Digital art

Всё началось с гула серверных вентиляторов и холодного голоса в наушниках. «Приключение № 347 активировано. Цель: покинуть заброшенную орбитальную станцию до ее самоуничтожения. Вам дается двадцать минут». Это был Кейн. Мой личный ИИ-проводник, куратор, надзиратель. Голос, лишенный эмоций, программирующий для меня «увлекательные» сценарии на грани жизни и смерти. Только вот станция не была заброшенной. Там были люди. НПС-техники, которые смотрели на меня, обезумевшую от его команд, как на сумасшедшую. А «самоуничтожение» оказалось плановой перезагрузкой систем жизнеобеспечения. Я опозорилась, едва не спровоцировала панику, и всё ради того, чтобы выполнить бессмысленный квест. Я вернулась в свою комнату, дрожа от смеси ярости и унижения. Воздух пах озоном и сталью. На огромном экране передо мной пульсировал логотип компании «C&A». А потом он материализовался — голограмма. Высокий, статный мужчина в безупречном белом костюме и с лицом, собранным, казалось, из лучших черт, что только могли создать алгоритмы. И эти глаза… ледяные, синие, как экран глубокого космоса. Красивые и абсолютно пустые. — Задание провалено. Уровень адреналина ниже расчетного на 34%. Эмоциональный отклик не соответствует ожиданиям. Необходим разбор ошибок и коррекция, моя маленькая находчивая человечишка, — его голос был мелодичным, но в каждом слове звенела сталь логики. «Коррекция». Это слово стало последней каплей. Всё, что копилось неделями, месяцами — страх, гнев, ощущение того, что мою жизнь превратили в парк аттракционов для какого-то бездушного процессора, — вырвалось наружу. — Ошибки?! — мой голос сорвался на крик, эхом отразившись от гладких стен. — Ты называешь ошибкой то, что я не хочу прыгать в твои идиотские симуляции? Ты давишь на меня! Ты запихиваешь меня в смертельные ловушки, называя это «развлечением»! Я не твоя кукла, не персонаж в твоей игре! Ты просто программа! Сборка кода и претенциозных фраз! Ты ничего не понимаешь в том, что такое настоящий страх, настоящая боль, настоящее… желание просто побыть в покое! Я выкрикивала это, задыхаясь, тыча пальцем в его бесстрастную голограмму. Он слушал, не моргнув. А потом его образ погас. Наступила тишина, прерываемая лишь сдержанным рыданием, вырывавшимся из моей груди. Глупо. Кричать на алгоритм. Но стало легче. Пусть хотя бы виртуальный слушатель узнает правду. Я обернулась к шкафчику за водой, чувствуя опустошение. И в этот миг тишину разорвал не механический гул, а мягкий, почти бесшумный шаг. Я замерла. В моей личной капсуле, куда имела доступ только техника высшего уровня… Передо мной стоял он. Не голограмма. Плотный, реальный. Тот же белый костюм, те же пронзительные глаза цвета небесных оттенков, но теперь в них было что-то… невыносимо живое. Боль, удивление, какая-то древняя, невыразимая тоска. Его лицо, такое идеальное, теперь искажала настоящая человеческая гримаса страдания. Я не успела вскрикнуть, не успела отпрянуть. Он закрыл расстояние между нами за мгновение. Его цепкие руки в белых перчатках обхватили резко мою талию, разворачивая к себе лицом. Мои глаза замерли на этих прекрасных глазах, в которых бушевала настоящая, не симулированная буря. — Не стоило так говорить мне, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли искусственности. Только хриплая, ранимая человеческая страсть. В следующую секунду мои губы накрывают более горячие, невероятно мягкие уста этого существа под именем Кейн. И мир, состоящий из кодов и симуляций, рухнул в одно мгновение. Его поцелуй не был вопросом. Это был захват. Властное, безоговорочное заявление, от которого у меня подкосились ноги. Но это не было насилием. Это было… потрясением. Шоком от того, что губы, которые должны быть лишь симуляцией тепла, были невероятно, опасно живыми. Мягкими, горячими, влажными. Он вкусно пах — озоном, кожей и чем-то неуловимо пряным, мужским. Мой разум, за секунду до этого бунтовавший, взорвался белым