Прости меня, Володя.

Шульга остался. Не по громкому, открытому приглашению, не по какому-то подписанному договору. Это было состояние подвешенности — пока не выгнали. Хозяин квартиры, Володя...нет, Локи, не подтвердил и не опроверг его право на пребывание. Он просто перестал указывать на дверь. И в этом молчаливом допуске была вся хрупкость их нового положения. Первую ночь Шульга провёл на раскладном диване в гостиной. Сон не шёл. Он лежал, уставившись в потолок, привыкшим ухом анализируя звуки: скрип половицы в соседней квартире — не шаг диверсанта, а просто сосед; шум воды в трубах — не прорыв в «канализации», а кто-то принимает душ; далёкий гул машин за окном — не гул вертолётов Чистого неба. Это была обычная, мирная какофония, и она действовала на нервы сильнее обстрела. Его тело, годами спавшее чутким, дремавшим урывками солдата, не могло расслабиться в этой тишине, полной мирных угроз. Он слышал, как в соседней комнате ворочается Локи. Иногда тот говорил что-то во сне — обрывки фраз, команды, чьи-то имена. Шульга узнавал их. Узнавал и лежал с открытыми глазами, чувствуя, как вина прожигает его изнутри, как раскалённый артефакт. Под утро он, наконец, провалился в тяжёлый, кошмарный сон. Там снова был Янов: дым, крики, и лицо Локи, не Володи, а именно Локи — с той самой холодной, обещающей расплату ненавистью в глазах, которая была в день их последней встречи. Шульга проснулся от собственного рывка, весь в холодном поту, сердце колотилось где-то в горле. Утро в Киеве пробивалось сквозь занавески — серое, влажное, живое.

***

На кухне царил полумрак. Локи стоял у раковины, опёршись ладонями о край, и смотрел в окно, за которым просыпался спальный район. Это был ритуал. Каждое утро он стоял здесь, слушая, как мир, не знающий Зоны, начинает свой день. Мусоровоз издавал рёв и скрежет, собирая контейнеры. Где-то вдалеке кричали дети, собираясь в школу. Чья-то собака заливалась радостным лаем. Обычная, будничная симфония. Для Локи она была звуковой стеной, за которой прятался хаос его собственных мыслей. Под глазами у него лежали тёмные, почти синюшные тени, кожа была бледной, прозрачной. Он и выглядел как призрак, застрявший между мирами. Шульга вышел из комнаты, потягиваясь. Его крупное тело казалось неловким в маленьком пространстве коридора. Он увидел Локи у окна, замершую, напряжённую спину, и сразу всё понял. Он подошёл к столу, заметил нетронутую с вечера тарелку с остатками ужина — пельменями, которые Локи ел без аппетита, механически. И чистую тарелку рядом — ту, что Шульга сам вымыл и поставил на сушку. — Ты опять не ел, — сказал Шульга тихо, но чётко. Его голос, привычный к командованию, в тишине кухни прозвучал как выстрел. Локи вздрогнул, но не обернулся. Его отражение в тёмном стекле окна исказилось гримасой раздражения. — Ты опять следишь, — отозвался он голосом, нарочито равнодушным, с той самой привычной, лезвийной насмешкой. Щит был поднят мгновенно. — Устроился на должность сиделки? Или просто контроль — твоя вторая натура? Не можешь без того, чтобы не проверять, все ли пайки съедены по нормативу? Шульга не поддался на провокацию. Он подошёл к плите, включил конфорку, поставил чайник. Действия были медленными, осознанными. — В Зоне ты бы за это меня пристрелил, — бросил Локи через плечо, всё ещё глядя в окно. — За вмешательство в личные дела. За то, что лезешь не в своё дело. Шульга взял две кружки, насыпал в них заварки из жестяной банки. — В Зоне, — ответил он спокойно, глядя на спину Локи, — ты бы не стоял здесь один. Рядом были бы Гектор, Серёга, другие. Они бы не дали тешь загнать себя. Они бы заставили тебя поесть, даже через силу. Потому что в Зоне ты был не Володей, а Локи. Лидером. А лидер не имеет права сдаваться. Даже самому себе. Локи