Ты и я

Флоренс в тихой растерянности стояла у шестнадцатого гейта. Сергиевский не махал ей на прощание, а, беспощадно обернувшись к ней спиной, спокойно и по-острому деловито и сдержанно продвигался в очереди на посадку. Галдящая толпа из кучи дурацких бездарных журналистов и сумрачных, недовольных всей этой кутерьмой пассажиров всё больше разделяла их. Боль сжимала сердце, сбивала дыхание и своей мерзкой и липкой сутью доводила до тошноты, но боль эта была не от обиды. Она понимала, что если он сейчас повернётся к ней и они, не приведи Господь, встретятся взглядами — он никуда не уедет. Потому и не обижалась и только смотрела вслед, неловко сминая пальцами край платья. Флоренс никогда не думала о подобном исходе, просчитывая ходы советской и американской сторон. Просчитывала она, конечно, не нарочно, скорее по инерции, из-за привычки, оставшейся со времён шпионской работы. Он никогда не осуждал ее за это. Только смотрел в моменты её расчёта так отстранённо, как во время матча смотрел он на всё, кроме чёрно-белых клеток. Как забавно. Несмотря на то, что в шахматах все делятся на белых и черных, в этой партии фигуры были серыми. Его глаза тоже были серыми. "Почему были?". Девушка удивилась сама себе. Стоило им расстаться, и для Флоренс он сразу умер. Она вдруг разозлилась на себя за это. С какой стати? Почему она хоронит человека, который так бесконечно дорог ей? Ах.. Да. То же самое было и с отцом. Ежедневно до крови биться об стекло ложных надежд, умирать от чужих слащавых речей, только усиливающих давление на безжалостный нож, который оставляет шрамы на сердце. Нет, лучше раз и навсегда понять, что счастливого конца не будет. Отец мёртв уже много лет. Так пусть умрет и Сергиевский, вместе со своими чёртовыми русскими и со своими шахматами. Это значительно лучше, чем ежедневно возвращать себя к лучшим дням и напрасно лелеять до ужаса мелодрамную мечту о том, что он когда-нибудь вернется. Но здесь ведь совсем другое... Отца она почти не помнит, ей было всего пять лет. А Анатолий... Нет, это нельзя сравнить: воображение рисует ей его, такого живого, стоящего прямо перед ней, и вопросы "Правильно ли это? Похоронить всё? Отринуть то, что было?" отпадают сами собой, когда он взглядом говорит ей: "Нет." Потому что я буду помнить тебя. Он так сказал ей перед расставанием. Очнувшись от этих раздумий, Флоренс бросила свой взгляд на взлётную полосу, где уже поднимался в голубую высь величавый самолёт Бангкок-Москва. И что-то в ней оборвалось, словно вся её душа была привязана к крылу этого самолёта.