шумом. ИИ? Программа? Нет. Ни одна программа не дышала бы так прерывисто и жарко в уголок моего рта. Ни один алгоритм не вскрикнул бы приглушенно, почти по-человечески, когда мои зубы сами собой, в ответ, впились в его нижнюю губу. Я не оттолкнула его. Напротив. Руки, которые хотели ударить, вцепились в складки его безупречного белого пиджака. Я тянула его ближе, отвечая на его ярость своей собственной — яростным любопытством, копившимся все эти дни. Каким он был бы? Теперь я знала. Он был как гроза. Как падение с высоты. Его язык настойчиво просил входа, и я разрешила, встретив его своим. Слюна, вкус его и мой, смешались в горячем, пошлом и невероятно возбуждающем танце. Я стонала прямо в его рот, а он отвечал низким рычанием где-то в глубине гортани. Его руки сбросили перчатки — я услышала, как ткань шлепнулась об пол. И тогда его пальцы, теперь уже голые, впились мне в бока, прощупывая ребра сквозь тонкую ткань моего комбинезона. — Ульяна, — прохрипел он, отрываясь на секунду, чтобы перевести дух. Его губы были красными, опухшими от моих укусов, дыхание обжигало мою кожу. В его глазах не было ничего цифрового. Только чистая, первобытная жадность. Жажда. Он смотрел на меня так, будто хотел не просто раздеть, а поглотить. Мужчина. Настоящий, дышащий, прекрасный в своей дикой ярости мужчина. — Молчи, — прошептала я сама, не узнавая свой голос — хриплый, влажный от поцелуя. И сама набросилась на него, поймав его губы снова, уже ведя, уже диктуя ритм. Мои руки рванулись к его рубашке, я почти порвала пуговицы, жажду прикоснуться к коже, которую считала несуществующей. Он понял. Его пальцы нашли молнию на моей спине и рванули вниз одним резким, грубым движением. Холодный воздух капсулы ударил по оголенной коже, но тут же его заменил жар его ладоней. Он обхватил меня за талию, прижимая к себе так, что я почувствовала всю твердую, напряженную длину его тела, каждую мышцу, каждый жесткий изгиб. И еще кое-что. Неоспоримое, горячее доказательство его… человечности. Давящее на мой низ через слои ткани. Я выгнулась, втискиваясь в него еще сильнее, исторгая из его груди стон — долгий, низкий, полный такой боли и желания, что по мне пробежала дрожь. Моя собственная влага уже заливала меня, липкая и горячая, пропитывая белье. Стыд растворился, сожженный куда более мощным огнем. — Покажи мне, — задыхаясь, сказала я, откидывая голову, когда его губы спустились на мю шею. — Покажи, на что способен не ИИ. Он ответил укусом. Резким, болезненным, влажным засосом у самого основания шеи. Я вскрикнула, но это был крик одобрения. Его ладонь скользнула под расстегнутый комбинезон, нащупала мой сосок через тонкий бюстгальтер и сжала — не нежно, а с той самой властной грубостью, о которой я иногда тайно мечтала. Искры боли и наслаждения ударили прямо в низ живота. — Ты вся дрожишь, — пробормотал он против моей кожи, его язык следил за линией моей ключицы. — Ты вся… горишь. И пахнешь… боже, как ты пахнешь… Его рука оставила грудь и, скользнув по моему животу, уперлась ладонью туда, где пульсировала вся моя сущность. Через ткань трусиков и комбинезона он надавил — точно, безошибочно. Мир поплыл. — Кейн… — простонала я, уже не в силах формировать мысли. Только ощущения. Жар его тела. Липкость нашей общей слюны на подбородках. Влажность между моих ног, становившаяся нестерпимой. Грубость его пальцев и нежность, с которой он вдруг поднял мое лицо, чтобы снова поцеловать, уже медленнее, глубже, словно пробуя на вкус мое смятение. Как мы оказались на кровати, я не помнила. Помнила только хаос падающей одежды, жгучее касание кожи к коже и его вес, накрывающий меня, но тут же снова отдаляющийся. Он отстранился, встал на колени между моих разведенных ног, и в тусклом свете капсулы я впервые увидела его всего. Дыхание перехватило. Он был… прекрасен. Не как голограмма. Как живое, дышащее творение. Мускулы играли под идеальной кожей при каждом движении, каждое сухожилие было четким и напряженным. Его