Bestrafe mich

      Взмах — и хрупкий стакан с кипячённым кофе разлетелся на тысячу мелких осколков от удара о стену. Горячий эспрессо неприятно ошпарил плечо, но Фрида стерпела. Сейчас боль была наименьшей из её проблем.       — Я дал тебе больше любви, чем твой родной отец, и чем ты мне за это отплатил, а, педик? Может мне стоило сразу сдать тебя гестапо, чтобы ты хотя бы жизнь научился ценить? — после каждого его риторического вопроса следовал шаг, грозный, тяжёлый. Ганс приближался к Фриде, загоняя ту в угол, — Если бы не я, у тебя не было бы ни еды, ни дома, ни это блядской куртизанской юбки, — здесь он грубо дёрнул её за подол, едва ли не разорвав ткань, — Думаешь, выглядишь хорошо в ней, трансота? Ну, в борделе тебе цены бы не было.       Зелёные глаза Фриды заблестели слезами. Она не понимала: почему он продолжает на это давить, хотя сам прекрасно знает, что все эти её "переодевания" — всего лишь способ избежать армии? Ну, по крайне мере, так она ему это представила. Ганс же сам согласился ей подыграть, почему его так расстроило то, что Фрида по-женски кокетничала с теми мужчинами в баре? Не может же он так ревновать свою крестницу...       Однако сейчас на поиск причин у Фаркашази не было ни времени, ни сил. Все её конечности трясло от страха, она не могла ни оттолкнуться, ни встать. В горле пересохло, а в ушах только звоном стояло инстинктивное "беги". Но бежать, увы, было некуда.       — Ты не мужчина и даже не женщина, — в этот момент Фриде показалось, что Ганса затрясло, но от адреналина или злости — непонятно. Он рывком поднял её с пола, схватив за воротник, и обвил руками горло, — А ты знал, что у женщин не такой кадык? Хочешь, мы это исправим? Будешь настоящей красавицей, Фридрих, — голос Ланды дрожал, а пальцы всё туже и туже стягивались вокруг мягкой кожи венгерки.       Уже спустя три секунды она почувствовала, как от застоявшейся на одном месте крови потяжелела голова. Тонкие губы сами по себе приоткрылись, отчаянно пытаясь урвать хоть немного воздуха, но всё было тщетно. Картинка перед глазами стала постепенно заплывать чёрными пятнами. И пускай подобные сцены повторялись уже десятки раз или сотни, Фрида всё равно каждый раз, как в первый, быстро успевала смириться с мыслью, что вот-вот умрёт в руках своего любимого дядюшки от удушья.       Когда тело той окончательно обмякло, а глаза, наполовину утратив жизнь, стали слипаться, Ганс отпустил. Фрида рухнула на пол, ударившись о его деревянную поверхность коленями и руками. По ощущениям — едва не разбила чашечки и чуть не вывернула в обратную сторону локти. Но сознание, к превеликому счастью, прояснилось. Фаркашази знала, что это ещё не конец, и сейчас, скорее всего, он последует по своему привычному сценарию и ещё пару минут будет пинать её ногами, как какую-нибудь дворовую шавку. И только когда её тело просто-напросто перестанет подавать всякие признаки жизни, он её, наконец, отпустит.       Многолетний опыт не подвёл. Первый удар пришёлся на ладонь Фриды — Ланда надавил на неё носком и дважды обвёл им полукруг, отчего та сначала скривилась в судороге, а после распласталась по полу, как раздавленный ботинком паук. Фрида рефлекторно завыла, чувствуя себя лишь чуточку лучше, чем распятый на Голгофе Иисус. Затем Ганс пренебрежительно пнул её в бок, дабы перевернуть в чуть более удобное для себя положение.       Он смотрел на неё сверху вниз, внимательно и с особым расчётом. В его нахмуренном взгляде читалось искреннее любопытство, как будто бы ему, сорокатрёхлетнему полковнику СС, и впрямь было интересно наблюдать за тем, как крючит и корчится от боли чьё-то маленькое тельце. Не имей их ситуация такой мрачный контекст, то со стороны Ганс бы выглядел как ребёнок, тычущий палкой выловленную из пруда жабу — такой же невозмутимый и садистичный.       "Ну и что дальше?" — уже было хотела спросить Фаркашази, но ответ настиг её раньше, чем мысль успела развиться: Ганс переместил носок с ладони Фриды на её пах — ровно на то самое место, из-под которого выпирал её чуть привставший от боли и унижения член. Глядя на всю эту картину с высоты своей "нордической" этики, Ганс скривился и хмыкнул:       — Мерзость, — процедил он сквозь зубы и стал давить на него ещё сильнее, — Тебе же даже не больно. Тебе это нравится, грязная шлюха. Иначе и не скажешь.       