голубые пустыни

я ложусь спать, и пустыня хоронит меня под своими горячими вековыми барханами.  нет, в общаге с недавнего времени и правда невозможно нормально уснуть: температура скачет, как трёхмесячный щенок лабрадора на поводке, и почему-то возникают подозрения, что дело тут вовсе не в настенном кондиционере. старшие на жару не жалуются — я завидую им из-за этого диссонанса между так себе условиями и бронебойным умиротворением: чжухон наверняка слушает своего обожаемого кендрика ламара, пока жуёт апельсиновые мармеладки и моет посуду, а минхёк собирает на полу лего небезызвестной белой совы, вероятно, потому что хочет стать мальчиком-который-выжил.  …а я лежу в пустыне. ворочаться можно сколько угодно; простыни сбиваются вбок и утягивают в бездонные воронки зыбучих песков — засыпая, переворачивая, отрезая от мира. спать или не спать. в сахаре или в гоби. призрачные вороньи перья перекрывают дыхательные пути — я отплёвываюсь и мечтаю забыть о том, что такое кислородное голодание.  где-то в глубине черепной коробки зарождается лёгкий гул — тревожный, но неопределённый, — и вскоре взрывает голову жужжащим рингтоном.  я в ужасе распахиваю глаза и бездумно пялюсь на имя абонента.  вот чёрт.  — ты как, малыш? — оглушающим шёпотом давят на меня по ту сторону провода: им, наверное, только что раздали телефоны. — я видел записи.  нужно было набрать ему после концерта, а мне не хватило сил — ни физических, ни моральных. чёрт.  — в порядке, хён, — хриплю я, желая запить чем-нибудь скребущее в горле чувство вины. — насколько может быть, я в порядке. хёнвон удовлетворённо мычит и замолкает на некоторое время, чем-то шурша возле самого динамика. я пытаюсь подавить встрепенувшуюся панику подсчётом овец — да-да, как будто мне пять и я готовлюсь заснуть после маминой сказки.  — ты звонил хосоку? — хёнвон кажется на редкость расслабленным, хотя в голосе проскальзывают несмелые ноты напряжения и беспокойства.  и вот оно.  — да, — тут же почти с вызовом отвечаю я: только не показать ему, что чувствуешь себя слабаком. особенно ему. — у него вышел альбом, и вообще…   — знаю, я тоже с ним на связи, — перебивает хёнвон, и его голос вдруг едва заметно смягчается. — и он по-прежнему переживает за тебя, чангюн-а. просто… будь осторожен, ладно? пустыня немного отступает, но она уже оставила на мне свой обжигающий след. в животе свербит ощущение, что надо было вернуться в дюны и пролежать там до скончания ночи.  — и насчёт кихёна… она лишь шире раскрывает пасть и заглатывает меня целиком.  я вспоминаю искусанные губы хёну, скрип паркета и трепещущий прозрачный тюль в комнате хёнвона.  — при всём уважении, хён, — шиплю я ему в трубку, — но не моё дело, кто с кем и в каких углах сосётся, и не твоё, ясно? — уймись, малыш, — жёстко обрывает он, как ни странно, даже не реагируя на мой грубый выпад. — я всего-то предупреждаю тебя о возможных последствиях. не хочу, чтобы ты или кто-нибудь ещё пострадал.  раздражение сдувается внутри, как луна в течение месяца, в конце которого о ней напоминает лишь маленький серебристый коготок.  — прости, хён.  тот едва слышно вздыхает:  — постарайся уснуть, чангюн-а. и держись там.  и завершает звонок. чёрные перья забивают мне лёгкие, овцы предают меня так, будто давно уже собирались.  а утром кихён трогает мою наполовину обритую голову.  — зачем ты прямо на сцене? — ворчит он, медленно перебирая пряди и взъерошивая их в другую сторону.  — на эмоциях, наверное, — я заполняю паузу зевком, не решаясь сказать ему, что это был акт отчаяния: отрежь себе волосы, чтобы точно знать, что обратно ты уже не вернёшься.  кихён делает вид, что верит мне, а я не могу предложить ему ничего другого. по привычке бессознательно надеюсь на то, что наши тонкие-звонкие отношения сделают этот вибрирующий рывок, с которого начиналась старая добрая shoot out, и как-нибудь сбалансируют содержимое. зря, конечно. кихён оглядывает мою комнату так, словно не бывал здесь миллион раз, не видел этих плотных штор, заслоняющих солнечный свет и вид с улицы, не заворачивался в простыни, добровольно закапываясь в их бескрайние пески, не смотрел в потолок, исследуя тёмные пятна, как будто это лунные кратеры, и представляя себя, очевидно, нилом армстронгом.  — в первый месяц… будет тяжело, — наконец выдыхает он, сцепляя пальцы в замок. — потом… тоже будет, но иначе.   