Партнеры

Уильяма, как натуру утонченную (как он искренне считает) раздражает Дункан Макканаги. У него дурацкое имя, грязная одежда, и он воняет виски. Конечно, таких, как он, на Западе можно лопатой сгребать, здесь каждый второй — алкаш или бандит с идиотской кличкой. Уильям бы с удовольствием не связывался с подобными людьми. Но работа есть работа, ему слишком нужны эти деньги. Уильям даже готов изредка стерпеть то, что Дункан называет его мать шлюхой — в конце концов, она действительно шлюха. Но навязанный обстоятельствами напарник начинает говорить сам с собой. А когда сам с собой говорит человек, у которого за спиной дробовик — это немного напрягает. Кто знает, что ему там нашепчут голоса в голове. Вдруг это будет «Достань-ка пушку, да пристрели к хуям Уильяма Рейчелсона»? — Можно… Нужно. Неважно… Неважно, кто ты, нахуй… Всё. — Это я говорю, вот и всё! — не выдерживает Уильям — Что «всё»? — Обычно я заканчиваю разговор и говорю «Вот и всё». И не нужно разговаривать после того, как я его закончил! Они цапаются полушепотом, потому что полный голос разносится по степи далеко. Дункан снова называет Рейчел шлюхой, и Уильяму это не нравится. Равно как и то, как он грозит размотать его череп по прериям выстрелом дробовика. От него даже не сбежать, потому что двигается золотоискатель явно побыстрее, чем актёр из борделя. Они только что выяснили это на практике. В поле зрения появляются жалкие сараи и редкие заборы, с которых начинается Уайлдривер. После попытки побега, Дункан держит его за рубаху. Это неприятно, и наверняка, руки у него грязные. Вряд ли этот варвар представляет, как сложно отстирать белые вещи. Уильям упирается сапогами в раскисшую мешанину из слякоти и навоза на дороге, каблуки скользят. Нет-нет, они не пойдут в салун, ни за что. Он не раз видел, как такие же азартные игроки, как Макканаги, проматывали время и всё имущество, а у них сейчас толком ни того, ни другого. Покосившиеся сараи сменяются основательным зданиями. Улицы, знакомые Уильяму с детства. Аптека, конюшня, салун, да бордель «Сладкие цыпочки». Рейчелсон видел всё это на протяжении двадцати лет, и за такое время этот вид уже поднадоел. Этого Дункану тоже не понять. Идиотский золотоискатель шатается по Америке туда и сюда, как перекати-поле, даже не представляя, каково это — быть привязанным к одному и тому же месту. Откуда он там? Мас-ша-чу-сц… Язык не поворачивается правильно произнести название штата, наверное, жуткая дыра. Впрочем, какая разница. Они разберутся с этим делом, заберут бабло, и Уильям отправится в Британию. Всего лишь нужно договориться с Майком (или пришить его к чёртовой матери), ограбить подпольный покерный турнир под носом у шерифа и разобраться с тем говнюком, который угрожал им на индейском кладбище. Всего лишь. В гостинице Майка нет. Толстый Сэм, великодушно наливший ему по старому знакомству больше, чем один стаканчик, растрепал, что тот явно отправился шиковать. А судя по тому, что бордель сегодня закрыт, Уильям уже знает, кто сегодняшний вип-клиент. — Спасибо, Сэм, мы пойдём. — Удачи, парни. Уильям машет ему рукой и придвигается к Дункану, который обкрысил комнату Майка, пока они с Сэмом болтали. — Ну, что нашел? — Нихуя не нашел. Этот ублюдок носит карту с собой. Может, удастся спиздить, когда мы его найдем. — Или взять с тела. — кривится Уильям. Идея убийства Майка ему не нравится. Лучше бы этот мужик согласился на инсценировку смерти. Но потом Уильям вспоминает, что он пошел в бордель, и сейчас, вполне возможно, на правах богатого клиента трахает его мать. Не так уж ему будет и жаль, если Майк сдохнет.

