«Я падаю с неба сгоревшей кометой»

День в Склифе шёл своим чередом, но напряжение в воздухе было осязаемым. Ирина Алексеевна чувствовала это на каждой клетке: усталость, тревога и внутреннее напряжение сливались в одно ощущение, будто невидимая тьма подступала к ним с каждым шагом. Геннадий Ильич Кривицкий обходил пациентов. Его походка была уверенной, взгляд спокойным, но что-то было не так — Павлова уловила это мгновенно. Сердце ёкнуло. И вдруг он сделал шаг, и ноги его дрогнули. — Гена! — крикнула она, бросаясь к нему. Он рухнул на пол, тихий стук тела по плитке звучал как глухой колокол. — Нет… нет… — прошептала Ирина, падая рядом с ним. Нина и Брагин бросились к нему. Пульс исчезал. Всё происходило слишком быстро, чтобы осознать. — Подключаем кислород! Дефибриллятор! — команды звучали ровно, но сердца в коридоре бешено колотились. Ирина держала его за руку, слёзы текли по щекам, руки дрожали. В её голове мелькали воспоминания: первый совместный обход в Склифе после его возвращения, наконец-то удавшаяся роспись, Алеников, его поддержка после ошибок, ночи обсуждений жизни до рассвета, смех после удачных операций, моменты, когда он тихо держал её за плечо и шептал: «Мы справимся. Вместе». — Ты обещал быть рядом… — шептала она, дыхание застряло в груди. — Почему… почему так… У Павловой мгновенно начинается жуткая истерика. Ханина искала шприц с успокоительным, руки дрожали. — Ирина Алексеевна, дышите… — шептала Нина, — пожалуйста… Заведующая закрыла глаза. Её мир сжался до одного крика боли и потери. Брагин, Куликов, Ханина, Нина — все вокруг были погружены в ужас и бессилие. Геннадий Ильич был не просто коллегой — он был сердцем Склифа, её опорой, мужем, другом, человеком, который держал их всех. — Ты снова оставил меня одну… — шептала она, рыдая, а мониторы молчали, холодные и бесстрастные. ⸻ В этот момент, когда сердце Геннадия остановилось, он словно ушёл в другой мир. Он видел белый коридор света, и там стояли его родители, зовя его к себе. — Гена, пора… — слышал он тихий, нежный голос матери. — Гена, мы ждём тебя… — голос отца был строг, но мягкий. Он обернулся и увидел Ирину. Сердце дрогнуло: нет… она ждёт меня… не сейчас… — Иришка… — прошептал он в пустоту, пытаясь удержаться, — Прости меня, моя любовь, — но родители тянули его дальше, свет манил, обещая спокойствие. — Гена… пора… — звучало мягко и непреложно. Он попытался сопротивляться, его душа боролась, но свет был сильнее. Последний взгляд на Ирину, и он ушел. — Нет! Нет! — кричала Ирина, рыдая, сжимая пустую руку, где ещё мгновение назад был Гена. — Ты не можешь уйти! Я не переживу это! Её колени подкосились, дыхание стало прерывистым. Нина попыталась подвести её к креслу, Брагин тихо, но настойчиво подал успокоительное. Ирина зажмурилась, сжимая лицо руками, рыдая до полного изнеможения. Коллеги вокруг тоже были раздавлены: Куликов тихо всхлипывал, Брагин сжимал кулаки, Ханина и Нина не знали, как помочь, кроме как держать её рядом и наблюдать, как она рушится. В голове Ирины снова мелькали сцены: как Гена поддерживал её после ночных дежурств, как смеялся над её шутками, как они вместе боролись за жизнь каждого пациента, за каждый вдох, за каждый момент счастья. — Он был всем… — шептала она, захлебываясь в слезах, — Почему… почему так… Брагин стоял рядом, лицо сжато, Куликов тихо шептал молитву, сжимая пальцы в замок. Ханина и Нина обнимали Ирину, держали её за плечи, чтобы она не рухнула полностью. Вся реанимация превратилась в ледяной водоворот боли: монитор молчал, сердце замерло, воздух стал тяжелым.