Венгерка забилась под ним в горячей агонии. Она отчаянно попыталась заткнуть себе рот руками, надеясь хоть так не выдать своей истинной страсти. Несомненно, ей было больно, жутко больно, но это так же не мешало ей втайне наслаждаться этим грязным удовольствием вместе с Гансом. Воздух потяжелел и стал липким, лицо Фриды заплыло румянцем, а гримасу австрийца исказила омерзительнейшая ухмылка — пошла новая волна адреналина.       Едва взгляд девушки смог задержаться на одной точке дольше секунды, как Ганс снова принялся её таскать. В этот раз он воодушевлённо подхватил её за талию, почему-то даже с некой осторожностью. От такой резкой смены настроения Фрида привычным образом напряглась. За подобным контрастом никогда не следует ничего хорошего. Она инстинктивно вцепилась ему в шею и сжалась вокруг неё, как испуганный котёнок. Даже после не первой серии побоев она всё равно продолжала подсознательно видеть в нём первостепенную фигуру отца-защитника.       Уже в следующую секунду он бросил её на большой бархатный диван, а затем сразу же скрутил руки за спину. Свобода была лишь мимолётной иллюзией для Фриды. Несмотря даже на скромную разницу в росте в пользу девушки, физическое преимущество всё равно всегда оставалось на стороне Ганса. Он любил играть с ней в кошки-мышки — не только хватал и удерживал, но и периодически отпускал, позволял дать себе отпор, а иногда даже "принимал поражение" и отставал, так и не изнасиловав. Но только не в этот раз.       Тело билось в судорогах, но больше не имело сил сопротивляться. Где-то справа под ухом зазвенела пряжка железная ремня. Ланда пошёл по пути самых горестных унижений — детских. Он умел надавить Фриде на самое больное, выворачивая даже эротическую порку как "меры по воспитанию". Ганс наизусть знал все те бесчисленные фразы, по вине родного отца вошедшие для крестницы в список табуированных. Он знал как проще и решительнее всего вывести её из ума и, что самое главное, ничуть не стеснялся применять это на практике.       Предчувствуя грядущее, в голове Фриды сработала защитная реакция:       — А-а м-может не надо? — испуганно залепетала она, в то время как Ганс уже задрал кверху её юбку и во всю стягивал с венгерки нижнее бельё, — Прости, прости меня, Vati... Давай решим всё мирным путём? Ты же знаешь, я очень сильно тебя люблю и совсем не хочу с тобой ругаться... — Фаркашази старалась наплести Ланде такие же сладкие речи, какие он всегда сочинял ей заместо извинений. Сейчас, увы, перед лицом садиста все компромиссы были бессмысленны.       Он не дал ей даже права договорить, как уже прервал девчачьи оправдания хлёстким ударом по ягодице и последовавшей за ним меткой фразой:       — Ты любишь не меня, а идею отца, которую на меня проецируешь, — голос Ганса неожиданно (даже для самого себя) захрипел от бури эмоций, а по-злодейски ласковый австрийский акцент стал более выразительным. Следующий удар, — Но ты забываешь, что я не твой отец и я не могу исцелить твои детские раны.       Фрида вскрикивала раньше, чем испытывала боль. Она кричала от страха. Толстый кожаный пояс оставлял за собой жутко милые, розоватые отметины. Их насыщенный цвет проявлялся спустя пару секунд после повторной череды ударов. Свободной правой рукой Ганс всё ещё удерживал за спиной её локти, но делал это с такой неконтролируемой силой, сам не заметил, как собственные костяшки пальцев вдруг побелели и задрожали от перенапряжения.       Никто не слышал этот собачий вой в колоннах пригородного особняка. Фрида могла кричать сколько влезет, но никто всё равно так и не пришёл бы ей на помощь. Сегодня — только она, Ганс и его офицерский ремень. Боль, от каждого удара раздающаяся по телу словно удары молний, стала плавно перерастать в приятное чувство внизу живота. Снова стояк. Снова её твёрдый, теснящийся между бёдер член ненамеренно трётся о колено крёстного.       