Первая сигарета

Димка позвал меня курить. Боже. Сердце сразу ёкнуло, будто сорвалось с какой-то высоты. Прям как взрослые. Пошли курить, фраза, от которой стало и жутко, и дико важно. Ему-то легко. Он большой. Почти взрослый. Он уже смотрит на мир свысока, а его голос иногда ломается так круто. А я мелюзга, по сравнению с ним. Между нами целая жизнь. Но то, что он позвал именно меня… Это перевернуло всё. Это был знак. Я был не просто мелким соседом, я был тем, кого он выбрал для этого ритуала. Димка говорил, что курит давно. Что все пацаны курят. И даже бабки у подъезда. Я кивнул, боясь, что если открою рот, он услышит, как у меня дрожит голос. Внутри всё пело и колотилось одновременно. Страх первой затяжки и дикое, щемящее счастье от того, что сейчас мы будем одни. Только мы двое, наш общий секрет и сигаретный дым, который смешается с воздухом, которым мы дышим. Если бы я знал, что последует за этим Димкиным курить ... Пошел ли я? Не знаю теперь. Нет. Вру. Знаю. Наверное... да. Пошел бы. Потому что это был не просто приключение и горький вкус первой сигаретки. Это был пропуск. В его мир. Туда, где он жил. Где он был не просто Димкой с девятого подъезда, а Димкой, большим, смелым, с потрескавшимися от мороза пальцами и взглядом куда-то за горизонт. Я бы пошел, зная про то, как будет жечь горло и кружиться голова. Зная про вранье маме, про едкий запах дешевого табака в волосах, который не выветрить. Я бы пошел, даже зная про тишину, что повиснет потом. Тягучую, сладковато-неловкую. Когда сигарета догорит, а идти не хочется. Когда он, ссутулившись, бросает окурок и смотрит на меня так, будто видит впервые. И в глазах у него что-то новое, незнакомое, от чего становится жарко и хочется молчать. Я бы пошел, потому что после этого пошли курить, уже не было пути назад. Не было просто двора, просто игр. Появилось до и после. Появилось наше место за третьим гаражом, где асфальт треснул звездой. Появилась эта странная, липкая, воровская близость, которая пугала больше, чем сам табак. Да. Я бы пошел. Даже зная, что это первая сигарета, это ерунда. Главная привычка, которую я приобрету в тот день, это он. Димка. А от этой привычки уже не откажешься. Никогда. Когда я впервые затянулся протянутой сигаретой, мир перекосило. Не горький вкус, нет, к нему я был готов. А этот едкий крюк, который вцепился прямо в горло и дернул за все внутренности. Внутри всё сжалось в один испуганный комок. Меня вывернуло кашлем, глаза залило слезами. И сквозь этот водопад пробилась чистая, детская паника. Всё. Я никогда не стану взрослым. Вот тут и помру. Прямо сейчас, на этом асфальте. Отчаяние было липким и холодным. Но сквозь него пробилась одна мысль, тонкая, как спасательная нить, но у Димки же тоже была первая затяжка. И ничё. Вот он стоит. Живой. Большой. И еще... он усмехается. Не смеется, а именно усмехается уголком рта, наблюдая. И эта усмешка стала вызовом. Яснее ясного, нельзя. Нельзя показать, что я маленький. Что я слабый. Нельзя дать ему понять, что он ошибся, позвав меня. Я изо всех сил втянул в себя воздух, давя новый приступ кашля. Горло рвало изнутри, но я проглотил этот комок огня. Прокашлялся уже не срывающимся визгом, а как-то глухо, басистее, как думал, по-взрослому. И протянул ему сигарету обратно. Рука не дрогнула. Кажется. Че, накурился? его голос был насмешливый, теплый, в нем плескалась та самая взрослость, которой мне так отчаянно не хватало. Нет, выдавил я из себя, и слово вышло сиплым, прожженным. Не накурился. Он смотрел на меня. Его усмешка замерла, сменилась каким-то пристальным, оценивающим взглядом. В этом взгляде уже не было насмешки. Было что-то другое. Похожее на