Охота на тигра

       В кинотеатре было душно от целого букета мужских парфюмов и вздымающихся клубов сигаретного дыма. Немцы курили, травили анекдоты, обсуждали работу и вели себя как обычные люди, если не считать то тут, то там прищёлкивающего каблуками «Heil!» Шошанна наблюдала за этим сборищем сверху, чувствуя, как задыхается. Мадам Мимьё наверняка бы в гробу перевернулась, узнай, какого рода гостей сейчас принимает «Ле Гамар». Шошанну так и подмывало плюнуть с балкона куда-нибудь в район макушки Геринга, но Эммануэль пресекала любые поползновения в эту сторону, даже мысленные.        Она видела, как на неё посматривают эти индюки в погонах, и оттого становилось противно. Сколько из них уже мысленно её раздели, трахнули и теперь неумело натягивали на неё платье? Она чувствовала тяжёлые, мускусные запахи, не перебиваемые даже куревом, и от этого хотелось закурить самой, отвлечься, дать дозе успокоительного подействовать до того, как агрессия вырвется наружу.        Прямо под собой она заметила белое пятно. Цоллер. Ну уж нет, идти вниз сейчас означало рискнуть и почти точно потерять контроль перед этими германскими сливками общества. От слова «сливки» в горле встал тошнотворный комок, Шошанна с силой заставила себя подумать о фильме и успокоиться. Ладно. Она потерпит. Осталось совсем немного, так что нет смысла портить так долго ожидаемое удовольствие. Шошанна решила было спуститься в фойе по другой лестнице, нужно было пройти немного левее, но стоило ей двинуться в нужном направлении, взгляд наткнулся на выбивающееся из общей палитры серое пятно. Ланда отсалютовал ей фужером с шампанским и белозубо — само обаяние — улыбнулся. Шошанна едва не вышла из-под маски, но Эммануэль за эти годы успела прижиться к её лицу достаточно плотно, чтобы удержаться от передёргивания плечом. Кивнув и прикрыв в немом приветствии глаза, Шошанна взяла у проходящего официанта бокал с шампанским и, сделав вид, что направлялась именно за этим, неспешно принялась отступать обратно к правой лестнице. Ты же знаешь, его не могло тут не быть, это его работа, веди себя естественно, пожалуйста, — укоряла Эммануэль. Шошанна рычала, но соглашалась с тем, что нужно было вести себя спокойнее. Чёрт, таблетки вообще подействуют?        — Эммануэль!        После столкновения с Цоллером играть роль беты, владелицы кинотеатра, становилось значительно сложнее. Развернувшись и встретив восторженный взгляд, Эммануэль-Шошанна почувствовала, как трепетно пахнет Фредерик малиной, слащавый запах, как и его внешность, альфа из Цоллера никудышный, и Шошанна периодически ловила себя на мысли, что хочет цапнуть его за шкирку и как следует встряхнуть. Ты не на того охотишься, парень. Шёл бы ты своей дорогой.       — Я искал вас! Пойдёмте, я познакомлю вас с одним человеком, он тоже знаток кино, вам наверняка будет интересно…        Он носился с ней, как с писаной торбой, и эта навязчивость ей докучала. Последнюю неделю Шошанне очень хотелось спросить, что же Фредерик «Гордость нации» Цоллер к ней испытывает. Он ухаживал за бетой в надежде, что, как в сказке про Золушку, с двенадцатым ударом часов она превратится в алчущую его омегу с течкой от одного его вида? Она никак не проявляла себя, не давала ни одного намёка на свою принадлежность хоть к какой-то касте, так почему же Цоллер выбрал именно её? Может, ему нравилось это сопротивление и отказ играть в поддавки, а может, он просто был глуповатым, паршивым щенком в своём помёте, этого Шошанна не знала. Но от излишнего, малинового внимания изнутри поднимались волны раздражения, и ей всегда приходилось уходить раньше, чем запах альфы проявится и раскроет её маленький секрет.       — Право, это очень интересно, рядовой Цоллер, я бы с удовольствием уделила вам внимание, но, прошу, давайте не сейчас, — очаровательно улыбнулась она ему и от того, как он разомлел, внутренне содрогнулась от омерзения. — Ведь сегодня день вашего триумфа, я должна следить за тем, чтобы показ «Гордости нации» прошёл безупречно.       — Всё уже идёт удачно, с того момента, как я увидел этот кинотеатр! Мне здесь так нравится!       Он восторженно захлебывался комплиментами театру, кинематографу и её платью, а Шошанна смотрела на беззвучно раскрывающиеся губы перед собой и изо всех сил удерживалась от зевка. Ничего, через два часа он уже сольётся пеплом с той четвертью тысячи, которых он убил. Главное помнить об этом.       — …А вашему платью сделает комплимент сам Яннингс! Пойдёмте же, — рука Цоллера мягко, но уверенно подобралась к ней под локоть и вцепилась достаточно жёстко, заставляя поверить в невыдуманность карьеры, шутце выглядел счастливо и торжествующе.       — Я не могу, у меня есть дело… — какое дело, она не придумала, и теперь лихорадочно пыталась сообразить хоть что-то.       — А, Фредерик!        Помощь пришла с неожиданной стороны.       — Что же вы совсем не щадите владелицу нашего кинотеатра? — Ланда игриво щёлкнул своим бокалом о её, и Шошанна едва не выпустила забытый фужер из пальцев. Будто в противовес, полковник занял место подле её правой, свободной руки и ненавязчиво оттянул в сторону, вырывая из чужой хватки. — Ведь и коту ясно, что подготовка такого ответственного мероприятия отнимает совершенно все силы, да вы посмотрите, она же сейчас в обморок упадёт. Дайте мадмуазель настроиться, я уверен, после показа она будет куда более расслабленной, чем сейчас. Кстати, Эммануэль, вы ведь выполнили моё условие касательно киномеханика? Могу я увидеть аппаратную?       — Не стоит лезть в чужой разговор, Ланда, — Цоллер развернулся к нему всем корпусом, и судя по тому, как гневно раздувались его ноздри, прерванной беседе он был совсем не рад.       — Вы дерзите старшему по званию, Цоллер? — изогнул бровь полковник. — Однако, смело, весьма и весьма. Должно быть, так и подобает Гордости нации, рядовой? У вас ко мне какие-то ещё претензии?       — Прошу прощения, герр полковник! — шутце прищелкнул каблуками, но гримасса гнева с его лица сходить не спешила. — Этого больше не повторится. Увидимся позже.       Метнув в сторону Эммануэль внимательный взгляд, Цоллер поспешил удалиться вниз, но у самой лестницы был остановлен стайкой школьниц, просивших автографы на все голоса и лады.       — Так что, удовлетворите моё любопытство? — мурлыкнули справа, и совсем забывшая уже о нём Шошанна дёрнулась, поворачиваясь к полковнику.       — К-конечно, месье Ланда, — то ли от волнения, то ли от пережитого напряжения голос её всё-таки дрогнул.        Штандартенфюрер Ланда был очень странным бетой. Пока Ланда шёл впереди, уверенно расчищая им дорогу, Шошанна разглядывала обтянутую серым сукном спину и ловила себя на мысли, что тот, должно быть, скрывает свою истинную природу альфы, чтобы оставаться в тени и продолжать следить за всеми без лишних помех и внимания к его идентичности. Вероятно, он считал, что найдётся немало скрывающихся желающих воспользоваться его положением.        В операторскую полковник заглянул так, словно ожидал действительно увидеть там Марселя и расправиться с их кино-кампанией ещё до заставки. Впрочем, переступая порог, выглядел он довольно спокойно, и Шошанна позволила себе лелеять надежду, что так же спокойно он и уйдёт, удовлетворившись состоянием комнаты и коробок с фильмами.       — Вы знаете, Эммануэль… — должно быть, что-то привлекло его внимание, потому что Ланда направился к столу. — Вы не против, если я закурю?        