резко обернулся. Его тёмные глаза горели гневом, но в глубине сквозила боль. — А сейчас я что делаю, по-твоему?! — выкрикнул он. Голос его сорвался, выдавая хрупкость, которую он так тщательно скрывал. — Я что, не один? Ты думаешь, твоё присутствие здесь что-то меняет? Ты — часть проблемы, Костя! Ты — живое напоминание о том, почему я один! Ты стоишь на моей кухне и рассуждаешь о Зоне, как будто мы всё ещё там, как будто можно взять и перенести эти… эти уродливые правила сюда! Он ткнул пальцем в сторону окна, за которым гудел мирный двор. — Здесь нет Зоны! Здесь нет команды! Здесь есть я, который пытается забыть, как пахнет горелая плоть! И ты, который пришёл напомнить! Так не лезь ко мне со своим армейским братством! Оно сгорело там, на Янове, вместе с моими ребятами! Шульга слушал, не шелохнувшись. Его лицо было суровым, но не злым. Он видел дрожь в руках Локи, видел, как тот буквально наказывает себя: стоит босиком на холодном кафеле, выпил только ледяной воды из-под крана, на лице — следы умывания, которое больше походило на утопление. Это была самоказнь. Мелкая, ежедневная, изнурительная. — Молчание, — сказал Шульга после тяжёлой паузы, — не равно одиночеству. Или ты думаешь, что если не будешь говорить о боли, то она исчезнет? — А что, по-твоему, поможет? — язвительно спросил Локи, скрестив руки на груди. — Твои лекции о долге и солдатском братстве? Или, может, мы с тобой сейчас обнимемся и заплачем? Это исцелит шрамы? Вернёт мёртвых? Чайник закипел. Шульга медленно налил кипяток в кружки. Пар поднялся густым облаком. — Нет, — просто ответил он. — Ничто их не вернёт. И шрамы останутся. Но можно научиться с ними жить. Не в одиночку. Это я усвоил за одну ночь на твоём диване. Одиночество — это та же Зона. Только аномалии — в собственной голове. Он протянул Локи кружку. Тот не взял, лишь смерил его долгим, изучающим взглядом. — Зачем ты это делаешь? — спросил Локи, и в его голосе вдруг не осталось сарказма, только усталое недоумение. — Что тебе с этого? Чувство долга? Искупление? Ты что, решил, что если посидишь со мной, помоешь мою посуду, то твоя совесть станет чище? Это так не работает. — Я знаю, — тихо сказал Шульга. Он поставил кружку на стол перед Локи. — Это не работает. Моя совесть не станет чище никогда. Я пришёл не за этим. — Тогда за чем? — Я уже говорил. Я сломался. Мне больше некуда идти. А здесь… — он сделал паузу, подбирая слова, — здесь есть кто-то, кто сломан так же. Может, не так. Но… в той же войне. Мне не нужно объяснять тебе, почему я вздрагиваю от громкого хлопка. Тебе не нужно объяснять мне, что значит видеть одни и те же лица во сне. Это… общий язык. И мне кажется, — он посмотрел прямо в глаза Локи, — что нам друг без друга будет только хуже. Мы будем гнить по отдельности. А вместе… есть шанс, что просто будем жить. Плохо, со срывами, с кошмарами. Но жить. Локи отвернулся, снова уставившись в окно. Он взял кружку, обжёг пальцы, но не отреагировал. Просто сжал её в ладонях, как бы согреваясь. — Бред, — прошептал он. — Полный бред. Мы убьём друг друга. — Возможно, — согласился Шульга. — Но давай хотя бы попробуем сначала не убивать. Хотя бы завтракать вместе. Он подошёл к холодильнику, достал яйца, масло, начал готовить. Действия были неуклюжими — на кухне он чувствовал себя ещё более беспомощным, чем в поле под обстрелом. Локи наблюдал за ним краем глаза, и на его измождённом лице мелькнуло что-то вроде болезненной нежности. Этот огромный, опасный мужчина, командовавший сотнями, сейчас сосредоточенно пытался пожарить яичницу, не разбив желтки. Абсурдная, сюрреалистичная картина. Они позавтракали молча. Локи ел мало, но ел. Шульга съел всё, даже подгоревшие края. Это было правило, вбитое годами: питание — ресурс. Нельзя тратить впустую.