уважение. Или на интерес. И в этот миг, сквозь слезы, жжение в легких и остатки паники, я понял главное: я не умер. Я прошел через это. И теперь мы стоим здесь уже не совсем Димка-большой и я-мелкий. Мы стояли здесь почти как двое. Почти как свои. И это ощущение оно было горше, слаще и страшнее любой сигареты. Докурив сигарету, Димка придавил бычок подошвой кроссовка, смачно закрутив его в пыль. Потом харкнул, густо, уверенно, будто всегда так делал. Я тут же попытался повторить, набрал воздуха, скривился, стараясь изобразить то же презрение к миру... и плюнул себе на майку. Половина слюны белой каплей осталась на груди. Димка заржал, прям как конь, громко, раскатисто, задыхаясь. От его смеха стало и жарко, и стыдно, и... странно весело. Потом он потянулся, потрепал меня по голове, сбивая вихры. Рука была тяжелая и теплая. Пойдем, сказал он просто. А то мамка твоя хватится. Не хватится, промямлил я обиженно, отряхивая майку. Голос ещё хрипел от дыма. Она во вторую сегодня. Димка замер на секунду, глядя на меня сверху вниз. Потом в его глазах мелькнула та самая хитрая, взрослая искра, от которой у меня ёкнуло под ложечкой. Он шагнул ближе, и от него пахло дымом, потом и чем-то своим. Ну раз не хватится... он наклонился чуть ближе, и его шепот был хриплым, почти как у героя из плохого кино. ...Тогда в следующий раз дрочить тебя научу. Он выпрямился, хлопнул меня по плечу, уже не по-детски, а как-то солидно, развернулся и пошел, не оглядываясь. Я стоял, вжавшись спиной в шершавую стену гаража. В ушах гудело от его слов. Они висели в воздухе, как странный, непонятный и от этого ещё более страшный запах. Я не совсем понимал, что это значит дрочить. Но по тому, как он это сказал, и по тому, как посмотрел, я чувствовал: это что-то из самого главного, из самого запретного. Из того мира, куда он только что открыл дверь. И теперь эта дверь уже не закроется. Я посмотрел на пятно от слюны на майке. Оно было смешным и жалким. А его слова... они были взрослыми. Как сигарета. Только обжигали не горло, а всё нутро. Я побежал за ним, догоняя его длинные шаги. Молча. Потому что спросить боялся. А не догнать боялся ещё больше. Нет, я конечно слышал. Во дворе пацаны хвастались. Кто дрочит, у кого конча «стреляет» дальше всех. Малофья, сперма — слова ходили кругами, тягучие, прилепавшие и не до конца понятные. Кое-что я уже улавливал краем уха, смутно. Но это же были просто рассказы. Пошлые анекдоты, от которых фыркали и толкали друг друга в плечо. Отстранённые истории про кого-то другого. А теперь эти слова сказал он. Димка. И они повисли между нами не анекдотом, а прямым, конкретным предложением. Как та сигарета, которую он сунул мне в руку. Меня пригвоздило к асфальту. Не страх даже, что-то гуще. Дикая, свинцовая смесь. Я ждал этого второго раза. Ждал до дрожи в коленках, до того, что во рту пересыхало при мысли о гаражах. И в то же самое мгновение, отчаянно, до боли в груди, хотел, чтобы он больше никогда не позвал. Никуда. Ну а что? Логично же. Вдруг я не умею. Не так, как надо. Или эта самая малофья... не брызнет. Или брызнет, но как-то слабо, по-детски. И это станет новым пятном на майке. Только в тысячу раз позорнее. Лишний повод для Димки поржать этим своим конским смехом, потрепать по голове и навсегда оставить в категории мелкий неумеха. Та мысль, что он может смотреть и оценивать это... она прожигала насквозь. Я шёл за ним, глотая пыльный воздух. Обещание, в следующий раз, жгло сильнее любого дыма. Оно было как взведённый курок. И я не знал, чего боюсь больше, щелчка, или вечной, позорной тишины, если Димка просто... забудет. Мы поднялись на четвертый этаж нашей панельки. Наш микрорайон