И он, конечно же, не оставит этот факт без внимания. Ланда продолжит издевательства, просто займётся ими чуточку позже, когда тело девочки снова потеряет все силы, и она не сможет дать ему отпор даже при великом желании. Ну а пока, он лишь отбивает по её мягкой плоти ритм, насквозь пронизанный стыдом и болью. Такой же чёткий и громоздкий, как военный марш смерти, проходящий вдоль и поперёк по Европе и уносящий за собой миллионы невинных жизней.       Полковник сверлил её долгим, неотрывным взглядом. Он видел все эти рваные кровоподтёки, чувствовал каждую перекатывающуюся от напряжения мышцу, но, кажется, даже не моргал от такого зрелища. В его руках была совершенно машинальная воля, не имеющая за собой совершенно никаких рефлексов и уж тем более намёков на эмпатию. Ганс как будто бы снимал таким образом стресс, толкая, сжимая и разрывая тело Фриды, как резиновую игрушку.       Наконец, он отбросил ремень в куда-то в сторону, а несчастную венгерку спихнул с колен на пол. Та покатилась безжизненно, ударилась, но даже и не всхлипнула, ибо уже не могла отличать эхо-сигналы новой боли от отголосков старой. Ганс взял её за волосы, потянул на себя и зажал, как собаку на поводке, промеж своих ног. Своей щекой Фрида упёрлась в его собственный стояк — не менее крепкий, чем у неё самой. Мужчина быстро расправился с хлипкими пуговицами своих брюк и, дрожа от нетерпения, откинулся на спинку дивана.       Фаркашази не хотела этого делать. Хотя бы не сейчас. Возможно, чуточку позже, и тогда она бы могла оказать Гансу эту женскую услугу, но уж точно не сейчас. Как бы то ни было, мотивом для неё выступила очередная сладкоречивая манипуляция.       — Давай последний раз, и я тебя больше трогать не буду, — мягко пробормотал он, потянувшись в карман валяющегося рядом кителя за сигаретой.       Венгерка устало подняла глаза вверх, так ни капли и не изменившись в лице — значит, не верит. Ланда склонил голову набок и специально для неё чуть надул губы и прихмурился.       — Ну же. Разве ты не моя хорошая девочка, м-м-м?       Тут её сердце забилось, а зубы стиснулись. "Девочка... Он назвал меня девочкой... Хорошей, своей..." — одной этой мысли хватило, чтобы простить своему насильнику все обиды и дать воспользоваться собой ещё раз, напоследок. Фрида с трудом перевела дыхание и с последними силами потянулась к паху Ганса.       — Умница, — промурчал тот с довольной улыбкой на лице и положил руку на макушку венгерки. Фаркашази дёрнулась, но лишь на мгновение. Дальше, поняв, что за этим невинным касанием не последует очередного удара, своими слабеющими руками она принялась ласкать член мужчины.       ...И делала это так, как стала бы делать с собой. Игнорировать свою собственную эрекцию было трудно, но Фрида старалась — она же всё-таки девочка. Ганс молчал, запрокинув голову назад. Он старался дышать ровно и наслаждаться моментом. Фаркашази начинала это дело скромно — сначала она долго гладила и без того уже вставший член руками, как будто бы боялась чрезмерно торопить события, а после, когда её ненаглядному стало уже невмоготу, наконец-таки соизволила преступить к самому главному: стянула с него нижнее бельё и вытащила орган наружу.       В нос сразу же ударил запах смазки, особый, редкий. Для Фриды он казался уже роднее материнских объятий. Она вдохнула его совершенно инстинктивно, словно ища в этой интимной близости утешение. Что-то в глубине её мозга защипало, и в этот же миг из головы пропали все сомнения и тревоги. Перед девушкой теперь стояла лишь одна цель — сделать своему хозяину незабываемый минет.       С едва слышным причмокиванием она приоткрыла рот и направила розоватую головку себе навстречу. Теперь этот вкус был и на языке. Губы венгерки нежно обхватили рельефы крайней плоти Ганса, она расслабила язык и медленно провела им по самому кончику. Бёдра мужчины задрожали и подались вперёд от долгожданного ощущения, он тихо зашипел. Чувствуя какой-никакой контроль над ситуацией, Фрида взяла его чуточку глубже, но как только твёрдый орган упёрся в её мягкое нёбо, она тут же сдала обороты и остановилась, почувствовал рвотный рефлекс.       