***

День прошёл в тяжёлом, неловком сосуществовании. Шульга предложил помочь по дому. Локи в ответ только пожал плечами: «Делай что хочешь». Шульга вымыл пол в прихожей, протёр пыль, попытался разобрать завалы на балконе. Он работал молча, с той же методичностью, с какой копал окопы. Локи большую часть дня провёл за компьютером, но не работал — просто бесцельно листал сайты, смотрел ролики, ничего не запоминая. Иногда он замирал, уставившись в одну точку, и его дыхание становилось частым, поверхностным — паническая атака, знакомая Шульге не понаслышке. В такие моменты Шульга не подходил, не трогал его. Он просто останавливался в другом конце комнаты и тихо, ровно говорил: — Всё в порядке. Ты в Киеве. Двадцать восьмой этаж. За окном — дождь. Я здесь. Сначала Локи не реагировал. Потом, в один из таких эпизодов, резко обернулся, глаза его были дикими, полными немого ужаса. — Откуда ты знаешь, что говорить? — прошипел он. — Потому что мне говорят то же самое, — честно ответил Шульга. — Только некому. Приходится самому себе. Работает хуже. К вечеру напряжение немного спало, сменившись общей, смертельной усталостью. Они снова оказались на кухне, пили чай. За окном темнело, город зажигал огни — жёлтые, тёплые, не похожие на холодное сияние артефактов. — Надо купить нормальных штор, — вдруг сказал Локи, глядя на тюль, пропускавшую все огни с улицы. — Эти всё свет пускают. Мешают спать. — Согласен, — кивнул Шульга. — Завтра можем сходить. Наступило молчание. Локи встал, прошёлся по комнате, его движения были беспокойными. Он подошёл к старому книжному шкафу, порылся на верхней полке, за пыльными папками с документами. И достал оттуда небольшую жестяную коробку из-под леденцов, потёртую, с выцветшим рисунком. Он держал её так, словно она была заряжена. Шульга наблюдал, и холодный ужас медленно пополз у него по спине. Он догадывался, что там. Локи вернулся к окну, сел на широкий подоконник, подтянув колени к груди. Он открыл коробку. Внутри, на вате, лежало несколько предметов: пара гильз от патронов калибра 5.45, маленький, кривой кусок металла — похоже, осколок, и… лезвие от безопасной бритвы. Старое, матовое от времени, но всё ещё невероятно острое. Не напоказ. Не для бритья. Это был якорь. Напоминание. Инструмент для очень конкретного, очень тёмного ритуала. Локи взял лезвие. Он не смотрел на Шульгу. Он смотрел на своё отражение в тёмном стекле, на тонкую полоску стали в своих пальцах. Его дыхание стало чуть громче. Пальцы провели по острой кромке, не нажимая, просто ощущая холод металла, его обещание — чёткой, конкретной, контролируемой боли. Это был язык, на котором он разговаривал с собой, когда слова не работали. Когда призраки прошлого становились слишком громкими. Это был способ доказать, что он ещё что-то чувствует. Или способ наказать себя за то, что чувствует слишком мало. Шульга видел всё. Он видел, как белеют костяшки пальцев Локи, как напрягается его шея. Он знал, что сейчас может произойти. В нём всё кричало, чтобы он вскочил, вырвал эту хрень, сломал, выбросил в окно. Солдат в нём требовал немедленного, силового решения угрозы. Командир кричал, что нельзя допустить потерю. Но он не двинулся с места. Он сделал невероятное усилие над собой, заставив дыхание оставаться ровным. Потом медленно, очень медленно, встал и подошёл к окну. Он не выхватывал лезвие. Он не говорил «не делай этого» или «это глупо». Он просто сел рядом с Локи на подоконник, оставив между ними полметра пространства. Его большое, тёплое тело стало просто фактом присутствия. Живым, дышащим барьером между Локи и бездной. — Я здесь, — сказал Шульга очень тихо, почти шёпотом. Его голос не дрожал. Локи вздрогнул, как будто забыл, что он не один. Его пальцы сжали лезвие так, что кожа побелела. — Уйди, — прошипел он, не глядя. — Нет. — Я не хочу, чтобы ты это видел. — А я не хочу, чтобы ты делал это в одиночку. Локи резко повернул к нему голову. Глаза его были полны ярости, стыда, невыносимой боли. — Что ты вообще понимаешь?! — выкрикнул он. — Ты думаешь, это про то, чтобы порезаться? Это про тишину, Костя! Это про то, чтобы всё внутри наконец заткнулось! Чтобы боль была здесь, — он ткнул лезвием в направление своего предплечья, — а не тут! — он ударил себя кулаком в грудь, в область сердца. — Это единственный способ, который работает! Пока всё болит снаружи, внутри можно дышать! — Я знаю, — сказал Шульга. И он действительно знал. Он видел последствия такого «лечения» у своих бойцов. Слышал их ночные кошмары, ловил их пустой взгляд. — Я знаю. Но это ложь. Это не тишина. Это ещё один крик. Только направленный на себя. — А что ты предлагаешь?! — голос Локи сорвался на крик. По его