все презрительно называли панельками, но я понял это уже потом, повзрослев. А тогда это был просто мой дом. И мы жили на одной площадке, он и я. Он толкнул меня легонько, плечом, к моей двери. Лаврушки пожуй, бросил он через плечо, уже поворачивая ключ в своей скважине. И хлопнул дверью, не дав мне ничего переспросить. Зачем? Я стоял, тупо глядя на его потрескавшуюся краску на косяке. Через мгновение из-за его двери донеслось трескучее шипение магнитофона. Он всегда слушал его на максимуме, заполняя музыкой все пространство нашей общей клетки. Я уныло толкнул свою дверь и зашел в пустую квартиру. Запах остывших щей, тиканье часов. Чуть позже я понял про лаврушку. Понял, когда бабка, встретив меня в подъезде, принюхалась, а потом надавала подзатыльников, крича, что от меня тянет, будто из курилки. Ох, и орала она тогда. Хорошо, хоть мамке не рассказала. Я стоял, потирая затылок, и в голове щелкнуло. Димка не смеялся тогда. Он дал совет. Грубый, соленый, но совет. Он знал, что будет. И предупредил. Как старший. Как свой. Я полез в кухонный шкафчик, нашел пачку лаврового листа, отломил кусочек и засунул за щеку. Горький, терпкий вкус заполнил рот, перебивая привкус табака. И сквозь эту горечь пробивалось что-то теплое, непонятное. Он позаботился. Значит, будет следующий раз. Значит, я не окончательно мелкий. И это значит, било в виски сильнее, чем любой шипящий аккорд из-за его стены. Второй раз он позвал меня курить через неделю. Я всю неделю жил в лихорадке. Каждый раз, когда за его дверью затихала музыка, я вскакивал и срывался вниз по лестнице. Надо было выйти первым. Обогнать. Чтобы потом, когда он появится во дворе, зайти навстречу, как будто так и надо, как будто я просто вышел по своим делам. Он выбегал, смотрел на меня и просто кивал. Или иногда бросал, Привет, мелкий. Как сам? И уходил, не оглядываясь. Сердце падало куда-то в ботинки. Но в тот день все было иначе. Он как-то странно посмотрел на меня. Прищуренно. И спросил: А что, мамка? Опять во вторую? Я заикаясь промямлил: Да. О-о-о, ну и отлично, пропел он с какой-то игривой интонацией. Ну что, курить не передумал? Нет, ответил я с вызовом и сплюнул. На этот раз почти как он. Гордость вспыхнула во мне жарким пламенем. Ну а как же. Я же тренировался. Почти всю неделю. Везде. В ванной, на кухне, даже сидя на унитазе, я харкал в дверь напротив и пристально смотрел, как плевок смачно сползает по крашеной двери. Или надо тренироваться ещё, думал я тогда, недовольный результатом. За что, кстати, и получил тряпкой от мамки, когда она оттирала эти мои тренировочные плевки со стен и дверей. А сейчас я сплюнул почти как он. И он это заметил. Не сказал ничего, просто хмыкнул, но в его взгляде промелькнуло что-то вроде одобрения. Или интереса. Ну что ж, сказал он, разворачиваясь к гаражам. Тогда пошли. Сегодня кое-чему научу. Пока мы шли, я думал, у меня сердце выскочит из груди. Оно било куда-то в горло, глухо и гулко. Ладони и ступни были мокрыми, хоть носки выжимай. Кое-чему научу. Ну да. Это точно про дрочить. Что же ещё? Мы пролезли за гаражи. Димка сегодня достал сразу две сигареты, протянул мне одну. Чиркнул спичкой о резиновую подошву и вспыхнул огонь, яркий, почти волшебный. Я замер, завороженный. Как так? Из кроссовка, огонь? Решил уточнить потом, чтобы не сбивать настрой сейчас. Прикурив, мы затянулись почти синхронно. Кашля сегодня почти не было я тренировался всю неделю, дыша над плитой, пока мама не видит. Димка даже кивнул, одобрительно: Вот, мол, как быстро ты учишься. И начал объяснять. Говорил медленно, с важностью, как лектор. Что такое курить в затяг, а что, не в затяг. Пояснял по-взрослому. Что