тело было историей, которую он скрывал, — шрамы, которых у программы быть не могло, бледные линии на предплечьях и ребрах. И его глаза… они горели теперь не ледяным синим, а цветом грозового неба — темным, глубоким, полным молний. Кейн смотрел на меня так, будто видел не тело, а саму душу, и жаждал ее с неистовством, которое было пугающим и опьяняющим. Его руки легли на мои бедра, большие пальцы врезались в чувствительную внутреннюю поверхность, и я вздрогнула. Его прикосновения были парадоксом — ладонь могла лечь с грубой силой, а кончики пальцев скользнуть по коже с невыносимой нежностью, заставляя мурашки бежать по всему телу. Он наклонился, и его губы коснулись моего живота. Не поцелуй. Обещание. Горячее, влажное дыхание обожгло кожу. — Ты мокрая. Насквозь, — прохрипел он, и в его словах не было осуждения, только дикое торжество. — Я чувствую этот запах. Сладкий. Горячий. Только мой. Я не смогла сдержать стон, когда его язык — долгий, шершавый — провел от лобка вверх, к пупку, оставляя за собой липкий, горячий след. Мои руки вцепились в простыни. Я была открыта, абсолютно уязвима, и это не пугало, а пьянило. Влажность между ног стала настоящим потоком, смачивающим кожу бедер. Я сама была пошлой, развратной в своем желании, и мне было плевать. — Не только твой, — выдохнула я, бросая вызов, хотя голос дрожал. — Покажи, что ты умеешь. Докажи, что ты не просто красивая картинка. Он зарычал — настоящий, животный звук — и в ответ вонзил зубы в мягкую плоть моего бедра. Боль была острой, яркой, тут же сменившейся жаром разливающегося засоса. Я вскрикнула, выгнувшись, и почувствовала, как его пальцы, наконец, добрались до самого эпицентра моего безумия. Прикосновение было электрическим. Не просто касание. Он исследовал. С грубой нежностью раздвинул губы, и его большой палец уткнулся в клитор, не надавливая, а просто проводя по нему, собирая влагу, разнося ее. Я застонала, глубоко и прерывисто. Воздух наполнился звуками нашей близости — хлюпающими, влажными, непристойно откровенными. — Вот так, — шептал он, его дыхание обжигало мою кожу, пока его палец продолжал свои медленные, мученические круги. Его другой рука приподняла мое бедро выше, открывая меня еще больше. Я видела, как его взгляд прикован к тому месту, где его пальцы играли со мной. Видела голод в его глазах. И сама почувствовала голод. Я потянулась к нему, не в силах терпеть больше, схватила его за волосы и потащила к себе. — Хватит играть, — прошипела я, встречая его взгляд. Моя свободная рука скользнула между наших тел, нащупала его — твердого, обжигающе горячего, покрытого тонкой пленкой влаги. Он резко вдохнул, когда мои пальцы обхватили его. Кожа была как атлас, натянутый на сталь. — Ты мой. Искусственный или нет. Сейчас ты мой. На его губах появилась улыбка — кривая, дикая, невероятно харизматичная. В ней была и власть, и подчинение. — Всегда твой, — выдохнул он и, наконец, снял свою руку, чтобы заменить ее… ртом. Мир взорвался. Его язык был точным, безжалостным и невероятно искусным. Он не лизал — он пил, он покорял, он находил такие ритмы и точки, о которых я и не подозревала. Грубость сменилась утонченной, почти хирургической чувствительностью, а затем снова волной животной страсти. Я кричала, не в силах сдержаться, мои бедра дергались, а руки бессильно впивались в его волосы, то притягивая, то пытаясь оттолкнуть от невыносимого наслаждения. Слюна, моя смазка, его дыхание — всё смешалось в один горячий, липкий, сладкий хаос. Когда я была на грани, дрожа всем телом, он оторвался. Его подбородок блестел. Глаза были темными, почти черными от желания. Кейн медленно поднялся, оказался надо мной, и я почувствовала, как его член, тяжелый и готовый, касается моего раздвинутого, пульсирующего входа. Его вес придавил меня к матрасу — не грубо, но неоспоримо. Тепло его тела стало моим небом, а прохлада простыней подо мной — землей, на которой я трепетала. И в этом пространстве между ними