***

Пока Дункан пытается подкупить Рейчел, чтобы попытаться проникнуть в бордель (вот придурок, матушка на таких манипуляциях собаку съела), Уильям заворачивает за угол. Он достает из сумки грим и вещи. Минут пятнадцать, и родная мать его, конечно узнает, но вот обвести вокруг пальца кого-то еще — легче легкого. Руки двигаются уверенно. Шиньон, макияж, пара накладок в нужных местах. Конечно, мужские роли ему удаются гораздо легче, но и в исполнении женских он далеко не дурак. — Леди, вы не видели здесь такого парнягу… Кудрявый, невысокий, с потерянным видом, лет двадцать, рубашка дебильная. — ох, а вот и его напарничек по непыльной работёнке. — Сам ты дебильный. И мне двадцать один. — поправляет его Уильям, глядя в сколотое ручное зеркальце, что он свистнул у одной из проституток. Помада лежала неплохо, и он отправил своему отражению воздушный поцелуй. — С чего ты взял, что у меня потерянный вид? — Ну, ты странный. — Я не хочу слышать это от человека, который сам с собой разговаривает. — Ты за хером шлюшье платье напялил? — Чтобы сойти за шлюху, очевидно. Дункан обходит его кругом. Платье и правда шлюшье, с длинным, от бедра, запахом и внушительным декольте. В декольте почти пусто, там лишь заботливо подшита пара имитирующих небольшой бюст подушечек. Но Уильям все равно отмечает, как скользнул туда взгляд напарника. — Нет, реально на девку похож. Костлявую конечно. Может того, подложить ещё? — Дилетантское мнение. К твоему сведению, в таком платье женская грудь приподнимается наверх, — он прижимает ладони к нашивкам, демонстрируя то, чего нет, — И если бы у меня были сиськи, они бы оттуда торчали. Но у нас нет времени на фальшивую грудь. Все, хватит трепаться, пойдем. Он прихватывает сумку и тащит Дункана в обход здания борделя, к задней двери. Стучит в кухонную дверь, дробно и сложно. — Кого черти принесли? Убирайтесь. — Бабуля, открывайте, это я, Джес. Дверь приоткрывается, и выглядывает кухарка, бабуля Ханна. Уильям часто пользуется этой личиной, и бабуля, пусть и подслеповатая, его узнавала. Причем, настоящему Уильяму нередко прилетали от неё тычки и подзатыльники, Джес же могла и лишнюю булочку получить. Бабуля жалела приблудную девку, что якобы мыла полы вместо торговли телом. — Джес, птичка, ты что, нашла, наконец, клиента? Невовремя, у нас этот, как его… Ажижитаж, во. — Ажиотаж? — Он самый, ох и умная ты девка, чё здесь забыла, не понимаю. В общем, давай, гони в шею этого молодчика, да либо затихарься, либо прогуляйся. Наш клиент разошелся и вообще всех снял, а ты хоть нескладная, да на лицо ничего. Уильям сделал жалобное лицо и пустил робкую одинокую слезу. Одну, не больше, чтобы не потёк грим. — Бабуля, первый клиент. Он обещал много, как раз потому, что «Цыпочки» сегодня закрыты. Обещаю, недолго и незаметно. Лицо у бабули недоверчивое, а потому Уильям с подшага назад плавно отирается задом о бедро Макконаги и бросает на него настойчивый взгляд. Ну давай, идиот, подыграй. Он подыгрывает. Рукой скользит в вырез, жесткой ладонью обхватывает голое бедро, прямо под кобурой, куда он пристегнул кольт. Прижимается так, что Уильям чувствует его член через пышную юбку и его кожаные штаны. Какого хера? (Довольно внушительного…) — Ну пожалуйста, — говорит он хрипло, наклоняясь слишком близко к плечу Уильяма. Еще немного, и щетиной оцарапает щеку. — Я ещё не