он, Димка, курит только в затяг, потому что если не в затяг, будет рак губы. Страшная штука, сказал он хмуро. Гниет всё. Что такое рак губы, я не очень понял. Но от самого слова гниет стало холодно и интересно одновременно. Он говорил уверенно, и в его словах была та самая взрослая, железная правда, против которой не поспоришь. Я слушал, затаив дыхание, ловя каждое слово. Это было важно. Это был урок. И я был его единственным учеником. Он закончил объяснение и затянулся с таким видом, будто только что выдал великую мудрость. Я повторил его движение, стараясь сделать всё так же небрежно и важно. Смотрел на сигаретный дым, лениво ползущий в лучах низкого солнца. Это было даже красиво. На секунду мир стал простым и тихим. А что, хуй у тебя уже стоит? Его вопрос прозвучал резко, рубленым гвоздём, выбивая все эти спокойные мысли к чёрту. Хуй?.. В смысле, хуй? Мозг заработал на пределе, пытаясь понять контекст. Нет, слово это я, конечно, слышал часто. А хуй его знает, пошли на хуй, да ну на хуй, оно вставлялось везде, как запятая. Но сейчас оно прозвучало как-то по-другому. Прицельно. До меня дошло. Медленно, нехотя. Хуй это мой... пестик. Петушок. Птенчик. Как называла его бабка, когда я был совсем мелким. Или мамка, когда ещё купала. Сейчас-то я уже сам моюсь, конечно. И да... конечно, хуй у меня иногда стоял. В самые неподходящие моменты. Утром, когда просыпаешься, или просто так, ни с того ни с сего. Отчего-то жарко становилось и стыдно. Зачем он встаёт? Какая в этом необходимость? Я всегда старался побыстрее отвлечься, думать о чём-нибудь другом, чтобы всё поскорее улеглось. А сейчас он спросил об этом прямо. Публично. Как о чём-то обыденном, вроде сигареты есть? Я почувствовал, как жар приливает к лицу, и невольно скосил глаза вниз, на свои шорты. Проверить. Проклятие. Он стоял. Не бугром, конечно, но... напряжение было. Чувствовалось. Ну? Димка не отрывал от меня взгляда. В его глазах не было насмешки. Был деловой, почти научный интерес. Стоит? Я не знал, что ответить. Сказать да было дико стыдно. Сказать нет значит соврать, а он, кажется, и так всё видел насквозь. Я лишь пожал плечами, стараясь изобразить безразличие, и сделал ещё одну затяжку. Дым на этот раз горьким шаром застрял где-то в груди. Так. Ясно. Сейчас будем учиться дрочить. Сердце колотится так, будто хочет пробить грудную клетку и улететь. Но Димка просто продолжал курить. Спокойно, как ни в чём не бывало. Смотрел на дым, задумчиво щурясь. Я сглотнул и сделал ещё одну затяжку горькую, пустую. Мне уже не хотелось курить, было тошно, но выкинуть сигарету я не мог. Вдруг Димка подумает, что я слабак? Или обидится? Я ждал, когда он сам бросит бычок, чтобы сделать это одновременно с ним. Это было бы прилично. Он почти докурил. Затем откинулся на шершавую стенку гаража, и его лицо стало каким-то отстранённым. Я украдкой смотрел на него, пытаясь угадать, что дальше. Воздух был густым от тишины и табака. Потом Димка закрыл глаза. Длинные ресницы легли на скулы. И... о боги. Он протянул руку вниз, к ширинке своих поношенных джинсов, и медленно, почти лениво, помял себя там. У меня в глазах потемнело. В горле пересохло. И я почувствовал, как в ответ на это простое, грубое движение, у меня там тоже... наливается, твердеет, будто живёт своей собственной, предательской жизнью. Он не смотрел на меня. Он просто делал это, и от этого было ещё страшнее и... невероятно интересно. Мир сузился до этого жеста, до его полузакрытых глаз, до жгучего стыда и дикого любопытства, которые боролись у меня внутри. Я попытался прикрыть свой стручок ладонью чтобы бугор на потертых шортах не так бросался в глаза. И изо всех сил старался не смотреть