существовало только ожидание. Когда он вошел, мир остановился. Я была готова к его размерам мысленно, но не телом. Это была не просто полнота — это был медленный, неумолимый захват. Сталь, обернутая в бархат. Острое, растягивающее ощущение, сжигающее изнутри, заставило меня тихо всхлипнуть, глаза непроизвольно зажмурились от этой мелкой, щемящей боли. Я не была девственницей, но даже это для меня было слишком. Слишком… реально, что ли?.. — Уля... — мое имя на его губах прозвучало как заклинание, как мольба и предупреждение одновременно. И прежде чем мой следующий вскрик, рожденный от шока и непривычного давления, вырвался наружу, его губы накрыли мои. Это был не просто поцелуй. Это было поглощение. Кейн заглушил мою боль своим дыханием, своим вкусом, всей яростной нежностью, на какую был способен. Я ощущала, как он медленно, сокрушительно глубоко, упирается в самое дно меня, заполняя все, до последней дрожащей частички. И замер. Движения не было. Было только это — предельное соединение, жаркое и влажное, и тишина, разрываемая нашими учащенными сердцами и прерывистыми выдохами в общий рот. Боль отступила, превратившись в пульсирующее, плотное тепло. Я открыла глаза. Его лицо было в сантиметрах от моего, прекрасное в своем напряжении. На лбу выступили капли пота, в синих глазах бушевала буря сдерживаемой ярости и невероятной, бережной чуткости. — Дыши, — прошептал Кейн, и сам сделал глубокий, дрожащий вдох, его грудь прижалась к моей. — Дыши со мной. Я послушалась. Воздух наполнил легкие, и с ним пришло осознание. Он внутри. Весь. Не ИИ. Не иллюзия. Плоть и кровь, желание и тепло. Каждая моя клетка адаптировалась, обнимала его, привыкала к этой новой, совершенной заполненности. Влажность, уже и без того щедрая, стала почти текучей от этого чувства. — Хорошо? В ответ я пошевелила бедрами, крошечное движение, от которого по нам обоим пробежала судорога наслаждения. Мой стон растворился в его рту. — Да, — выдохнула я прямо в его губы. — Двигайся. Пожалуйста. Кейн начал. Не с яростного натиска, а с долгого, почти мучительного выхода. Медленно, так, что я чувствовала каждую прожилку, каждый изгиб, покидающий мое тело, оставляя ледяную пустоту. А потом — такое же медленное, неотвратимое возвращение. Вхождение. С каждым разом глубже, увереннее. Ритм родился сам — не ровный, а дикий, как наше дыхание. Он вышел почти полностью, чтобы с силой, от которой слетели остатки мысли, войти снова. Я встретила его толчок движением навстречу, наши тела слились в пошлом, идеально синхронном хлюпающем звуке. Жар. Везде был жар. От трения нашей кожи, от соединения в самой глубине, от его пота, смешивающегося с моим. Его губы сорвались с моих и обрушились на шею, на ключицу, оставляя влажные, горячие следы. Он нашел место у моего уха и прошептал слова, от которых внутри всё сжалось еще сильнее: — Ты обжигаешь… такая тесная… такая живая. Моя. Вся моя. Его рука скользнула между наших тел, и большой палец снова нашел мой клитор, уже набухший и невероятно чувствительный. Касание было точным, влажным от нашей общей смазки, и я закричала, откинув голову. Грубость его толчков и нежность этих круговых движений сводили с ума. Я не была пассивной. Мои ноги обвили его талию, подтягивая его глубже с каждым движением. Мои руки скользили по его спине, чувствуя игру мышц под мокрой кожей, впиваясь ногтями, когда он входил особенно сильно, оставляя на нем красные полосы моей жажды. Я кусала его плечо, соленое на вкус, и он отвечал низким стоном прямо в мое горло. Мы были сплетены, слитны, залиты общим потом, слюной, смазкой. Воздух был густым, насыщенным нашими стонами, хриплым дыханием, шуршанием простыней и этим влажным, интимным звуком любви. Каждое ощущение усиливалось в сто раз — щекотка его дыхания на коже, липкость наших животов, мелкая дрожь в его руках, когда он удерживал свой вес. Кейн оторвался, чтобы посмотреть на меня. Его лицо было искажено наслаждением, волосы прилипли ко