щеке скатилась слеза, и он яростно смахнул её тыльной стороной ладони, в которой зажато лезвие. — Поговорить? Поплакать в жилетку? Это не работает! Слова — это просто шум! Они ничего не меняют! — Присутствие меняет, — твёрдо сказал Шульга. Он не отводил взгляда. — Молчаливое присутствие. Ты не один. Вот и всё. Это не панацея. Это просто факт. Ты не один в этой комнате. И мне тоже хуево. И мы оба не знаем, как с этим быть. Но мы — здесь. Оба. Он медленно протянул руку — не к лезвию, а к самой коробке, лежащей на подоконнике. Он взял одну из гильз, покатил её в ладони. — Это от АКС-74У? — спросил он нейтрально. Локи смотрел на него, словно не понимая. — Что? — Гильза. Короткая. От укороченного автомата. У кого-то из твоих был такой? Локи замер. Гнев в его глазах начал угасать, сменяясь изнеможением и странным любопытством. — У Серёги… был, — с трудом выговорил он. — Любил его. Говорил, что в тоннелях удобнее. Шульга кивнул. — Хорошее оружие для ближнего боя. Шумное, но эффективное. Он положил гильзу обратно. Его действия были медленными, ритуальными. — Я помню Серёгу. Он у вас на Железном лесу тогда, помнишь, группу монолитовцев в ловушку заманил? С помощью отражённых аномалий. Умно придумал. Локи смотрел на него, и его пальцы постепенно разжались. Лезвие опустилось на подоконник, не со звоном, а с тихим, безобидным щелчком. — Он… да, — прошептал Локи. Он откинул голову на стену, закрыл глаза. — Он был умный. Слишком умный для Зоны. Должен был стать инженером, блять. А не… Он не договорил. По его лицу снова потекли слёзы, но теперь это были тихие, беззвучные слёзы усталости и горя, лишённые истерики. — Я их всех помню, — тихо сказал Шульга. — Не только по сводкам. Я помню их лица. Их приёмы. Серёга, Гектор, тот рыжий парень с татуировкой волка… Яков? Они были хорошими бойцами. И… хорошими людьми, наверное. Просто оказались по другую сторону баррикады. — Зачем ты это говоришь? — спросил Локи, не открывая глаз. — Чтобы мне стало ещё больнее? — Чтобы напомнить, что они были, — ответил Шульга. — Что они не просто строчки в отчёте о потерях. Для меня — тоже. И пока мы о них помним, пока говорим… они не совсем ушли. И боль — это часть этой памяти. Но не вся. Были же и хорошие моменты? До всего этого? Смешные? Нелепые? Локи долго молчал. Потом уголки его губ дрогнули в слабой, призрачной улыбке. — Гектор, чёрт… он однажды пытался приручить слепого пса в «Тёмной долине». Кормил его тушёнкой, которую сам экономил. Пёс в итоге сожрал ему весь НЗ и сбежал. Гектор потом три дня ходил мрачнее тучи. Шульга тихо усмехнулся. — Звучит знакомо. У нас в Долге был парень, Филин. Так он собирал выгоревшие артефакты, которые уже не излучали. Говорил, что они красивые. Набрал целую коллекцию. Потом на них аномалия налетела, жарка какая-то блуждающая. Всё спалило. Он чуть не плакал. Они сидели в темноте, и смех их был тихим, горьким, но настоящим. Это не было весельем. Это было извлечением маленьких, не тронутых ядом осколков из общей раны. Лезвие лежало на подоконнике, забытое. Не победа. Не исцеление. Просто — ещё один вечер, прожитый без новой крови. Просто пауза. Локи открыл глаза, вытер лицо. Он посмотрел на Шульгу, и в его взгляде уже не было прежней ненависти. Была усталость. И что-то вроде тяжёлого, неохотного признания. — Если бы кто-то из «Свободы» узнал, что я теперь живу с «долговцем», под одной крышей чай пью и… вспоминаю наших парней, — он усмехнулся, и в этой усмешке была вся абсурдность их ситуации, — меня бы, наверное, объявили предателем. И пристрелили бы при встрече. Шульга покачал головой. — Они не узнают, — сказал он со своей непоколебимой, солдатской уверенностью. — А если и узнают… — он посмотрел в тёмные окна, за которыми жил огромный, равнодушный город, — то это будет уже не важно. Здесь нет Свободы и Долга. Здесь есть только ты и я. И эта квартира. И наши призраки. Киев не лечил. У него не было волшебных свойств артефакта «Колобок», заживляющего раны. Он был просто местом — большим, шумным, равнодушным. Но он давал паузы. Пространство между атаками. Тишину между выстрелами. И в этих паузах, в этой вынужденной тишине, двое врагов, два сломанных солдата, медленно, мучительно, по миллиметру учились чему-то новому. Не любить друг друга. Не прощать. А просто — не разрушать. Не разрушать себя. И, по странной ассоциации, не разрушать того, кто сидит рядом. Потому что в его молчаливом присутствии была странная ценность — доказательство того, что ты не единственный, кто остался жив в том аду. И, возможно, в этом был крошечный, хрупкий смысл. Возможность однажды, в далёком будущем, не просто выживать, а начать жить. Не сразу. Не сегодня. Но… когда-нибудь.