Он опёрся бёдрами на столешницу, повернувшись к ней и в ответ на её немое несогласие всё-таки чиркнув зажигалкой. Лицо при этом у полковника было донельзя доброжелательное, Шошанна бы по такому как следует вмазала, когда уже чёртовы подавители подействуют и не надо будет так жёстко себя контролировать?!       — У меня ведь очень хорошая память, мадмуазель, после той оплошности в ресторане я долго думал, что же именно так постыдно забыл, — Ганс стряхнул пепел прямо в её чашку, бесстыдно наблюдая за её реакцией из-под ресниц. — И знаете, пришёл к выводу, что ничего, мадмуазель Дрейфус. Я помню всё.        Шошанна вздрогнула.        Конец фильма.        Чёрт, чёрт, чёрт!       Ланда прищурился, внимательно следя за её реакцией. Что она предпримет? Если бы он только мог представить, как всё внутри неё кипело и клокотало! Шошанна несколько раз сжала в кулак и разжала пальцы, вцепившиеся в ремешок сумочки. Пистолет напомнил о себе, ударившись о бедро. Тише-тише, Шошанна, надо успо..       — Ну уж нет!       Воронёное дуло револьвера уставилось ему точно в лицо, и она почувствовала, что наконец-то контролирует свою жизнь и имеет власть над чем-то большим, чем трусливые прятки. Она гневно раздула ноздри, исподлобья изучая замершего полковника, и почувствовала — подавители не выдержали всплеска и треснули, как незакалённое стекло. Запах шоколада, горячий и густой, опутал её бедра и потянулся выше, расползаясь по комнате, показывая истинного хозяина этих владений.       — Мадемуазель Мимьё, — Ланда кашлянул, торжествующая улыбка его поблекла и голос потерял часть своей театральности, став низким, изучающим. — Вы — самый интересный пазл, который мне встречался.        Не торопясь приближаться к пускай и безоружному, но всё ещё физически превосходящему её мужчине, Шошанна взвела курок. На её стороне было небольшое, но преимущество, и если уж одному из них и суждено остаться в этой комнате, то она позаботится о том, чтобы австрийская ищейка унесла все раскрытые секреты с собой в могилу.        Ланда опёрся на стол, широко расставив руки позади себя в качестве опоры. На него так повлияла угроза оружием или раскрытие ещё одной грани персоны Эммануэль Мимьё? Почему-то теперь она физически ощущала, как напряжённо полковник свёл лопатки в обманчиво-откинувшейся позе. Он побледнел? Напряжённая складка залегла между бровями, прежде чем Шошанна обратила внимание на ещё одну деталь.       От формы штандартенфюрера исходил слабый аромат молока. Никакого молока в Le Gamaar сегодня не подавали. И было в этом запахе что-то до боли знакомое.        Так, так, так.        Интересно.        Шошанна потянула носом, пропуская все запахи из комнаты через свои лёгкие. Какой… сюрприз.       — Полковник Ланда, — её голос был тихим, как шелест лезвия. — Вы так любите копаться в чужих секретах. А свои?        Он застыл подобно мраморным статуям в фойе. Никто. Никто никогда не говорил с ним таким тоном. Тоном, от которого мурашки пробежали по коже не от страха, а от… признания?        Она двинулась вперёд. Выпрямилась во весь свой невысокий рост, и в комнате будто сгустился воздух. Страха больше не было. Теперь она чувствовала, что все козыри в этой партии собрались в её руке. Кто бы мог предположить, что этот ханжа-полковник с напускными манерами и пунктиком на счёт собственного превосходства окажется омегой? Интересно, дорогого стоило верхушке Рейха скрывать маленький постыдный секрет своего любимца? «Охотник на евреев» сам являлся загодя предназначенной судьбой еврейской подстилкой.        Её запах — шоколад с неуловимой ноткой жасмина — обрушился на него, пробивая химический барьер блокаторов. Его собственный аромат, молоко и свежескошенная трава, вырвался в ответ в полную силу, больше ничем неконтролируемый. У Ланды подкосились ноги. Он схватился за спинку стула, глаза расширились, он впервые за многие годы испугался по-настоящему. Это было невозможно. Это было…              — Альфа, — выдохнул он, и в этом слове была и ярость, и невероятное, запретное облегчение.        