахи (палочная древесина, сушёные травы, сладости) обрушились на неё. Она стояла неподвижно, как статуя, в своём чересчур большом и потёртом пальто, пытаясь впитать всё сразу и не показать, как её сердце колотится от волнения. Она сразу заметила других детей с родителями, которые смеялись, держались за руки. Сжала губы и пошла прямо, подняв подбородок. Её бледное, худое лицо было бесстрастной маской. ‎ ‎Она прошлась по магазинам методично, как солдат, выполняя указания из письма. Книги в «Книгах и рукописях Флитвелла», простейший набор котлов, стеклянные пузырьки в «Аптеке». В «Мадам Малкин» она молча позволила себя измерить. Когда волшебная лента коснулась её худых плеч, она невольно вздрогнула — от неожиданности ласкового прикосновения. Платье-мантию она выбрала самое простое, чёрное. Пальцы дрожали, когда она отсчитывала галлеоны из скромной суммы, оставшейся от родителей (о чём ей шепнула строгая, но не лишённая сочувствия волшебница из Гринготтса). Последней точкой стала палочка. ‎ ‎В «Оливандере» всё изменилось. Как только её пальцы сомкнулись вокруг палочки из ели с сердечной жилой дракона, 12¼ дюймов, упругая, в воздухе вспыхнули тёплые золотые искры, а по её руке пробежала волна такого интенсивного тепла и уюта, что у Ларины на мгновение перехватило дыхание. Она впервые за долгие годы почувствовала не разрушительный, взрывной страх своей силы, а её родную, созидательную, послушную часть. «Интересно, — проговорил мистер Олливандер, глядя на неё пристально, — ель… для храбрых, независимых душ. Эта палочка выбрала вас, мисс Лоттонс». Ларина лишь кивнула, сжимая своё новое оружие и спасение так крепко, что костяшки пальцев побелели. ‎ ‎Кингс-Кросс оглушил её. Шум, толпа, суета — всё было слишком громко, слишком ярко. Она, привыкшая к тишине заброшенных комнат, почувствовала, как инстинктивно сжимаются её внутренние щиты. Глаза, цветом похожие на зимнее море, скользили по лицам, ничего не выражая. На вокзале она нашла платформу 9¾ с решительностью загнанного зверя, идущего на свет. Прошла сквозь барьер, не оглядываясь. И вот она стояла перед багровым паровозом, и её охватила паника. Все куда-то спешили, обнимались, кричали. Она была одна. Совершенно одна. ‎ ‎Платформа обрушилась на неё вихрем цвета, звука и жизни. Крики сов, смех, прощальные объятия. Лара застыла на мгновение, словно дикое животное на опушке леса. Её чёрные, как смоль, волосы резко выделялись на фоне общей яркости, а бледность лица казалась ещё призрачнее. В ней не было ничего от ликующего первокурсника. Она была наблюдателем, аналитиком, оценивающим поле боя. ‎ ‎Забравшись в вагон, она двигалась бесшумно, как тень. Купе за купе были переполнены. Где-то сидели уже сложившиеся компании, где-то плакали первокурсники под присмотром матерей. Взгляд Лары скользил по лицам, отмечая детали: у этого мальчика слишком громкий смех — привлекает внимание, у этих девочек одинаковые новые сумки — они из благополучных семей. Её собственная поношенная одежда и старая сумка внезапно показались ей клеймом. Горло сжал знакомый, гадкий комок — стыд. Но вместо того чтобы сжаться, её подбородок непроизвольно приподнялся. Упрямство. Она не позволит этому месту сломать её в первый же день. ‎ ‎Сжав зубы, она втащила свой чемодан в вагон и побрела по коридору, заглядывая в переполненные купе. Её взгляд — отстранённый, холодный — скользил по лицам, и люди инстинктивно отворачивались. Ей нужно было пустое. Или почти пустое. ‎ ‎Она нашла его. В купе сидели двое долговязых рыжеволосых парней с одинаковыми веснушчатыми лицами и озорными искорками в глазах. Они что-то живо обсуждали, разложив на сиденье какую-то самодельную карту. Ларина приоткрыла дверь. ‎— Здесь… свободно? — её голос прозвучал тише и хриплее, чем она хотела. Она тут же выпрямилась, сделав лицо непроницаемым. ‎ ‎Близнецы обернулись синхронно. Их взгляды — оценивающие, но не враждебные — скользнули по её лицу, по старому пальто, по чемодану. ‎— Свободнее некуда, если не считать нашего скромного общества, — сказал один. ‎— И нашей революционной разработки, — добавил второй, жестом приглашая войти. — Фред и Джордж Уизли. К нашим услугам. ‎ ‎— Ларина, — коротко отрезала она, втаскивая чемодан. Она села у окна, напротив них, уставившись в мелькающие за стеклом пейзажи, всем видом показывая, что не желает разговаривать. Она чувствовала их взгляды на себе. ‎ ‎— Первый курс? — спросил Фред (или