Профессор...вы извращенец?

Кабинет пах старыми книгами, дорогим коньяком и властью. Последний аромат исходил от профессора Орлова, непринужденно развалившегося в кожаном кресле. Перед ним, зажав коленки, сидел Алексей, второкурсник, чье лицо было вытянуто от ужаса. «Незачёт по моему предмету, Алексей Владимирович, — это не просто бумажка. Это билет в армию, с твоей-то успеваемостью. Или… альтернативный способ решения проблемы». Орлов медленно достал из ящика стола бархатный чехол, развязал шнурок. На тёмной ткани лежали пять идеальных, отполированных стальных шаров, размером с крупную черешню. Они холодно поблёскивали в свете лампы. «Нет, — выдохнул Алексей, отодвигаясь. — Вы не можете... Это извращение. Я не...» «Могу, — отрезал Орлов мягко. — И буду. Ты весь день проходишь с ними. На лекциях, в столовой, в библиотеке. Вечером вернёшься ко мне. Если хоть один выпадет… подумай об отчислении. А если выдержишь… зачёт поставлю автоматом». У Алексея в глазах потемнело. Он был гомофобом до мозга костей, до дрожи в коленках при случайном прикосновении в раздевалке. Мысль о том, что это окажется внутри него, вызывала тошноту. Но мысль об отчислении, о гневе отца-полковника, была сильнее. «Ложись на стол. Или уходи». Движения были деревянными. Алексей, стиснув зубы, лег грудью на холодный полированный дуб. Брезгливая дрожь пробежала по спине. Он слышал, как профессор надел перчатки, щелчок тюбика с лубрикантом. «Расслабься, Алексей. Чем сильнее будешь зажиматься, тем больнее». Прикосновение смазанного холодного гелем пальца к анусу заставило Алексея вздрогнуть, как от удара током. Инстинктивно он рванулся вперёд, но сильная рука профессора прижала его к столу. «Куда? Зачёт не нужен?» Студент зарылся лицом в рукав пиджака, сжимая веки. Он пытался думать о чём-то отвлечённом, но всё сознание было приковано к тому месту, где чужой палец, с неумолимым, клиническим спокойствием, начал свою работу. Было невыносимо стыдно, унизительно и… физически тяжело. Мышцы противились дико, болезненно сжимаясь вокруг вторжения. Алексей кряхтел, издавал сдавленные звуки, ногти царапали лакированную древесину. «Глубоко дыши», — звучал над ним бесстрастный голос. Подготовка казалась вечностью — медленной, методичной пыткой. Но когда первый шарик, ледяной и неумолимо гладкий, упёрся в напряжённое кольцо мышц, реальность переломилась. «Нет, стойте… не надо…» — попытался он вырваться снова, но тело уже предательски поддавалось, пропуская инородное тело внутрь с мучительным, распирающим чувством наполненности. Он ахнул. Второй шёл чуть легче, но ощущение стало ярче, конкретнее. Давление внизу живота, странная тяжесть. Алексей поймал себя на мысли, что старается сжать сфинктер сильнее, как будто мог этим вытолкнуть их, но шарики лишь глубже и неотвратимее вкатывались внутрь под ловкими пальцами профессора. Третий. Дискомфорт перерастал в постоянное, давящее присутствие. Алексей уже не мог лежать смирно, его бёдра дёргались в мелкой, непроизвольной дрожи. «Хватит… уже хватит, пожалуйста…» — голос его сорвался на шёпот, полный унижения. Четвёртый. Боль. Острая, режущая, когда шарик проходил самое узкое место. Алексей вскрикнул, выгнув спину. Слёзы выступили на глазах. «Ты прекрасно справляешься, — похвалил профессор, и от этих слов стало ещё тошнее. — Остался последний». Пятый. Алексей закричал. Коротко, громко, переходя на сдавленный стон. Это было не просто растяжение — это было насилие над всем его естеством. Тело будто разрывалось изнутри от невыносимой полноты. Он лежал, тяжело дыша, по щеке катилась слеза. Внутри него, глубоко и неотъемлемо, лежали пять холодных сфер. Символ его поражения, его цены за место в университете. Профессор аккуратно вытер руки, снял перчатки. «Вставай. Распрямись». Алексей сполз со стола, ноги едва держали его. Каждый шаг отзывался странным, смущающим движением внутри, напоминанием. Он стоял, опустив голову, не в силах смотреть в глаза. «Теперь иди, — сказал Орлов, возвращаясь к своим бумагам. — У тебя пары до шести. И помни: каждый шарик на счету. Весь день». Дверь закрылась за студентом. Алексей пошёл по коридору, стараясь двигаться естественно, но походка стала скованной, осторожной. Каждый шаг, каждый наклон, каждый смех в толпе однокурсников — всё отзывалось тихим, постыдным звоном стали внутри него. Он чувствовал их при каждом движении. Целый день. Это был самый долгий день в его жизни, и он только начался. Он был больше не просто студентом. Он был носителем чужой воли, зашифрованной в холодном металле у него внутри.