спросонья я хочу перегрызть глотку этой его нерешительности и всему тому, что даже в теории может причинить ему боль. (хотя тогда придётся перегрызть глотку самому себе.) смотрю ему в сгиб локтей, за шиворот серой толстовки, сквозь виски по касательной. выступы кихёна никуда не ушли, только чуть чаще мечется взгляд и прикосновения как будто боязливее. как будто не было всех этих лет. как будто я не был ребёнком, который заделался хвостиком для своего не-самого-старшего-хёна. как будто не было чудовищной толпы, ровно поделённой между любовью и ненавистью. как будто… кихён по привычке хватается кончиками пальцев за левое ухо — и всё кажется прежним.  — чангюни? жар из груди переползает почему-то сначала на плечи, потом тонким платком обвивает горло и устремляется к лицу, и… нет, только не туда. я не справлюсь с приливом очередного желания сгрести его в охапку и не отпускать больше никогда.  вороны в моей голове разучивают новый гимн грядущего провала.  — тебе не нужно никому ничего доказывать, ты ведь знаешь? тем более ничего не нужно доказывать мне. понял меня? кихён думает, что всё ещё может мной командовать, но это даже забавно — на самом деле, теперь настала моя очередь о нём заботиться, нравится ему или нет. в те несколько недель, пока я остаюсь в общаге — хотя у группы по обыкновению сумасшедший график, в том числе из-за выхода growing pains, — я не отойду от него дальше, чем на пять шагов. пусть читает нотации, пусть сорит своими фигурками динозавров, пусть при малейшей опасности отдёргивает холодные руки, пусть сердится, пусть, пусть, пусть.  ведь всё равно есть кое-что важнее пустыни.  кихён, видимо, ждёт от меня ответа или хотя бы утвердительного кивка и, не дождавшись, опять вздыхает и встаёт с кровати. я пугаюсь этого и молниеносным движением хватаю его за запястья, крепко сжимаю, не давая вырваться.  — эй, я никуда не ухожу, — его грустная улыбка спускается ко мне сверху, как знамение, — просто хочу помочь тебе сбрить остальное.  он указывает на мой залихватский пробор, но я только тяну его ближе. утыкаюсь лицом ему в живот и зачем-то думаю о всякой посторонней ерунде: как хёну завывает ветром в трубах, потом завывает в дýше — его бульвар разбитых грёз пропадает в стоке вместе с водой и дневной усталостью; как чжухон, сияя ямочками, наворачивает круги и спорит с отцом по телефону; как хосок, когда ещё жил здесь, вечно забывал выключить в гостиной свет; как хёнвон по лучшей традиции на мой день рождения упивается в хлам, а позже лезет обниматься; как минхёк с драматичными воплями обжигается о противень с пиццей; как кихён… как он снова и снова ложится спать в пустыне, не подозревая, что однажды это его убьёт.  вообще-то, на ум приходит сравнение с лётчиком экзюпери, но сам кихён всегда больше любил мифы. например, по какой-то причине в нём крайне откликается история об орфее — он часами сидит и подбирает аккорды для одного-единственного такта: может, его прельщает идея абсолютного искусства. ведь, в конечном итоге, мы все — те, кто держит в руках звёздную лиру — спускаемся в аид каждый раз, когда хотим поделиться с людьми созидающей энергией.  с другой стороны… это риск утраты, борьба между молчанием и словом. хрупкость гибкости. два дня в одном. голубая луна. хочется пересмотреть «смурфиков», но чжухон будет ржать, а минхёк даже не заступится.  кихён приводит меня в чувство тем, что вновь гладит по волосам.  иногда воспоминания наваливаются одним тяжёлым снежным комом, но с кихёном в принципе не то чтобы было легко.  с ним никогда, чёрт возьми, не было легко.  я усаживаю его обратно рядом с собой, склоняюсь ближе к его лицу, и он смотрит на меня своими огромными глазами, я прислоняюсь носом к его виску и дышу не раскалённой золой, а странно знакомой изморозью; синий туман застилает мне мозг, вода шумит в трубах, и хёнвон щурится на нас из тёмного угла.  я посылаю его нахер.  — хён… ки-хён, — не знаю, что происходит с моим голосом, когда я зову его по имени. — ты думаешь о чём-нибудь, перед тем как уснуть? он чуть шевелится, укладывая подбородок мне на плечо, ищет удобное положение вокруг моего замершего тела, убаюкивает ворон и овец в моей голове, постепенно, по одной кости, по одному позвонку прирастает ко мне, привязывает так, чтобы никто не смог нас разъединить.  даже мы сами.  — когда я ложусь спать, пустыня хоронит меня под своими ледяными вековыми айсбергами.  кихён — чёрное перо у меня в носоглотке. кихён — песок под моими веками. кихён — овечья шерсть. кихён — самый большой кратер на обратной стороне луны.  «каждое мгновение, проведённое с тобой, было таким красивым».  а искусственный снег, падающий нам на головы, казался таким настоящим.  я слепо мажу губами по его шее: — значит, сегодня ты спишь в австралии, а я в гренландии. между нами пять сантиметров, так что получаются голубые пустыни. чушь какая-то.  кихён улыбается чуть менее грустно, чем в прошлый раз. он накрывает нас остывшей простынёй и намертво обвивает меня руками.  и становится моим оазисом.