на Димку. Но как тут не смотреть? Интересно же. А у него там как? Такой же? Наверное, такой... Мы же пацаны. У нас всё одинаковое. Че зыришь? резкий вопрос прошил тишину, как нож. Он прищурился, глядя на меня сквозь сизый дым. Его рука не останавливалась, медленно мяла ткань джинсов на том самом месте. Так ты правда ещё не дрочил ни разу? спросил он уже без насмешки. Голос был низким, деловитым. Н-нет, заикаясь, выдавил я. Потом, от страха, что тишина станет невыносимой, ляпнул, А зачем? Боже. Глупее вопроса нельзя было придумать. Сейчас он заржёт. Сейчас назовет идиотом и всё испортится. Но Димка не засмеялся. Он лишь чуть приоткрыл глаза. В них не было смеха. Там было что-то сосредоточенное, почти серьёзное. Как зачем... Чтобы кайфовать, прошептал он хрипло, и от этого шёпота у меня по спине пробежали мурашки. Потом он кивнул в мою сторону. Ну, как... Сними шорты. Посмотрю. Научу. Или... он сделал паузу, и в ней было испытание, ...или ещё рано? Ещё рано. Эти два слова ударили сильнее, чем прямой приказ. Ещё рано означало, ты мелкий. Ты не дорос. Останешься тут, со своим стыдливым рукопожатием и пятнами от плевков на майке. Я не ответил. Руки сами, будто чужие, потянулись к завязкам на шортах. Пальцы плохо слушались, узлы не развязывались. Я чувствовал его взгляд на себе, тяжёлый, изучающий. Весь мир сжался до этой полоски асфальта, до его дыхания и до тихого шороха ткани, которую я наконец стащил с бёдер. Кончено, стручок торчал. Я стоял, чувствуя, как холодный воздух касается оголенной кожи, и мне хотелось провалиться сквозь асфальт. Ну да, протянул Димка, присматриваясь. Ещё почти без волос. Мой мозг снова завис. В смысле, без волос? А зачем там волосы? По идиотски выпалил я. Вы можете удивиться, но до своего возраста я ни разу не видел голого взрослого мужчину. И не знал, что волосы растут и там. В баню я не ходил. Мылся один в ванне. А отца... отца я даже никогда не видел. Его не было. Так что мой мир ниже пояса был для меня единственной и окончательной реальностью гладкой, детской. Я посмотрел вниз, на себя. Потом на Димку. На его руку, всё ещё лежащую на ширинке. И впервые до меня дошла простая, ошеломляющая мысль, у него там не так, как у меня. Там что-то другое. Больше. Иначе. И, наверное... волосатое. Стыд накрыл с новой, незнакомой силой. Я стоял перед ним не просто голый — я стоял перед ним маленький. Незрелый. Недоразвитый. Это было хуже, чем не уметь плеваться или кашлять от дыма. Это был изъян, который не скроешь, не отмоешь, не исправишь тренировками в туалете. Ну и что? просипел я, пытаясь выдать вызов, который уже трещал по швам. И что с того, что без волос? Что, теперь нельзя ещё дрочить? пробормотал я, понимая, как жалко выгляжу. Ещё немного и расплачусь от злости и унижения. И тогда всё. Точно, Димка заржёт, скажет идти к мамке домой. А у тебя что, волосатый? стараясь как бы вызовом, спросил я, чтобы хоть как-то перехватить инициативу. Да, волосатый, ответил он просто. Без усмешки. Без ехидства. Просто констатация факта. И, конечно, мой предательский мозг заставил рот произнести. А покажи. Слова повисли в воздухе, острые и нелепые. Я сам испугался того, что сказал. Но отступать было поздно. Теперь он либо засмеётся, либо... И если он засмеётся, это будет конец. А если нет... то что тогда? Я не дышал, глядя на него. Солнце било в глаза, отчего его лицо было в тени, нечитаемо. Он молчал, казалось, целую вечность. Потом медленно, не отрывая от меня взгляда, провёл рукой по ширинке. Замок расстегнулся с тихим, металлическим шуршанием. Он вяло стащил джинсы и потом трусы — вниз, до щиколоток. И встал. Возможно, специально, чтобы я рассмотрел получше. Да. Хуй