Колыбельная для души

Вечер в квартире Макса пах мёдом. Не приторно, а уютно — на кухне стояла открытая баночка с липовым лакомством, и её сладкий, летний дух смешивается с запахом нагретого дерева и чистого хлопка. Пожарный только что накормил Киру тёплыми оладьями, и тот теперь лежал на животе на широком диване, сытый, ленивый и весь расплавленный, как сам тот золотой сироп. Шустов сидел на полу рядом, прислонившись спиной к дивану. Он водил ладонью по Кириной спине через тонкую ткань футболки, чувствуя под пальцами каждый позвонок. — Ну что, князь, сахарком заплыл? — его голос был тёплым и хрипловатым от недавнего чая. — Совсем как кисель стал. Гречкин что-то сонно пробормотал в ответ, уткнувшись лицом в подушку. Макс видел, как тот полностью расслабился, и в этой расслабленности была та детская доверчивость, которую Кира так редко позволял себе показывать. И Макс решил, что сегодня тот заслуживает чего-то особенного. Он наклонился и начал целовать его поясницу, мягко, своими чуть шершавыми губами. Потом помог ему приподнять бёдра, подложив подушку. Сонный Кира лишь покорно вздохнул. — Сегодня, солнце, попробуем мёд не только снаружи, но и внутри, — прошептал Макс, и в его голосе не было ни пошлости, ни игры. Была только тёплая, серьёзная нежность. — Только, чур, не щипаться. Мёд он целебный, антисептик. Полечим тебя. Пожарный набрал на палец немного того же липового мёда, согрел его дыханием и начал подготовку — бесконечно медленно, с той же неторопливой тщательностью, с какой разводит костёр в сыром лесу. Его пальцы, сильные и такие бережные, открывали путь, растягивая, как будто уговаривая каждую мышцу. — Вот так...Расслабься... — бормотал он, и его дыхание обжигало Кирину кожу. — Всё у нас мирно, всё по-хорошему... Завершив подготовку, Макс снова набрал мёда, уже на кончик языка, и склонился. Первое прикосновение было похоже на прикосновение лепестка. Гречкин вздрогнул, но не отпрянул — от неожиданности, от странной, новой нежности. — Тсс, Кирюш, это же просто я... — успокоил его Макс и продолжил. Он ласкал медленно, почти благоговейно. Исследовал. Не торопился, изучая каждую реакцию, каждую дрожь под своими губами. Сладкий вкус мёда смешивался с другим, чистым, солоноватым вкусом — вкусом самой интимной доверчивости. И тут Кира начал стонать. Но это были не сдавленные страстные звуки. Это были тихие, радостные, почти удивлённые всхлипывания, похожие на то, как щебечут птенцы в гнезде. — Макс... — выдыхал он, и в его голосе звенела чистая, ничем не затемнённая радость. — Боже...Как так...Так хорошо...Макс...Родной... Макс, услышав это, ответил губами, ещё глубже погружаясь в ласку, а рукой поглаживая его бок. — Вот так, хороший мой... — приговаривал он между касаниями. — Радуйся...Радуйся на здоровье...Твоя радость — моя награда...Какой же ты...Сладкий...Вкуснее любого мёда...Весь мой... Кира лепетал, захлёбываясь ощущениями и нежностью: — Спасибо...Макс, миленький, спасибо...Я тебя так...Так люблю... Этот поток слов, чистых и искренних, как родниковая вода, переполнил Шустова до краёв. Он продолжал, пока мальчишка не затих, не обмяк полностью, изнеможённый от непривычного, сладкого блаженства. Потом пожарный поднялся, взял его на руки — лёгкого, безвольного, доверчиво повисшего у него на шее — и отнёс в спальню, на их большую кровать. Он уложил его, сам прилёг рядом и начал качать, обняв, как качают самых маленьких. И запел. Его голос, чуть хриплый, но чистый и удивительно тёплый, заполнил темноту. Он пел старинные, глубокие колыбельные, те, что пела, наверное, его бабушка где-то в деревенском доме. Про берёзку, про кота, про сон-дремоту. Его голос был похож на медленный, тягучий мёд, который заливает душу покоем.