встречал таких красавиц. Я её озолочу. Уильям знает, что у него в карманах нихрена нет, они партнёры ровно потому что им всем нужны деньги. Но Дункан неожиданно достает откуда-то золотой самородок и демонстративно засовывает его ему глубоко в декольте, проведя костяшкой пальца по груди. Бабуля Ханна шамкает губами, и наконец, открывает дверь. — Ладно, ладно, шевелите ногами. Да вытрите сперва, об тряпку-то. Лицо у тебя знакомое, да не местное. Где я тебя видела? — Дункан Макканаги, — представляется он, чуть пригибаясь, чтобы не стукнуться о низкую притолоку двери. — А, слышала про тебя. Ты девку не обижай деньгами-то. Чай не просто так в песке ковыряешься. — Будьте уверены, не обижу. — он улыбается, отпускает Уильяма, шлепнув напоследок по заднице. Коридоры в борделе темные, из главного зала доносится музыка. Все девочки там, абсолютно голые, прикрытые лишь какими-то бусами, перьями, шарфиками, танцуют. Майк же стоит на сцене, в руках у него кнут, которым он прищелкивает об пол, как бы дирижируя танцем проституток. Уильям трясётся от злости, потому что ублюдок Майк, который и так стоял у них на пути, сейчас снял его «сестричек», помыкает его матерью, а самое главное — занял его сцену. Осквернил нечто для него святое. Уильям очень хочет выстрелить из своего кольта в жирное лицо Майка, так, чтобы его мозги размазались по грохочущей вульгарными мотивами громадине «Музыкального атланта». Рука почти тянется к кольту, но Макканаги ловит его за запястье. — Пусти! Я убью этого мудака! — шипит Уильям. — Как нам и сказали! — Вдохни и выдохни. Подумай, действительно ли ты этого хочешь? — серьезно спрашивает Дункан. Уильям ругается и дёргает запястьем, в попытке избавиться от железной хватки, но это приводит лишь к тому, что Дункан второй рукой зажимает ему рот, а коленом прижимает к стене. — Да-да, я знаю, что я идиот, закрыл тебе рот и требую ответа. Успокойся, пожалуйста. Он ведь действительно ни в чем не виноват. Он заключал с нами честную сделку. Он заплатил «Сладким цыпочкам» за всю эту пиздопляску, и заплатил хорошо. Я напомню: никто из нас не хочет смерти невинного человека. Мы сами вляпались во все это дерьмо. Уильям прикрывает глаза в попытке успокоиться. В словах Дункана есть здравый смысл, и Рейчелсон пытается привести сознание в порядок. От этого его очень отвлекают пальцы сообщника, уже не держащие за запястье, а скорее поглаживающие. Ладонь со рта тоже переползла на шею. Это всё волновало. — Прекрати меня лапать! — возмущенно шепчет Уильям. — Я не лапаю. — Нет, ты лапаешь. Я чувствую твой хуй. — Это пистолет. — Нет у тебя пистолета. Боже, как давно ты трахался, если у тебя стоит на мужика в платье? — Год или полтора. — У тебя есть руки, ты знаешь, что ими можно делать? — Примерно это? Да, для этого на платье и нужен такой вырез. Чтобы Макканаги ничего не помешало сдвинуть юбку в сторону и трогать Уильяма за член. Уильям охает и вцепляется Дункану в плечи, пока тот облизывает его шею. — Это по-пидорски. — Мне без разницы, женщины мне всё ещё нравятся. — Мне тоже, но ты не женщина! — Так мы и не трахаемся. Простая мужская дрочка. Простая мужская дрочка оборачивается для Уильяма засосом на ключице и дрожащими коленями. А еще хитрый мудила Макканаги спёр обратно свой самородок. Хотя какая разница, главное, чтоб не раздражал, впереди еще очень много непыльной работы.