у него был с волосами. Темными, курчавыми. Крупнее моего. И тоже стоял хотя тут, наверное, больше подходит слово торчал. Вверх. Точь-в-точь как у меня, только... больше. Взрослее. Я смотрел, не в силах оторвать глаз. Не со страхом или отвращением, а с каким-то острым, почти научным интересом. Вот оно, доказательство. Он большой. Настоящий. Я нет. Пока нет. И между нами лежала не просто разница в пять лет. Лежала эта разница в сантиметрах, в волосах, в уверенности, с которой он стоял голый на этом замусоренном пятачке. Он не торопился, давая мне время. Потом спросил тихо, без издёвки: Ну что? Видишь? Я кивнул, не находя слов. Горло было пересохшим. Так, сказал он, и его рука медленно опустилась, обхватив себя. Смотри и учись. Я не умело попытался взять свой член в ладонь. Он казался маленьким и скользким в моей потной руке. Потом подумал, что пальцами будет удобнее, и начал водить вверх-вниз, как Димка, старательно, но без толку. Он закрыл глаза, и я подумал, что, наверное, мне тоже нужно закрыть. Может, тогда будет больше кайфа? Я зажмурился, сосредоточившись на странных, слабых ощущениях. Да не так, резкий, почти раздражённый звук выдернул меня из потугов. Дай я. И прежде чем я успел что-то понять, его рука накрыла мою. Он схватил меня за член. Я дёрнулся, инстинктивно пытаясь отстраниться, но по-детски испугался, а вдруг он оторвёт моего петушка? Замолчал и замер. Вот, как надо, сказал он уже спокойнее. И его ладонь, широкая и шершавая, обхватила меня целиком. Он начал медленно водить вверх-вниз. Это было совсем не то, что я делал сам. Его движения были уверенными, размеренными. От его прикосновения по всему телу побежали мурашки не от страха, а от чего-то острого, нового. Было странно, непривычно и... приятно. Стыд начал медленно отступать, уступая место жгучему любопытству и смутному, тёплому напряжению в самом низу живота. Я смотрел на его руку, двигающуюся на моём теле, и чувствовал, как что-то внутри меня натягивается, как тетива. Было приятно. Даже нет, очень приятно. Тут уже глаза у меня закрылись сами, без всяких раздумий. Просто от нахлынувшего чувства. Тёплая, незнакомая волна покатилась от самого низа живота, расплываясь по всему телу сладкой тяжестью. Димка дрочил и мне, и себе. Его дыхание стало чуть громче, отрывистее. В какой-то момент он убрал руку с моего хуя и коснулся пальцами ниже, осторожно потрогал яички. От этого прикосновения я вздрогнул, не от боли, а от нового, щекотного ощущения. Что, приятно? Спросил он хрипло, почти шёпотом. Да... очень, сипло выдавил я, сам удивляясь тому, как изменился голос. То-то, сказал он просто, и в его голосе снова прозвучало то самое взрослое, снисходительное знание. Он вернул руку на мой член, движение стало быстрее, настойчивее. Я не думал больше ни о стыде, ни о волосах, ни о том, кто как выглядит. Мир сузился до этого пятна за гаражами, до шершавой стены в спине, до его крепкой, уверенной руки и до нарастающего, тугого жара внизу, который собирался во что-то неотвратимое. Я боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть это. И в то же время мне хотелось, чтобы это никогда не кончалось. Димка прохрипел. Чёрт, я щас кончу. В смысле, кончу? промелькнуло у меня в голове. Зачем? Ведь так хорошо. Зачем заканчивать? Он, видя моё недоумение, пояснил, уже почти задыхаясь. Кончить. Слить. То есть... не закончить, а... кончить. Его рука на своём члене двигалась быстро, нервно. А я? Как же я? успел я спросить, чувствуя, как приятное напряжение во мне тоже достигает какого-то предела, но куда оно ведёт, неясно. Ты? Не знаю, ответил он, не останавливаясь. Его пальцы на моём члене замедлились, стали будто