Шошанна приблизилась почти вплотную, сейчас она была более чем уверена, что он не причинит ей вреда. Теперь они были слишком близко, и выпрямившемуся полковнику пришлось наклонить голову, чтобы не разрывать зрительный контакт. Она положила ладонь ему на грудь, прямо над безумно стучащим сердцем, и толкнула. Он упал в кресло, бессильный перед волной своей же истинной природы, которая десятилетиями ждала этого момента.        Она не стала тратить время на лишние действия и подтянула юбку вверх, просто и практично, и оседлала его бедра, пригвоздив к месту. Пистолет в её руке был уже не нужен. Оружием теперь стал её вес, её взгляд, её запах, который теперь обволакивал его, проникал в него, успокаивая древнюю, не знавшую покоя боль.       — Все встало на свои места, не правда ли, полковник? — прошептала она, наклонившись так близко, что её губы почти касались его. Его собственный запах стал сладким, молящим. Он чувствовал, как против воли собираются в уголках глаз предательские слезы, а в горле встает комок.       Он, Ганс Ланда, охотник, так долго игравший роль бога, теперь был всего лишь омегой под своей альфой. Это было единственное за все его годы службы поражение. Он улыбнулся совершенно противоречащей всей его фигуре жалобной улыбкой, и его тело бессознательно прогнулось, подставляя шею.       — Пожалуйста, — хрипло просипел он, не зная, чего он просит: пощады, смерти или просто чтобы этот запах шоколада никогда его не отпускал.        Шошанна провела холодным стволом пистолета по его щеке, смахивая слезу.       — Молчи, — приказала она мягко. — Твой спектакль окончен. Теперь играем по моим правилам.        И впервые за всю свою жизнь Ганс Ланда скулил. Тихо, жалобно, беспомощно. И смотрел снизу вверх, туда, где в полумраке операторской сияло его погибшее прошлое и его невообразимое будущее в лице единственной женщины, которой он мог подчиниться.        Шошанна медленно, с холодной театральностью опустила ствол с его щеки на пульсирующую артерию на шее. Прикосновение было ледяным. Он вздрогнул, и новый, стыдливый жар разлился по его телу.       — Посмотри на себя, — её голос был тихим, но каждое слово врезалось, как нож в масло. — Охотник, который десятилетиями боялся собственного отражения. Который построил цепь из чужих страхов, чтобы не слышать шёпота своей крови.        Он пытался найти спасительную насмешку, но его разум, этот отточенный инструмент, был затуманен. Запах молока стал густым, сладким, молящим. Он ненавидел себя за эту слабость и жаждал её, как умирающий — воды.       — Я… — начал он, но она надавила холодным металлом.       — Я не давала тебе права говорить.       Её свободная рука легла на его грудь, на безупречный китель со сверкающими орденами. Она лежала там, ладонью вниз, и этот теплый и неоспоримый вес был для него страшнее и желаннее любой пытки. Сквозь сукно он чувствовал жар её кожи. Его собственное тело предательски отзывалось — мурашками, дрожью, абсолютной, животной готовностью на всё.        Шошанна наклонилась ближе. Её дыхание, пахнущее горьким шоколадом, смешалось с его запахом. Она втянула его, как будто вдыхала воздух после долгого удушья.       — Они думали, что могут владеть тобой, — прошептала она ему в губы, очерчивая их границы словами. — Давали тебе власть, как дают игрушку ребёнку, чтобы он не плакал. Но ты всегда был чьим-то. Только ждал, пока придёт тот, кому ты принадлежишь по праву.        Её рука с пистолетом скользнула с шеи, прошла по воротнику, с усилием расстегнула верхнюю пуговицу кителя. Потом следующую. Металлический звук застёжек был неприлично громким. Он не помогал. Ганс зажмурился, и из-под ресниц выкатилась ещё одна предательская слеза. Это было крушение целой вселенной, выстроенной им за долгие годы упорной работы, и рождение новой, ужасающей и ослепительной.       — Открой глаза, — приказала она. — Смотри.        Он послушался. Её озарённое тусклым светом лицо было его судом и его спасением. В нём не было ни любви, ни ненависти. Была абсолютная, тотальная правота. Всё было именно так, как и должно было быть.        Шошанна отбросила пистолет на пол. Звонкий стук отозвался эхом. Теперь её обе руки были свободны. Она взяла его лицо в ладони — жест, одновременно нежный и не допускающий возражений.       — Вся твоя хитрость, все твои слова… Они были просто криком в пустоту. Поиском того, кто заставит тебя замолчать.        И она наконец поцеловала его. Её губы были твердыми, требовательными. Она кусала его нижнюю губу, пока он не открыл рот со стоном, и тогда её язык вторгся внутрь, исследуя, завоевывая, пьянея от его подчинения. Он отвечал беспомощно, жадно, его руки вцепились в её бёдра, чтобы притянуть ещё ближе, вжаться и раствориться в ней.        Она оторвалась, оставляя его задыхающимся. Её пальцы вцепились в его безупречно уложенные волосы.       — Ты мой, — заявила она, и это был не вопрос, а констатация уже всем известного, давно принятого факта. — Мой омега. Моя добыча. Моё тело.        Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Горло точно сжали невидимыми тисками. Вся его жизнь — карьера, страх, изощрённые игры разума — рассыпалась в прах, и на руинах осталась только эта девушка-призрак и этот шоколадный аромат, который сводил его с ума.        Шошанна ловким, резким движением сдернула с его плеч китель. Рубашка была следующей. Она обнажала, срывала с него ненавистные погоны и нашивки, как снимают покровы с чего-то скрытого, но желанного. Её пальцы скользнули по его животу, чувствуя, как дрожат мышцы под кожей. Его тело, подтянутое и сильное, было абсолютно податливо в её руках.        Когда она прикоснулась к пряжке его ремня, он издал звук, похожий на скулеж. Глубокий, из самой грудной клетки, полный стыда и невероятного облегчения.       — Пожалуйста… — наконец вырвалось у него, но это уже была не просьба пощады. С его губ срывалась мольба о том, чтобы это не кончалось. Чтобы эта пытка, это унижение, эта абсолютная потеря себя продолжалась вечно.        Она замерла, глядя ему в глаза. И в её взгляде, наконец, промелькнуло что-то кроме холодной власти. Удовлетворение. Обретение.       — Знаешь, что мне нужно? — прошептала она, проводя ногтем по линии его ключицы. — Мне нужно, чтобы великий Ганс Ланда, охотник на евреев, полковник СС, сломался. Не на допросе. Не под пытками. А здесь. Подо мной. Чтобы он признал, что всё это — маска. А под ней…        Её рука опустилась ниже, и он закинул голову, глаза закатились. Все барьеры рухнули. Разум отключился. Осталась только чистая, оголённая биология и её воля, направляющая её.        Когда она взяла член в руку, он взвыл. Его тело выгнулось, пытаясь приблизиться к источнику и боли, и наслаждения. Он был полностью обнажен — физически и духовно — перед ней. И в этом обнажении было больше силы, чем во всех его орденах и титулах.        Размеренные, намеренно-плавные движения вверх-вниз рукой, тугое кольцо нежных пальцев — и он едва не зарыдал, пока её ладонь собирала выступившие на головке капли предэякулята и распределяла их по всей длине. «Я весь твой, прошу тебя, делай со мной всё, что угодно,» — читалось в его умоляющих глазах, и Шошанна не удержалась от усмешки. Он развёл ноги немного шире, и ей стало неудобно в той позе, в которой она сейчас находилась, поэтому она решила, что прелюдий более чем достаточно. Приподнявшись, она приставила блестящий от смазки ствол к набухшей, истекающей соками вульве, и резко, до упора опустилась одним томным движением. Ланде пришлось зажать рот ладонью, чтобы протяжный стон не услышали в зрительном зале.        