Дыхание по протоколу

Они нашли Аккалу Либерта на третий день поисков. Вернее, нашли то, что от него осталось. Тело лежало в расщелине в пяти километрах от озера. Задушенное. Тонкой, прочной леской, вросшей в синеватую кожу шеи так глубоко, что её пришлось срезать с кусками плоти. Фотографии с места преступления лежали на столе в их импровизированном оперативном штабе, и Гита не могла отвести от них взгляд. Не из-за ужаса. А потому что с тех пор, как Мадс увидел снимки, он перестал дышать. Нет, физически он дышал. Слишком резко. Слишком громко. Но в его глазах, обычно таких острых, была пустота. Смотрел на фото, а видел, похоже, что-то другое. Пальцы, перебирающие бумаги, были белыми в суставах. — Лауритцен? — осторожно позвала Гита. Мужчина вздрогнул, будто его выдернули из ледяной воды. Взгляд сфокусировался на ней с трудом. — Что? — Ты… в порядке? — Прекрасно, — отрезал он, голос прозвучал как хлопок дверью. Он резко встал, чуть не опрокинув стул. — Продолжайте опрос свидетелей. Я… мне нужен воздух. Лаурицен вышел, оставив за собой гулкую тишину. Сафаа и Фруде обменялись тревожными взглядами. Гита не стала даже раздумывать. Пошла за ним. Он не пошел курить. Просто стоял за зданием участка, прислонившись лбом к грубой, ледяной стене, и давил кулаком в кирпич, раз за разом, с тупой, методичной силой. На костяшках уже проступала кровь. — Мадс. — Отстань, Блом. — Нет. Гита подошла вплотную, схватила его за запястье, чтобы остановить бессмысленный удар. Рука дрожала, как в лихорадке. — Посмотри на меня. Что происходит? Он дико рванулся, пытаясь высвободиться, но она не отпускала. И вдруг вся его мощь, всё напряжение вырвалось наружу одним тихим, разорванным вопросом: — Видишь? Ты видишь, насколько это идеально? Никакой борьбы. Ни следов под ногтями. Никакого шума. Просто… тишина. И всё кончено. Он говорил не об Аккалу. Говорил о чём-то старом. — Кто, Мадс? — спросила она ещё тише, уже отпуская его руку и касаясь лица, заставляя посмотреть на себя. — Идеально «тихо»? В его глазах, наконец, проступило не призрачное, а настоящее, острое страдание. — Мальчик, — прошептал он. — Мне было двадцать три. Первое самостоятельное дело. Пропал подросток. Нашли в канализационном коллекторе. Та же леска. Та же… безупречная, демонстративная тишина. Я три месяца спал по два часа. Изучал каждую нитку, каждый отпечаток. И ничего. Ни-че-го. Он просто взял и задушил чью-то жизнь, а я даже не сумел понять, как. Лаурицен закрыл глаза, его тело содрогнулось от беззвучного спазма. — И с тех пор… с тех пор я иногда просыпаюсь и не могу дышать. Будто эта леска на моей шее. И единственный способ это остановить, единственный способ почувствовать, что я ещё жив… когда эта грань контролируема. Когда я отдаю этот контроль тому, кому верю. И в момент, когда всё заканчивается… это не боль. Это тишина. Моя тишина. Он говорил, и с каждым словом стена вокруг него рушилась, обнажая сырую, незаживающую рану. Гита не находила слов. Притянула к себе, обняла так крепко, как только могла. Он не обнял её в ответ. Почти упал на неё, всей тяжестью своего отчаяния, горячим дыханием в её волосы. — Я тебя ненавижу, — хрипло прошептал он в её шею, и это звучало как «спаси». — Знаю, — ответила она, держа его. — Всё равно не отпущу. … Они не договаривались. Пришли в его номер, и дверь захлопнулась, отсекая внешний мир вместе с его призраками. Не было нежности. Была ярость. Ярость на прошлое, на смерть, на собственную беспомощность. Он срывал с неё одежду, а она с него, их движения были резкими, почти грубыми. Это был не секс, а битва против невидимого врага, и их тела стали оружием. Он прижал её к стене, губы были жёсткими, требовательными, а руки держали так крепко, что могло остаться синяки. И она отвечала тем же, кусая его губу в ответ, впиваясь ногтями в спину, требуя больше, быстрее, боль. Ему пришлось остановиться ненадолго. Мадс все еще прижимал ее, потянувшись рукой к заднему карману брюк. Зашуршала упаковка. Не прерывая зрительного контакта, он разорвал блестящий пакетик зубами. Чуть отстранился, освобождая член и раскатывая по нему презерватив. Гита довольно ухмыльнулась. Хороший мальчик. Когда он отбросил её на кровать и вошёл в неё, это было похоже на удар. И на спасение. Каждый толчок был попыткой заглушить голоса, загнать прошлое обратно в тёмный угол. Девушка встретила его движение, обвивая ногами бёдра, пальцы впились в его плечи. Так… запредельно. Она кончала уже второй раз, а он даже не сбивался с ритма, вбивая ее в матрас. — Гита… — голос был хриплым, прерывистым. — Я не могу… Он был на грани, тело напряглось до предела, но в глазах читалась та же мука, что и днём. Он не мог. Не так. Демон требовал своей дани. Она поняла. Мгновенно, без слов. Левая рука, ласкавшая его лицо, резко сместилась. Пальцы сомкнулись на его мощной, напряжённой шее. Не перекрывая дыхание полностью. Сжимая. Утверждая контроль. Мадс замер на долю секунды, глаза расширились, и в них вспыхнул не страх – шок, а потом – всепоглощающее, почти религиозное облегчение. – Да… — вырвалось у него сдавленное, хриплое признание. – Вот так. И это стало сигналом. Его тело, застывшее на краю, наконец сорвалось в свободное падение. Он кончил с глухим, длинным стоном, который был больше похож на рыдание освобождения, тело обмякло, мужчина повалился всей тяжестью на неё. Девушка тут же отпустила, нежно погладив пальцами красноту на его коже. Они лежали, сплетённые, слушая, как сердца колотятся в унисон, постепенно замедляясь. Дыхание было горячим у неё на плече. Влажным. — Прости, — прошептал он так тихо, что она почти не расслышала. — За что? — её голос был мягким, но твёрдым. — За то, что доверился? Никогда не извиняйся за это. — Это… часть меня, — он с трудом выдавил слова. — Самая тёмная. И я не знаю, как её скрывать от тебя. — Так и не скрывай. Она повернула голову и поймала его губы в медленном, глубоком поцелуе. В нём не было страсти первой схватки. В нём было принятие. Клятва. Мадс ответил ей, руки на её спине стали нежными. Призрак в комнате, наконец, отступил. Но Гита уже знала – дело с леской, его старое, нераскрытое дело, и пропажа её матери – это не совпадение. То, что душило его годами, было тем же самым, что украло её прошлое. И теперь они были связаны не только доверием, но и одной тёмной, общей нитью. За окном снова начиналась метель. Но внутри, в коконе их тел, было тихо. Тихо и цельно.