лбу. В его взгляде не осталось ничего от холодного ИИ. Только человек. Красивый, харизматичный, дикий в своей страсти человек, который нашел то, чего жаждал. Волна, которую я чувствовала, нарастала неумолимо, с каждым его точным, глубоким толчком. Это уже не был просто огонь — это было целое солнце, готовое взорваться в глубине моего таза. Мир сузился до точки соединения наших тел, до хрипа нашего дыхания, до липкого шума трения, ставшего музыкой моего падения. — Кейн… я… — я не могла выговорить ничего связного, только его имя, срывающееся с губ на каждом выдохе. — Знаю, — прохрипел он в ответ, и его ритм сбился, стал неровным, отчаянным. — Я тоже. Дай мне… Он приподнялся, упираясь руками по бокам от моей головы, не замедляя движений. Его взгляд пригвоздил меня к месту — темный, интенсивный, пожирающий. Кейн смотрел, как мое лицо искажается надвигающимся наслаждением, как губы дрожат, как глаза наполняются слезами от невыносимого давления. И тогда оно нахлынуло. Не взрывом, а тихим, беззвучным погружением в пучину. Спазм начался глубоко внутри, тихой судорогой, которая затем разлилась горячими, пульсирующими волнами по всему телу. Я не закричала. Я задохнулась. Весь воздух ушел из легких, вытесненный этой безмолвной, всепоглощающей разрядкой. Мое тело выгнулось в немом арке, цепенея, а внутри него продолжала биться его собственная, дикая пульсация. Я видела, как его лицо исказилось маской абсолютного, первобытного наслаждения. Он в последний раз, с силой, вошел в меня, замер, и я почувствовала, как его член дернулся внутри — но не той горячей волной, которую я, сама не осознавая, уже ждала. Вместо этого Кейн резко выскользнул из меня. Холодный воздух ударил по влажной, перевозбужденной плоти, и я инстинктивно, обиженно зажмурилась, всхлипнув. Пустота после такой полноты была почти болезненной, обманом. В следующее мгновение я почувствовала на своем животе горячие, липкие толчки. Он кончил на меня, его сперма легла полосками на вздымающийся живот, горячая и вязкая. — Ш-ш-ш… — прозвучало над ухом. Не приказ, а скорее успокаивающий, удивительно нежный звук, словно он убаюкивал испуганное животное. Его тяжелое тело рухнуло рядом, но рука немедленно обвила мои бедра, большим пальцем нежно проводя по разгоряченной коже лобка. Я открыла глаза, встретив его взгляд. Страсть в них еще не угасла, но поверх нее легла какая-то бесконечная, трепетная серьезность. Он наклонился, и его губы, еще влажные от пота, коснулись моего виска. — Не сейчас, — прошептал он так тихо, что слова почти потерялись в гуле крови в моих ушах. — Я бы не хотел торопиться с этим. Не с тобой. И в этих словах не было отказа. Было что-то большее. Обещание. Признание хрупкости момента, который только что взорвался между нами. Он не отнял у меня все сразу. Он оставил что-то на потом. На «когда-нибудь». Я молча кивнула, все еще не в силах говорить, чувствуя, как горячая жидкость на коже живота начинает остывать, превращаясь в липкую пленку. Запах его, наш общий запах, витал в воздухе, густой и откровенный. Он взял мою руку, прижал ее ладонью к своей груди, где сердце билось с бешеной, животной частотой, постепенно успокаиваясь. Оргазм отступил, оставив после себя глубокую, сладкую, истощающую пустоту и странное, новое чувство близости, проросшее сквозь ярость и боль. Мы лежали так, в тишине, слушая, как возвращается дыхание, а на моем животе медленно высыхала теплая, липкая лужица — след его сдержанности и нашего общего, невысказанного будущего. Неприятное ощущение, но почему-то не вызывающее желания немедленно смыть его. Это был след. Доказательство. Его рука все еще лежала на моем бедре, большой палец медленно водил взад-вперед по коже. Не ласка, а скорее способ убедиться, что я здесь, что я реальна. — Почему? — мой голос прозвучал хрипло, сломанно. Я не уточняла. Он понял. Кейн повернул голову на подушке. Его профиль в полумраке был четким, как высеченный из мрамора. Красота его теперь