Боль собственных ошибок

Был пасмурный осенний день. Деревья только начали покрываться жёлто-красными пятнами, но погода уже была холодная и промозглая, как в ноябре. За окном моросил дождь, ветер тихо шелестел листвой. Крискас окинул комнату недовольным взглядом – как ни печально, но пора занятся уборкой и погода как раз под стать столь неприятному событию. Он принялся задумчиво перебирать сваленные в кучу на рабочем столе бумаги, чертежи, канцелярию, детали от каких-то механизмов и целую кучу того, чьё появление на столе оставалось для него загадкой. Он поднял старую записную книжку, видимо, упавшую с полки и хотел было поставить обратно, как вдруг из неё выскользнул небольшой листок бумаги и плавно опустился на пол. Крискас нагнулся было, чтобы поднять его и замер. С лежащей на полу фотографии на Крискаса глядел счастливым взглядом он сам, нежно обнимающий Ванессу в элегантном алом платье, выгодно подчёркивающем фигуру. В золотисто-розовых отблесках заходящего солнца казалось, что оба окружены сияющим ореолом. Крискас не мог отвести взгляд – эта красота и неподдельная радость слишком ярко контрастировали с той жалкой тенью беззаботного прошлого, оставшейся у него сейчас. Он хорошо помнил тот день, несмотря на то, что три года, прошедшие с тех пор, легли словно бездонная пропасть, разделившая его жизнь на "до" и "после". Он помнил, как они были счастливы вместе, как Ванесса строила планы на их совместное будущее, как мило смущалась от его подарков и комплиментов, хотя уж кто-кто, а она и раньше не была обделена мужским вниманием... У Крискаса было много девушек, многих из них он даже не помнит. Но Ванесса... она была единственной. Единственной, в любовь к которой он поверил. Поверил в то, что она для него не просто очередная красотка на одну ночь, а судьба. И Крискас верил, что и он для неё нечто большее, чем другие парни, ухаживавшие за ней. Какая глупость. Да, тогда он правда был счастлив, но причиной этого счастья являлась слепота – словно наивный ребёнок, он свято верил в то, что весь мир на его стороне и любого можно назвать другом. Ха. Крискас горько усмехнулся, вспоминая то время. Доверие – слишком ценная вещь, чтобы дарить кому-то, но в те времена он разбрасывался им направо и налево. И что теперь? Его лучший друг предал его, девушка забыла о нём и все те, кого он называл друзьями, кажется, вовсе ничего не заметили. И это ещё не самое худшее. Худшее было то, что он сам окончательно всё испортил. Крискас тяжело опустился на кровать и закрыл лицо руками, вцепившись металлическими пальцами в густую шерсть. Ветер за окном скулил, словно разделял его чувства. За последние месяцы он перестал узнавать самого себя. Он жил ложью. Лгал всем и, в первую очередь, себе. Лгал, что ему плевать, что ему не больно, что ему нравится собственная жестокость. И почти сумел убедить себя в этом, но какая-то частица его души всё равно твердила своё – Крискас жалел о том, что совершил. Он знал, что был слишком жесток. С Ванессой, с Броуком, да много с кем... так зачем он так упорно мучил тех, кого когда-то любил? Ответить было трудно. Это была даже не месть. Но что тогда? Скорее, бессознательная попытка доказать самому себе, что он не нуждается в тех, кто бросил его и больше не испытывает к ним ни капли привязанности. Он надеялся, что тогда точно не будет ни от кого зависеть и думал, что чужая боль поможет заглушить его собственную, даст чувство превосходства, контроля над ситуацией. Но ошибся. Когда первый прилив мстительности, обиды и злорадства прошёл, он лишь почувствовал себя окончательно опустошённым, хоть и старательно скрывал это от окружающих и самого себя под маской "клоуна-психопата". Крискас уже привык жить своим образом, не задумываясь о том, что скрывалось за ним. Он словно боялся дотрагиваться до скрытой под бинтами незаживающей раны, боясь разбередить её ещё больше, но одна единственная фотография моментально разрушила все преграды, которые он выстроил, чтобы отгородится от прошлого. В глазах защипало, дыхание невольно участилось и Крискас лёг на кровать, сжавшись и опустив уши, словно испуганный котёнок. Он крепко, до боли, зажмурил глаза, пытаясь не заплакать. Эмоции, которые он так долго подавлял, наконец прорвались наружу безудержным потоком. По телу пробежала дрожь, дыхание стало хриплым и прерывистым, а перед внутренним взором мелькали вперемешку образы счастливого прошлого и не столь приятного настоящего. Вот Ванесса в своём любимом алом платье с детским восторгом разглядывает громадный букет роз, подаренный Крискасом, и вот она же, в своём рабочем комбинезоне проклинает его, пытаясь скрыть слёзы, не желая показывать свою слабость тому, кого так ненавидит. Да, теперь она ненавит его, Крискас в этом не сомневался – он достаточно для этого сделал. Вспомнился Броук, с его всегда тихим, мягким голосом, в котором теперь почудился укор. И та жуткая карикатура на самого себя, в которую превратил его Крискас. Обхватив плечи руками он сжал их так, что хрустнули кости и он невольно зашипел от боли. Он ненавидел их – ненавидел всех, кому сам причинил боль. И так же сильно ненавидел себя. В глубине души Крискас даже жалел тех, кто пострадал от него, но в то же время отчаянно желал им смерти, так и не решившись убить самому. Не факт, что от этого ему станет легче, но они были живыми напоминаниями о его прошлом и его ошибках, вечно маячившие перед глазами. Словно призраки былого, теперь кажущегося нереальным счастья, существовали они, раз за разом заставляя вспоминать о том, что он потерял. Дыхание окончательно вышло из под контроля, тело тряслось, как в лихорадке, а сознание затуманивалось болью и паникой. Его захлестнула с головой, словно цунами, череда воспоминаний – страшных, мучительных, чужие крики и всхлипы смешивались с его собственными. Голова закружилась и Крискас начал медленно проваливаться куда-то в темноту, захлёбываясь в потоке образов и чувств, которые он так долго скрывал от самого себя. Наконец, он очнулся. Ещё долго Крискас лежал неподвижно, не имея ни сил, ни желания даже открыть глаза. Буря прошла, оставив лишь жуткую головную боль и ощущение мерзости. Мерзко было от самого себя: от собственных поступков и в то же время от собственной слабости. Всё-таки, он предатель. Такой же, как Прискас. Может, было бы лучше, если бы его оставили в криокамере? Впрочем, нет смысла думать о том, что уже прошло – Крискас решил поскорее присечь этот внутренний монолог, чувствуя, что ещё один сеанс самокопания сейчас просто не выдержит. Он медленно встал и, покачнувшись от лёгкого головокружения, опершись рукой о стену, поплёлся за аптечкой, взять обезболивающее, вместе с которым он, не глядя, проглотил несколько таблеток успокоительного. Но всё же, беда была в том, что душевную боль, в отличие от физической, до конца не заглушить никакими лекарствами.