Он нетерпеливо толкнулся сам, желая вечно погружаться в эту жаркую и тесную глубину, но тонкие пальцы легли на плечи и впились ногтями в нежную кожу, заставив зашипеть и оторваться от вида плоского напряжённого живота. Подняв непонимающий — зачем ему причиняют боль? — взгляд, он столкнулся с горящими глазами Шошанны, она прижалась к его лбу своим и шепнула в самые губы, заставив вздрогнуть:       — Забыл, кто здесь главный, Ганс?        Её рука скользнула по влажной коже плеча и удобно расположилась на шее. Слегка сжала на пробу, примеряясь, замерев ради этого на члене, и вдавила в обивку кресла, фиксируя так, чтобы полковник не мог смотреть никуда, кроме её лица. Она ощутила, как дёрнулся кадык, толкаясь в венерин холм, и сдавила под самыми скулами ещё сильнее. Откинувшись назад и чувствуя на талии напряжённые, но не пытающиеся больше направлять ладони, Шошанна начала двигаться в своём темпе. Ланда хрипло застонал в ответ и чуть сместил руки, теперь его большие пальцы располагались точно на выступающих тазовых косточках. Он готов подхватить её под бёдра сразу же, как она почувствует усталость, чтобы помочь дойти до конца, но измождённая тремя неделями подготовки кинотеатра Шошанна ощущала небывалый прилив сил и лишь распалялась, скача на нём как на особо норовистой лошади.        Ганс чувствовал, что сгорает заживо. Никогда и ни с кем до этого ему не было так одуряюще хорошо и правильно, никому он не был готов так безропотно подчиниться, ни под кого не лёг бы так покорно. Осознание «она твоя, ты — её» било в виски стотонным молотом, ломало границы правильного, выверенного мира, перекраивало его в нечто куда более реальное и прекрасное, чем он когда-либо мог себе представить. И когда волна накрыла его, заставив содрогнуться всем телом и зажмуриться под её губами на шее, он всё равно увидел её лицо. Холодное, прекрасное, неумолимое. Его обретённая половина. Свет его жизни и огонь его чресел. Его конец и его начало.        Он обмяк в кресле, обессиленный, в глазах стояли слёзы. Шошанна медленно поднялась с его колен, поправила юбку точными, ленивыми движениями. Подняла пистолет с пола, снова взвесила его в руке, а потом протянула ему, рукояткой вперёд.       — Держи, — сказала она просто.       Он, не отрывая от неё влажного, преданного взгляда, взял оружие. Его пальцы обхватили рукоять — привычный, смертоносный жест. Но сейчас пистолет в его руке был не орудием власти, а знаком её доверия. Или её испытания.       — Что… что ты хочешь, чтобы я сделал? — его голос был хриплым, разбитым.       Шошанна улыбнулась. Впервые — тонкой, почти невидимой улыбкой, в которой была вся горечь мира и странная нежность.       — То, для чего ты рождён, Ганс. Служить. Но теперь ты знаешь, кому.        Она повернулась и подошла к смотровому окну, выходящему на постепенно наполняющийся чёрно-серо-зелёной человеческой массой кинозал. Она планировала, что он сгорит сегодня там же, среди этой толпы. Но, похоже, сценарий вечера теперь совершенно переменился.        А он сидел в кресле, с пистолетом в дрожащей руке, и вдыхал её запах — шоколад и жасмин, — который теперь навсегда будет для него запахом дома. И осознание, которое пришло к нему, было страшнее и слаще любого триумфа: он шёл к этому всю жизнь. Ко всему этому: к её холодной руке на его горле, к её горячим движениям, к этому унизительному, животворящему падению. Он был весь — для неё. Всю жизнь презиравший собственную физиологию, стремившийся добиться максимальной власти над другими и столь боящийся ощутить её на себе Ганс Ланда неожиданно легко осознал: своей девочке ему понравилось принадлежать.