Несмотря на годы практики, Фаркашази так и не смогла до конца избавиться от этой проблемы. Максимум, на который она была способна — так это пересилить себя и как можно дольше терпеть. Возможно, виной тому были особенности её исконно мужской физиологии, но перед лицом полковника, опять же, не могло быть никаких оправданий, так что Фрида продолжила. Разжмурив глаза и сглотнув слюну, она заставила себя взять ещё глубже, а после подняла взгляд на Ганса, ожидая услышать от него хоть какую-то похвалу и поддержку, но вместо этого застала его безразлично курящим и пялящемся куда-то в стену, за неё. Он заметил её внимание лишь спустя несколько секунд.       — Продолжай, не останавливайся, — Ланда в дрожащем жесте пару раз махнул ей рукой и опять увёл взгляд в сторону.       Создавалось такое ощущение, будто бы Фрида не справлялась со своей задачей, что она, конечно же, восприняла как свою ошибку. Страх и непонятное чувство вины вынудили её взяться за дело с большей охотой. Со случайным хмыканьем и голодным чавканьем, она принялась сосать усерднее. Фаркашази давилась, промахивалась, терпела боль в шее, но продолжала отчаянно его ублажать. Она уже не чувствовала ни страсти, ни эрекции, а лишь только хотела услышать ещё пару ласковых слов из уст Ланды, но тот, как назло, всё ещё молчал.       Возможно, в силу возраста Ганса, достижение оргазма займёт для него чуть больше времени, чем у парней помоложе, но терпение изнасилованной психики Фриды уже было на своём пределе. В какой-то момент она даже была готова поклясться, что вот-вот заплачет, окончательно потерявшись в своих противоречивых чувствах.       И именно этот её жалкий вид возродил интерес Ланды. Он сделал последнюю затяжку из своей сигареты и небрежно стряхнул пепел на пол. Перекрученный дым вышел из его рта лёгкой струйкой. Никотин успокоил нервы, оставив за собой лишь едкий травянисто-кофейный аромат в качестве напоминания. Полковник уверенно приобнял девочку за затылок, толкнул и насадил на себя ещё глубже, отчего та заныла, и одна крошечная слезинка скатилась с её щеки.       — Красавица.       Сжав рыжие корни волос чуть крепче, Ланда стал вести ею по своей траектории — быстро, без остановок, от начала и до самого конца. Его левая рука, всё так же хлипко держащая сигарету, задрожала, едва не выронив её из пальцев. Он тяжело задышал и выгнулся, протолкнувшись в глотку венгерки так глубоко, насколько это было возможно. Изумрудные глаза Ганса непроизвольно закатывались вместе с каждой последующей волной возбуждения, пробивающей изнутри его тело. Терпеть было невозможно — мыча и содрогаясь, он очень скоро кончил, и, после чего громко дыша, обмяк на бархатных подушках дивана.       Это произошло совершенно бесцеремонно, но так же неожиданно, как и начиналось. Пускай их грубый флирт был весьма многообещающим, в конце Фрида не почувствовала ничего, кроме разочарования и едко-горького вкуса спермы на языке. Оно совсем того не стоило. Скривившись, Фаркашази сглотнула, а после уставилась никакущим взглядом на дядюшку. Тот, с неоднозначно замершим выражением лица, приподнял её за подбородок и пихнул промеж губ свой большой палец, с силой заставив открыть рот. Венгерка послушно подалась (а какой у неё был выбор?) и замерла в ожидании финального аккорда их сексуального акта.       Ганс чуть сильнее надавил ей на язык и так же бесцеремонно потушил о него окурок — тот самый, который всё это время держал свободной рукой, как будто бы заранее подготовив для создания некой вишенки на торте.       Венгерка спротивилась: пускай пепел показался ей безвкусным, отвратительно горькая бумажка заставила скривиться, а из-за запаха табака зародилось такое чувство, словно её сейчас стошнит. Уже впоследствии до неё дошёл второй подтон этого рецепторного месива — слюна Ганса. Это, пожалуй, было самое родное и вместе с тем мерзкое напоминание того, кто теперь был главной проблемой её жизни. Кто замещал собой весь остальной мир и вместе с тем имел полное право его разрушить. Он был всем для своей ненаглядной крестницы всем. Даже на организменном уровне.       В сердце завыла ненависть. Стало невыносимо гадко, и Фрида, не выдержав, сплюнула окурок под ноги полковника, а Ганс, глядя на это, лишь несдержанно расхохотался.