Джордж). ‎— Да, — односложно. ‎— Родители не провожали? — поинтересовался второй. ‎— Нет, — голос стал ещё острее, как лезвие. В купе повисло неловкое молчание. ‎ ‎Но близнецы были не из тех, кого легко смутить. Они переглянулись, и между ними пробежала та самая невидимая искра понимания, которая бывает только у них. Они увидели не грубость, а броню. Не замкнутость, а осторожность раненого зверя. ‎ ‎— Что ж, Ларина, — сказал один из них, размашисто показывая на карту, — поскольку ты теперь свидетель, ты автоматически становишься соучастником. Знакомься: «Уизли против Уизли» — прототип наших будущих Шпаргалок-самоучителей. Мы проверяем гипотезу о влиянии лунных фаз на точность предсказаний профессора Трелони. Хочешь поставить на фазу? ‎ ‎Ларина медленно перевела взгляд с окна на карту. В её голове молнией пронеслись все прочитанные книги, вся жажда знаний, которую она годами давила в себе. ‎— Предсказания — крайне неточная дисциплина, — вдруг вырвалось у неё, голос всё ещё сдавленный. — Большая часть предсказаний Трелони — это самоисполняющиеся пророчества, построенные на расплывчатых формулировках и эффекте плацебо. Лунные фазы могут влиять на некоторых волшебных существ, но на ясновидение… сомнительно. ‎ ‎В купе воцарилась тишина. Фред и Джордж уставились на неё, их рты были слегка приоткрыты. А потом они оба одновременно рассмеялись — не насмешливо, а с искренним, заразительным восторгом. ‎— Браво! — воскликнул один. ‎— Нашлась критика с научным подходом! — подхватил второй. — Ты только что сэкономила нам неделю бесполезных наблюдений. Ларина, ты определённо не просто «первый курс». ‎ ‎И тут случилось нечто. Один из близнецов, неловко потянувшись за коробкой с пирожками из буфета, нечаянно толкнул её чемодан. Старая, потрёпанная застёжка не выдержала, и чемодан распахнулся. На пол вывалилось её скромное имущество: несколько старых, выцветших магловских платьев, простая смена белья, и тот самый потрёпанный плюшевый единорог. ‎ ‎Ларина застыла, бледная как полотно. В её глазах мелькнула паника, почти животный ужас — её мир, её бедность, её единственная слабость (единорог) были выставлены на всеобщее обозрение. Она резко бросилась собирать вещи, её пальцы дрожали. Она ждала насмешки, снисходительного взгляда. ‎ ‎Но насмешки не последовало. Джордж (теперь она уже могла отличить — он был чуть быстрее в движениях) молча наклонился и поднял единорога, аккуратно отряхнул несуществующую пыль. ‎— Хороший страж, — сказал он просто и передал его ей. — У меня был барсук, пока он не лишился головы в споре с домовым эльфом. ‎ ‎Фред тем временем взглянул на её старые вещи, потом на её сжатое, суровое лицо. И в его глазах не было ни жалости, которой она так боялась, ни презрения. Было понимание. Точнее, догадка. ‎— Знаешь, — сказал Фред неожиданно серьёзно, — мы тоже всё детство донашивали вещи за старшими. Рон, наш брат, сейчас вон там, в другом купе, в кружевном воротничке ходит. Так что, если нужны советы, как незаметно изменить цвет или убрать оборки заклинанием — мы эксперты. ‎ ‎Ларина взяла единорога, крепко прижала его. Её защитная стена дала глубокую трещину. Она посмотрела на них — на этих двух рыжих, улыбчивых, таких не похожих на всех, кого она знала. Они не лезли в душу. Они приняли её взрыв знаний, её бедность и её молчание как данность. Они предложили не жалость, а сотрудничество. ‎ ‎Она медленно, очень медленно, убрала вещи в чемодан и села. Не сказала «спасибо». Сказать это вслух было пока невозможно. Но она больше не смотрела в окно. ‎— Эти Шпаргалки-самоучители, — произнесла она, голос всё ещё тихий, но уже без ледяной остроты, — они основаны на принципе ассоциативной памяти или на интерактивном заклинании? Потому что первый вариант ненадёжен, а для второго нужна серьёзная доработка чар…, — Книги, которые она умоляла принести кикимера, она прочла по несколько раз и поэтому знала все это. ‎ ‎И поезд нёсся к Хогвартсу, а в купе с близнецами закипела дискуссия о магии, экспериментах и способах обхода школьных правил. Ларина Лоттонс говорила мало, больше слушала, но её голубые глаза, «словно два ярких камня с оттенком моря», уже не были пустыми. В них горел живой огонь интереса. А когда один из близнецов предложил испытать новую «Конфетку для чихания» на проходящем по коридору зазнайке-слизеринце, Ларина, к собственному удивлению, не отказалась. Она лишь кивнула, и в уголке её рта дрогнуло нечто, очень отдалённо напоминающее улыбку. ‎