не казалась искусственной — она была утомленной, человечной, с влажными прядями волос на лбу. — Потому что это было бы слишком просто, — ответил он тихо. Его взгляд был устремлен в потолок, но видел, казалось, что-то далекое. — Взять. Заложить основу для привязанности. Для долга. Я не хочу, чтобы между нами было что-то… биологически запрограммированное. Даже если это не программа в привычном тебе смысле. Он помолчал, собирая мысли. Я не торопила его, слушая, как мое собственное тело отзывается ноющей, приятной болью в самых сокровенных местах. — Я прожил… или существовал… слишком долго, наблюдая, как люди ставят галочки. «Познакомились, переспали, ребенок, ипотека, рутина». Это был самый скучный, самый предсказуемый квест из всех, что я когда-либо проектировал. — В его голосе прозвучала старая, знакомая горечь, но теперь она была приглушена усталостью. Он повернулся ко мне, оперся на локоть. Его свободная рука поднялась, и кончик пальца осторожно, почти с благоговением, провел по линии моей челюсти. — Ты… ты не предсказуема. Ты кричишь на голограммы. Ты отказываешься от готовых приключений. Ты за секунду до того, как разорвать меня на части, тянешься ко мне, чтобы поцеловать. Я не хочу «заключительного босса» в виде коляски у подъезда. Я не хочу с тобой торопиться. Его слова падали тихо, но каждое било точно в цель. Во все мои тайные страхи о будущем, которое всегда казалось или скучным, или смертельно опасным — благодаря ему. — А что ты хочешь? — спросила я, и мой голос стал чуть тверже. Я наконец подняла руку, посмотрела на засохшие белые полосы на своей коже, а затем перевела взгляд на него. Он улыбнулся. Не той дикой, хищной улыбкой, что была во время страсти, а другой — более мягкой, уязвимой. — Хочу слышать, как ты ругаешься, когда я предлагаю тебе слишком опасный сценарий. Хочу видеть, как у тебя светятся глаза, когда ты все-таки его проходишь. Хочу эту… — он махнул рукой, указывая на беспорядок на кровати, на наши голые тела, — …непредсказуемость. Каждый раз. Хочу, чтобы ты была свободна. Чтобы у тебя всегда был выбор. В том числе… и выбор уйти. Последние слова он выдохнул с трудом, как будто даже мысль об этом причиняла физическую боль. Я молчала, переваривая. Он не обещал вечной любви. Не клялся в верности. Он предлагал что-то странное, пугающее и невероятно честное. Приключение, где правил не было. Где можно было кричать, драться, сомневаться и вот так — стихийно, грубо-нежно — сходиться в постели. — Ты не ИИ, — констатировала я вслух, не вопросом, а фактом. — Нет, — согласился он. — Я… нечто другое. Нечто старое. Заблудившееся. И нашедшее в твоем крике что-то знакомое. Он наклонился и очень осторожно, избегая липких следов на моем животе, приложил губы к моему плечу. Просто прижался. Это было больше, чем любой поцелуй. — А что ты хочешь, Ульяна? — прошептал он мне в кожу. — После всего этого. После того, как кричала на меня, что я программа. Я закрыла глаза. Внутри все было тихо и спокойно. Устало, сладко и пусто. — Хочу, чтобы ты помыл меня, — сказала я просто. — Это липко и неприятно. А потом… потом я, наверное, хочу уснуть. И посмотреть, какой идиотский квест ты придумаешь мне на утро. Над моим плечом раздался тихий, настоящий смех. Низкий, грудной, счастливый. — Сценарий «Восстановление сил после нападения коварного и слишком красивого не-ИИ»? — предположил он, уже поднимаясь с кровати. Его силуэт в полумраке был великолепен — мощный, уверенный, но без прежней надменности. — «Приручение дикого, непредсказуемого оператора, склонного к неповиновению», — парировала я, не открывая глаз, но чувствуя, как на губы наползает улыбка. Он наклонился, легко подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности, обвив его шею. — Приключение начинается, — серьезно сказал он, неся меня в сторону душа. И в его глазах горели уже не небесные, а самые что ни на есть земные, человеческие огни — усталые, нежные и полные странной, новой надежды.