изучающими. Может, ты ещё маленький. Может, ещё не готов. Слова ещё маленький обожгли сильнее, чем когда-либо. Прямо сейчас, когда во мне всё дрожало от нового, дикого ощущения, он снова отодвигал меня в категорию мелких. Нет. Это было несправедливо. Я... я тоже хочу, выдавил я, и голос сорвался. Кончить. Он посмотрел на меня. Лицо у него было раскрасневшимся, влажным. В глазах плескалась борьба между взрослой усталостью и каким-то другим, новым интересом. Ну, попробуй, прошептал он наконец. И его рука снова обхватила меня, движения стали твёрже, целенаправленнее. Расслабься. И думай... думай о чём-то очень приятном. Я закрыл глаза, пытаясь не думать ни о чём, кроме жара его ладони. Напряжение росло, становилось почти невыносимым, сосредоточиваясь в одной точке. И потом... потом случилось что-то, чего я совсем не ожидал. Моё тело будто пронзило током. Это была судорога, резкая, непроизвольная. Я задергался, даже не знаю, как это описать. Но сквозь шок пробивалось нечто новое, всё это было дико, до дрожи приятно. Волна за волной, горячие и щекочущие, растекались из самого центра. Димка ещё раз провёл рукой по моему члену и яйцам уже медленно, почти ласково. Потом убрал. Ты кончил, констатировал он голосом знатока. Но спермы у тебя ещё нет. Пусто. Ничего, подрастёшь, малой. Не ссы. Но я почти ничего не слышал. В ушах стоял звон, а по телу растекалась приятная, ватная слабость. Я мог только тупо смотреть, как Димка, не спеша, возвращается к себе. Его рука снова задвигалась, быстрее, жёстче. Потом он резко остановился, всё его тело напряглось в дуге. И из его хуя выплеснулась белесая, густая жидкость. Полоски её легли на асфальт. Как клестер, мелькнуло у меня в голове. Он затих, тяжело дыша. Потом сплюнул и сказал, вытирая руку о джинсы: А вот это я кончил. И это малофья. Сперма. И заржал своим конским смехом, но на этот раз в нём не было насмешки. Была усталость и какое-то... товарищеское удовлетворение. Я стоял, всё ещё не в силах пошевелиться, с мокрыми шортами на щиколотках, и понимал, что мир уже никогда не будет прежним. В нём теперь было это знание. И его смех. Ничего, малой. Для первого раза отлично. Научишься. Не ссы. И сперма ещё будет. Он говорил это уже не свысока, а почти ободряюще, как старший товарищ, констатирующий факт. Потом потянулся, кости хрустнули. А теперь пошли. А то что-то долго мы тут... курим. Он выделил это слово курим. И от того, как он это сказал, с лёгкой усмешкой в уголке рта, оно обрело новый смысл. Стало нашим паролем. Кодовым словом для всего, что только что произошло за этими гаражами. Для оголённого стыда, для первых судорог удовольствия, для липких полосок на асфальте и для его смеха. Курим. Одно слово, которое теперь значило больше, чем весь табак в мире. Я молча натянул шорты. Ткань была неприятной и прилипала к коже, но сейчас это не имело значения. Он затянул джинсы, потянул молнию. Без спешки, как после хорошо сделанного дела. Мы пошли обратно, не разговаривая. Но тишина между нами была уже другой не неловкой, а насыщенной, общей. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. Я шёл чуть позади, глядя на его широкую спину, и чувствовал, как внутри, под слоем слабости, тлеет странная, тёплая гордость. Я прошёл. Я не сбежал. Я кончил. И он сказал отлично. На площадке он, как обычно, кивнул в сторону моей двери. Лаврушки не забудь. И исчез за своей. Через мгновение из-за двери ударили первые гитарные аккорды его магнитофона, громкие, победные. Я стоял, прислушиваясь к этой музыке, и понимал, что жду уже не следующего раза курить. Я жду следующего раза просто. Потому что теперь у нас было общее дело. И общий секрет. Крепче любого дыма.